— Фиктивный брак, самый легкодоступный вариант на сегодня. Приличная интеллигентная семья. Дети поженились, старик остался один в своем доме. Женим его на твоей знакомой, и все лады. А потом дарственная и развод. Только надо учесть, он много запросит.

— Запросит — дадим. — Шибаев никогда не рядился, или платил или посылал подальше. Сегодня компаньоны его пойдут в сауну, а он пойдет к Ирме и порадует ее Измайловом, она будет смеяться: «Где уж нам уж выйти замуж!» — Жду твоих сообщений, Миша, к первому февраля.

Когда они вышли из цеха, Гриша Голубь, стоя возле своего «Москвича», отвечал Васе на вопрос, что можно купить на сто тысяч, небрежно, со знаем дела уточнял:

— С бассейном во дворе, выложен голубой импортной плиткой, но главное, в нем волнообразователь из Штатов. А в самом доме — фонтан в гостиной.

— Фонта-ан? — переспросил Вася. — С водой?

— Разумеется. Не такой, конечно, как перед горисполкомом свищет.

— Знаю — «Слёзы Каратаса».

— Да? Не слышал. Нет, не такой, гораздо миниатюрнее, и не по бедности, а для соразмерности. И вокруг черные лебеди.

— Почему черные? Крашеные?

— Белые пошлость, именно, черные, это особый шик, большая редкость, стоят они в три раза дороже.

Уже когда сели и тронулись, Григорий Карлович счел нужным дополнить:

— Вообще, Василий Иванович, сто тысяч — это бумага. Уважающий себя человек денег не держит, он все переводит в золото, в бриллианты.

Нет, Вася не согласен, Васе надо обязательно подержать обычные деньги, самые простые, каких куры не клюют, и каких ему всю жизнь не хватало. Именно бумажные ему нужны пятерки, десятки, полсотни, сотни, не золотые и не серебряные — что на них купишь?

— Золото, Василий Иванович, это твердая валюта, — дополнил Мельник. — Это уверенность в завтрашнем дне, которой нет на буржуазном Западе. — И все дружно заржали. Кроме Васи. Он-то хорошо знает, что такое уверенность в завтрашнем дне: дали тебе срок и будь уверен, что завтра он не кончится.

Ночью Вася Махнарылов долго не мог уснуть, чувствуя себя на вершине кайфа — он стал начальником цеха, Роман Захарович приказ ему показал за подписью Прыгунова, он приглашен в сауну Цыбульского, куда пускают только одно руководство. Всю свою жизнь Вася был кем попало — сбегай-принеси-отнеси, хватай больше, кидай дальше, кати круглое, тащи плоское, то зэком, то разнорабочим, и наконец-то стал начальником. Да еще Мельник жару поддал, сказал, будут девочки в сауне, как в лучших домах — Рая, Тая и Мая, блондинка, брюнетка и шатенка, все честь по чести. Вася вырос в собственных глазах и в глазах других. Сука буду, думал про себя Вася, я их всех люблю и уважаю, падла, ради них я жизни своей, мать-перемать, не пощажу, за то, что они оказали мне такое, пля, уважение. Завтра Вася войдет в сауну простым смертным, а выйдет уже деловаром в законе, оформленным должностным лицом.

Вася ворочался, вставал, воду пил, снова ложился, подбивал кулаком подушку, и про сауну думал, и про цех думал, и про Тасю Пехоту, как он подъедет к ней с первой получки, мужа у нее как раз отправили в ЛТП на полгода, потом про Шевчика вспомнил, выразил ему недоверие, засыпать стал уже, наверное, часа в три ночи, и тут ему, словно шилом в бок, из всех вопросов вопрос: куда все-таки девать сто тысяч, деньги пойдут навалом, на что их потратить, кто ему даст ответ?..

Глава четвертая Спор о первой в мире профессии

Если глянуть в целом, Мельник оставил Шибаеву хорошо отлаженную систему. Теперь, с вводом в строй нового цеха, появились возможности как для выполнения государственного плана, так и для реализации замысла Шибаева, о котором он говорил Ирме в ночь перед рождеством Многое, если не все, можно сделать в течение наступившего года, второго года пятилетки качества.

Поскольку кадры решают все, а в наше время — кадры руководящие, то им надо уделять первостепенное внимание. Как ни чесались руки у Шибаева урезать оклад то тому, то этому, зуд предстояло усмирить и подчиниться системе, установленной предшественником. Мельник держал на окладе начальника управления местной промышленности Пры-гунова, а также главного инженера, оба получали по триста рублей в месяц. Начальники цехов на комбинате, завскладами, главный бухгалтер, все материально подотчетные получали оклад кто триста, кто четыреста, а кто и пятьсот в зависимости от ответственности, от нагрузки, от инициативы по созданию резерва. На окладе были некоторые сотрудники милиции, но этих лиц Мельник Шибаеву не передал. Вполне возможно, тут вмешался Голубь, предложив всю систему прикрытия взять под свое начало, а заодно найти управу на своевольного Шибера, укоротить ему бодливые рога. Сам Шибаев ко времени вступления на пост директора располагал поддержкой Игнатия Цоя, и это был важный фактор устойчивости и дееспособности — преемник Мельника имел свою охрану.

Для того, чтобы обеспечивать государственный план, а также приварок всей команде соратников, надо было постоянно изыскивать способы и средства добывания неучтёнки, расширять объем и сферу создания резерва. Здесь многое зависело от непосредственных твоих помощников.

Но если у Мельника в помощниках был Шибер, то у Шибера — всего лишь Махнарылов. И хотя угадывались в нем немалые скрытые возможности, все равно надо Васю натаскивать, инструктировать, контролировать, чтобы он не забывал наши цели, тем более, что на уме у него совсем другое. Что, например? Приходит Вася утром и с порога: мне нужна секретутка. — На ночь? — Нет, для постоянного пользования, я начальник, мне полагается.

В конце рабочего дня, часов в семь-восемь, когда утихали телефонные звонки и прекращались хождения к директору то с тем, то с этим, Махнарылов приезжал к шефу на учебу. Первым делом он начинал жаловаться на молодежь. Мужики работают не один год, ко всему привыкли, претензий не имеют, а вот эти шмакодявки после школы — все считают. Грамотные. Если бы только свое считали, а то ведь и мое пересчитать норовят, везде суют нос.

— С неграмотными работать легче, Роман Захарович, у них совесть есть.

— Где же я тебе возьму неграмотных? Создай им такие условия, чтобы считать было невыгодно. Запугай, пообещай, где по шерсти погладь, а где против, шевели извилиной. План хотя бы одна выполнила из новеньких?

— Да ни одна не выполнила. Только требовать мастера.

— Значит, зарплаты будет кот наплакал. А ты ей запиши сто процентов выполнения и скажи, что в долг, отработаешь в следующем месяце, когда подучишься. Вот она и будет считать, сколько у нее долгу осталось. Брак дают?

— Свыше всяких сил.

— Брак возврати, прикажи переделать — ни одна не согласится. Переделка бесплатно, а возни много, она откажется, а ты ей прости, но пусть она твое доброе отношение в уме держит. Так и отучишь лезть туда, где ее не касается. Главное, держи в должниках, особенно самых крикливых.

Все, что говорил наставник, ученик должен был повторять с толком, с чувством, с расстановкой. Кроме матерков Вася должен был освоить слова-воротилы, знать железный набор типа: «В обстановке высочайшего, никогда невиданного подъема… Наши успехи и достижения на пути к светлому будущему становятся все весомее и ощутимее…»

От идеологической части они переходили к освоению технологического минимума по созданию резерва и улучшению режима экономии. Васе полагалось изучить несколько документов и прежде всего Приказ министра № 530 о нормах использования пушно-мехового и овчинно-шубного сырья, затем ГОСТ на единую технологию по обработке меховой овчины, ГОСТ на порядок запуска в обработку и руководство по первичному учету в сырейно-красильном производстве. Ну и главнее главного знать назубок десять заповедей, отработанных, проверенных и утвержденных самой жизнью:

Поступающее меховое сырье приходовать не полностью; То, что оприходовано, по сортам и видам консервирования не учитывать;

При запуске в производство систематически занижать площадь сырья;

Завышать дефектность овчин и тем самым уменьшить коэффициент полезной площади при раскрое;

Поступающую издалека овчину I, II и III группы дефектности маркировать IV и выше группами;

Списывать сырье и меховой полуфабрикат на гарь и на вычинку дефектов;

Занижать остатки сырья на начало месяца;

Периодически менять номенклатуру сырья с целью запутывания учета: При движении сырья на склад разбраковку не делать, сортировочные

листы не заполнять, приемные акты составлять от фонаря:

Готовый полуфабрикат из цеха в склад готовой продукции направлять

без спецификации и расходных накладных, все это делается потом по

обстоятельствам.

Как только Вася увидит, где светит мало-мальская возможность для одной из заповедей, он тут же должен ее применить. Что-то в большем размере, что-то в меньшем, дело живое, всякий раз новое, своего рода игра, комбинации, как в домино, приставляешь одно к другому, пока не выиграешь. Тупарю и разгильдяю здесь не место, нужны люди башковитые, смекалистые и рисковые. Важно не забывать, что сырье — понятие растяжимое, с каждой шкурки каракуля можно натянуть при сушке до двух дециметров лишней площади, а каракуль поступает партиями по двадцать, по тридцать тысяч штук. А кролик? Мы его перерабатываем два-три миллиона штук в год.

Или взять списание сырья на гарь при обработке, здесь потери легко завысить, поскольку в местную промышленность идет сырье плохое, несортовое.

В большом ходу манипуляции с накладными. Допустим, надо вывезти с комбината тысячу шапок по 20 рублей 60 копеек. В накладной так и пишем, сколько и почем, везем в торговую точку. Продавцы реализуют товар (шапки в сезон расхватывают моментально), после чего накладные тут же надо переписать. Количество шапок указываем правильно, но цену ставим новую, по 12 рублей. С каждой шапки 8 рублей 60 копеек чистой выручки. Само собой разумеется, первоначальные накладные надо сразу уничтожить, чтобы не возникло неразберихи с учетом и отчетом. Вообще, как Вася заметил, чем меньше бюрократии, тем лучше. Завскладом получает свои кровные пятьсот за то, что склад ее — не работает, левый товар сразу идет в торговлю, минуя склад, то есть за неработу получает, как за трудовой пот. Однако прямую связь между цехом и торговой точкой надо всячески скрывать — твори, выдумывай, пробуй. Новые накладные с заниженной ценой передаются в бухгалтерию для отчета — и все, документальное прикрытие обеспечено.

Кроме документального должно быть налажено еще и оперативное прикрытие. Мельника прикрывал начальник городского ОБХСС майор Лупатин. Шибаев об этом знал, Махнарылов знал больше Шибаева, но помнил закон зоны — чем длиннее язык, тем короче жизнь. Говорят, зона это одно, а на воле совсем другое, но Вася в последнее время особой разницы не видит. Среди вольняшек такие же разделения, как и среди зэков, одни в законе и правят, другие в шестерках на подхвате, есть и волы, и пацаны, и бичи, и анашисты, и даже гомики. Мельник, юрист с высшим образованием, учил Васю тому же самому, чему в зоне учили блатные — держи язык за зубами и проживешь до пенсии, возможно, персональной. И Вася держал, он даже Шибаеву не говорил, что Мельник тайком вывозил овчины сотнями штук в Целиноград и в Павлодар, продавал их оптом надомникам, они шили шубы мужские, дамские, а из лоскута еще и детские — все для народа.

А жизнь шла своим чередом, зима в разгаре, не успеет одна персональная машина покинуть территорию комбината, как подъезжает другая персональная с номером то исполкома, то горкома, то пожалуют из шахтоуправления, то из управления культуры. Не успеет одна дама начальственная отойти от зеркала, развеивая запах «Фиджи» или на худой конец «Каира», как появляется другая — не менее начальственная и душистая. Крутятся они, вертятся, а работницы видят все, особенно молодые, им бы поглазеть, понюхать, запомнить и перенять. Через год или через два им выдадут справку для поступления в институт, хотя желание поступать у многих к тому времени угасает, на стипендию жить уже не хочется, насмотрелись они на жен начальников и думают — а чем мы хуже? Что нам даст институт кроме самой низкой зарплаты?..

В красную субботу Шибаев приехал к Васе в цех посмотреть, как идут дела, и поговорить с Шевчиком насчет поездки в Петропавловск за хорьком.

В обеденный перерыв Шевчик читал лекцию молодым кадрам, Шибаев не стал мешать, последил за ним в приоткрытую дверь, послушал, о чем говорит, чему учит.

— Мы не космонавты и не почтовые ящики, мы скромные, но без нас народ жить не может, и прежде всего женщины и дети, всем подавай меха, причем натуральные, а не синтетику — кто против?

Говорил он небрежно-весело, весь такой свободный и раскованный, он будто рассчитался с долгами надоевшими, или помирился с горячо любимой женщиной, избавился от угрозы тюрьмы, такая вольготность в жестах его, в словах, и все из-за чего? Ему обещали подписать заявление об уходе, всего-навсего.

Шибаев слушал его огорченный, обиженный, обозленный. Пришел Алесь к нему в драных джинсах, а сейчас на новеньких «Жигулях» раскатывает, чистенько и гладенько заимел машину за каких-то два года работы. Так где же, черт тебя дери, справедливость? Уйти, сбежать, бросить человека, который тебе вместо отца родного, да где твоя совесть, Алесь? И кто теперь будет у нас песни петь по праздникам, кто самодеятельностью займется? Какой у него, сволочи, голос хороший! «Не знает море, что оно море, не знают чайки, что они чайки…» И так он, зараза, звонко и высоко тянет, так чисто, хрустально: «Но знает горе, что оно горе, и знает счастье, что оно счастье». Шибаев мужик крепкий, а слеза пробирает, когда Шевчик поет, он его, можно сказать, любит.

— Обычно считают, что первой в мире профессией была проституция, извините, конечно, но у нас с вами, девочки, есть свои основания сильно в этом засомневаться. Сначала все-таки человек должен был принарядиться в какую-нибудь шкуру мамонта или белого медведя, представляется — шубка из белого медведя, манто двустороннее на шелковом подкладе. Женщине нужна была сумка из крокодиловой кожи для сбора бананов и ананасов или грибов и ягод в наших условиях, ей нужны были меха для согрева жилища и своего тела, а так же ребенка, иначе наш род человеческий не смог бы выжить. Человек убивал зверя и выделывал мех…

Шибаев слушал, и росло его недоумение — куда ты, Алесь, пойдешь, что ты будешь без меня делать?..

— Самая древняя в мире профессия — это наша с вами профессия. Вот эти чаны и барабаны, все эти отмоки и дубление были при царе Горохе еще до нашей эры, и еще будут тысячу лет после нас, так что древнейшая в мире профессия — это профессия скорняка, меховщика.

Ему бы учителем быть, его бы уважали, да и здесь любят. Каролина писает от восторга, глядя на него. И девчонки как завороженные слушают. Но все же нашлась несогласная, хрупкая девчушка в очках и в обвислом свитере, она восстановила приоритет первой в мире профессии, заметив Шевчику, что задолго до звериной шкуры одежда была совсем простой — фиговый листок, но любовь уже тогда практиковалась.

Шевчик не успел ей ответить — он увидел Шибаева, застрял на слове, глаза расширились, он будто свою судьбу увидел, злой рок — хотя директор комбината ничем ему сейчас не грозил. Лицо его сразу померкло, словно бы затянулось тревогой.

21

Шибаев уехал к себе в заводоуправление и здесь первым делом набрал телефон Цоя, заговорил с ним сквозь зубы:

— Сколько прикажешь ждать, старший лейтенант? Я тебя просил дать мне материал через три дня, какого черта ты тянешь резину, на кого надеешься?!

— Я все делаю, Роман Захарович, ваш вопрос… — начал Цой оправдываться, но Шибаев не дал ему говорить:

— Неужели там нет у тебя никого на крючке? Мне вас, разгильдяев, учить, как надо вести оперативную разработку задания?

— Ваш вопрос для меня самый главный, но он оказался не таким простым.

— Давно бы мог подловить, кого надо, на дефиците, на наркотиках, на облепиховом масле, за что вам зарплату платят, дармоедам, я за вас должен мышей ловить, извилинами ворочать?

— Простите, я прошу вас! — пытался перебить Цой, не называя Шибаева по имени-отчеству, а тому было наплевать на осторожность — пусть слушают все и знают правду, что милиция ни черта не работает. Пятьсот рублей платит ему Шибаев, да своя зарплата наверняка рублей двести.

— Ты получаешь оклад, мать-перемать, больше, чем твой министр, вылавливаешь каких-то пескарей, лишь бы сводку сдать, повысить процент раскрываемости, а у меня государственный интерес, комбинату срыв плана грозит, весь стол завален телеграммами поставщиков и заказчиков, год кончился, а мы и то не дотянули, и то не выполнили, а ты не хочешь работать.

— Минутку!.. Прошу вас!.. — тщетно взывал Цой, но Шибаев не давал ему пикнуть:

— У тебя должны быть люди на крючке, в каждом учреждении, а ты не можешь в какой-то поликлинике человека найти. Да там любая аптекарша в бриллиантах, разуй глаза, откуда драгоценности, если ставка у нее восемьдесят рублей. Хватай любую, шей дело и не промахнешься! Запомни мою просьбу — чтобы на каждого моего сотрудника из должностных у тебя всегда был наготове компрматериал. Чтобы на любого ты мог завести дело по первому моему требованию, понял? Завтра в восемь ноль-ноль ты должен быть у меня с докладом. Комбинат начинает год без главного экспедитора, нет сырья, текучесть кадров, а ты мне, мать-перемать! — Не выдержал собственной злости и брякнул трубку на аппарат.

А может быть, шантаж был первой в мире профессией?..

Глава пятая ШАПОЧНОЕ ЗНАКОМСТВО

Он проснулся от тяжести в ногах, будто гири привязаны к стопам, хотелось взлететь, ему нужны крылья, а их нету. От тяжести в ногах осталась тяжесть на душе. Сегодня суббота, у других отдых, а ему на работу. Сыновья поднялись раньше его и уехали в секцию дельтоплане-ризма. Он слышал их сборы, боялся, как бы дураки не разбились, и потому увидел сон, будто мастерит себе дюралевые крылья из лекал Цыбульского, а потом повесил себе на ноги чугунные башмаки, какие кладут на рельсы под колеса вагона, привязывал их старательно, будто не в небо хотел подняться как можно выше, а в воду опуститься как можно глубже — вот такая приснилась мура противоречивая, хотя ничего удивительного, если вдуматься, такова натура Шибаева, ему дано и взлететь выше всех, и пасть ниже всех, впрочем, кому этого не дано?.. Только не у всех сбывается.

На подъезде к своей конторе он издали увидел такси у самых ступенек, кто-то его уже ждал с утра пораньше, похоже, из торговли. Коля подкатил вплотную и подудел настойчиво и нервно — освободи место! Расположился! Таксист отъехал, но недалеко, метров на десять, из него вылезла грузная, в цигейковой шубе и в огромной шапке из песца Тлявлясова.

— Здра-асьте, Роман Захарович, я за товаром.

— Ты где работаешь?! — набросился на нее Шибаев. — У тебя ЦУМ или шарага? Где ваш торговый транспорт, левачит? Сколько раз я тебя просил не приезжать на такси за товаром, у нас тут не частная лавочка!

— Роман Захарович, дорогой, у меня план горит! — взмолилась Тлявлясова. — Два выговора висит, меня уволят за утрату доверия.

Уволят — страшно, а вот десять лет вломят — ничего, зато план выполним и перевыполним. Из всей торговли Тлявлясова самая отчаянная и рисковая, она уверена, что ее не тронут. У нее самолюбие страдает, всякие разные в ее родном городе имеют больше, чем она — до каких пор? Не зная другого средства стать богаче всех, она избрала такое — левое. За шапками, за воротниками и горжетами она едет на комбинат сама, не доверяет другим, да и знает, что Шибаев и сам другим не отпустит, чем уже круг, тем лучше. С Мельником у нее связи не было, Миша имел других реализаторов. Тлявлясова явилась к новому директору сразу же, в сентябре — дайте товар. И в слезы — помогите ей выполнить план и занять место на Доске почета, а то ее никто не уважает, ни муж, ни родственники, директор филиала тоже не уважает, она в партию вступить хочет, а характеристики деловой нету. Договорились. В первый раз она приехала на фургоне ЦУМа, а потом стала ездить на чем попало, вот-вот на ишаке приедет и все клянется — больше не буду, исправлюсь. Повезет сейчас на такси пятьсот шапок, одна, без всякого сопровождения, сразу тринадцать тысяч рублей, на дороге гололед — ну не халява ли? А у нее опять слезы и от волнения акцент: «Шапёр сывой шалавек». Сказал Каролине, чтобы выдала ей шапки, помогла загрузить. Забили весь багажник, весь салон. Завтра он заедет к ней за выручкой, отгрузит она ему тринадцать тысяч с вычетом десяти процентов себе за услуги.

В приемной красавица Соня сказала, что приехал Шевчик из Петропавловска, заходил и справлялся, не подписал ли директор его заявление.

Та-акс. Шибаев вошел в кабинет, разделся, причесался, сел в кресло и начал барабанить по стеклу пальцами — та-акс-такс, что будем делать с Игнатием? Какую ему казнь придумаем? Удержим за январь пятьсот, ударим по карману, но этого же мало, мерзавцу, он дико подвел Шибаева, не оправдал надежд, проявил свою профнепригодность, безответственность, не пора ли с него погоны снять? Но к кому обратиться, кому дать сигнал, кому дунуть на Цоя — сто вопросов и все без ответа. Вот еще в чем специфика нашей работы — все решай сам, и поощряй, и наказывай. У Мельника был какой-то мордоворот из тех, кого он вызволил из тюряги, будучи адвокатом, и в случаях, когда не срабатывала юриспруденция, он обращался к давно испытанному кулачному праву. Не завести ли себе такого? Можно, конечно, обратиться к Грише Голубю, но лучше не спешить, он сразу повысит себе цену, подчеркнет, что без него Шибаев пешка. Подождем, но положение критическое.

Позвонил Цою — не застал. Может быть, его уже в живых нет, погиб при исполнении? Может быть, его разоблачили и без тебя с него погоны сняли? Пусть Шевчик пока отчитывается за командировку, попросим еще недельку поработать — ищем замену, а в следующий понедельник можешь идти на все четыре стороны.

Провел оперативку и вместе с Махнарыловым поехал к нему в цех — поступила большая партия каракуля, надо помочь молодому начальнику. В цехе Вася надел серый халат, всунул за ухо карандаш, достал очки и двумя руками пристроил их на лоб — таким фертом в зоне у них ходил главный нарядчик. Кстати, Вася размордел за время своего начальствования, вальяжный стал, самоуверенный. Повел шефа смотреть вновь поступившее сырье, широким жестом показывая свое богатство — вот они, мешки с каракулем, двадцать тысяч штук вот здесь и там тоже не меньше. В каждом мешке бирки и вкладыши, получены также спецификации на всю партию с указанием цены по сортам.

— Наша задача? — задал вопрос Шибаев.

Вася вынул карандаш из-за уха, подумал-подумал и сказал, что тут все заповеди подходят, после чего воткнул карандаш на место.

— Завтра ревизия придет, как ты покажешь эту партию? — усложнил задачу директор.

— Ревизию примем, как надо, накроем стол, поинтересуемся, кому, чего, сколько.

Направление у Васи верное, но слишком хамовитое, практики нет. Задавать вопросы дальше не было смысла, Шибаев велел Васе вскрыть все мешки и свалить каракуль в одну общую кучу, смешать его с умыслом, чтобы плохие смушки были на виду, поближе, а хорошие подальше. Бирки и вкладыши сразу сжечь, маркировку и выбраковку сделаем сами. Вася вытащил опять карандаш из-за уха, но записывать ничего не стал, нельзя, как в разведке, и поинтересовался, зачем Шевчик ездил в Петропавловск, привез всего триста штук какого-то вонючего, прости господи, хорька. Выбросить его сразу или через пару дней?

— Выбрось, Вася, выбрось хоть сейчас. А я с тебя за него шкуру спущу.

— Не понял! — бодро сказал Вася.

— Хорек в страшном дефиците, он нужен на подклад полезному человеку.

— Вас, понял, бу-сделано.

Когда Шибаев вернулся к себе, в приемной его ждал Цой в шинели, все еще с погонами, как ни странно, живой и даже невредимый, ну-ну. Он сидел на стуле, держа на коленях черный дипломат, и вежливо вел беседу с Соней — сама ли поет польская актриса в фильме «С легким паром» или кто-то ее дублирует? Шибаев мрачно ему кивнул, руки не подал и в кабинет прошел первым — делай, Игнатий, выводы. Цой невозмутимо последовал за ним.

Оказалось, у него не густо с набором средств, как Шибаев подсказывал, так он и сделал, — вышел на аптекаршу железнодорожной больницы, она в свое время попалась на дефиците, но вступились те, кто лечится лекарствами поимпортнее, поэффективнее. Аптекаршу оставили в покое, но время от времени просили о помощи. Сейчас она написала заявление в РОВД Октябрьского района о том, что Шевчик Ульяна спекулирует меховыми изделиями со штампом Каратасского мехового комбината.

— Подпись под заявлением есть?

— Даже две, старшего фармацевта и медсестры хирургического отделения. Но надо ли их раскрывать?

— Надо, — твердо сказал Шибаев. Надо врезать без промаха, а то уйдет Шевчик, если пугать понарошке. За ним и Каролина сбежит, сразу двух доверенных лиц потеряет Шибаев, а пока новых найдешь, да пока воспитаешь, проверишь, не стукачи ли, много времени уйдет попусту. — Как ты намерен действовать?

— Вызову Шевчика в райотдел, потребую объяснительную, назову статью за спекуляцию, за хищение и какой срок. Затем жену вызову, потребую объяснительную. Потом обоих вызову, укажу на расхождение в показаниях и скажу, что вынужден завести на вас уголовное дело.

Шибаев нетерпеливо махнул рукой — долго!

— Мне нужен результат немедленно. Вызовем сейчас и прижимай его со всей мощью. А упрется — заводи дело и гони его по всем кочкам, мотай ему на всю катушку! Чего не хватит, я тебе подкину.

Шевчик вошел напряженный, чуя неладное, глянул на Цоя, на его погоны, поздоровался сухими губами.

— Вы знакомы? — бодро спросил Шибаев.

— Да так, в общем… шапочно, — ответил Шевчик, не глядя на Цоя, а тот сверлил его ледяным взглядом.

Этот капризный, самонадеянный юноша окончил техникум с красными корочками, мог поступить в институт, но ему надоело перебиваться с хлеба на воду, занялся фарцовкой, прижали, пообещали сменить ему климат, тогда он сам решил поехать куда-нибудь на Север, на Восток, где платят длинные рубли. Он был уверен, что если учился лучше всех, то и заработает больше всех. Каким-то путем оказался в Каратасе и кое-что успел — для себя.

Смотрел на него Шибаев даже приветливо. Присяги ты не давал, Алесь, но есть кое-что покрепче присяги, так что потерпи, послужи, помоги старшему товарищу программу выполнить.

— Садитесь, Алесь Иванович, — официально сказал Шибаев. Шевчик сел и громко вздохнул, на улице было слышно, дохлый народ пошел, что ни молодой, то нервный.

— Как поживаете, Алесь Иванович, как у вас на работе, как дома? — деликатно начал издалека Цой, но Шибаев его перебил:

— Давайте ближе к делу, мне надо ехать в управление. Вот у замначальника РОВД старшего лейтенанта Цоя появился материал, он хотел тебе задать несколько вопросов в присутствии администрации.

Шевчик, прямо глядя в глаза Шибаеву, скривил губы.

— Мне все ясно, Роман Захарович.

Жалкий мальчишеский вызов. Если он даже разгадал инсценировку, ничего от этого не меняется.

— Поступил сигнал, что ваша жена Ульяна Герасимовна по спекулятивной цене продавала шкурки каракуля с маркировкой Каратасского мехового комбината, но без указания цены. Скажите, каким путем попали к ней эти шкурки? Вы приносите домой похищенное сырье, или она сама имеет доступ к продукции комбината?

Шевчик молчал, насупив русые брови, думал. Шантаж ему ясен с самого начала, но Ульяна действительно носила шкурки в больницу, и не один раз. Как тут быть, признаваться или отпираться?

— Подобные действия, — продолжал Цой, — квалифицируются по статье за хищение, это касается вас, и по статье за спекуляцию, это касается Ульяны Герасимовны.

Сколько тревоги, беды несут эти казенные словеса, никакое кино не передаст.

— Статья сто шестьдесят восьмая Уголовного кодекса Казахской ССР говорит о том, что скупка и перепродажа товаров или иных предметов с целью наживы наказывается лишением свободы на срок до семи лет с конфискацией имущества.

Увезут его Уленьку в женскую колонию, конфискуют его «Жигули» и самого возьмут за хищения, останется дома один маленький Тарасик. Шевчику стало трудно дышать, он достал баллончик из кармана куртки.

— Вы сами замечали факты перепродажи мехов со стороны вашей супруги?

— Перепродажи не было, — пробормотал Шевчик. — Ее просили достать. Знаете, как в коллективе, на работе… кто чулки принесет, кто колготки или там… детскую обувь.

— Я знаю его жену, — внушительно сказал Шибаев. — Она не такая женщина, чтобы заниматься спекуляцией, тут какое-то недоразумение, товарищ Цой.

— У меня сигнал. — Цой раскрыл папочку, соскреб ногтем прилипший листок. — Подписано группой лиц с указанием конкретно, кому что продано и за сколько.

Шевчик приоткрыл рот и пшикнул два раза из баллончика.

— Дело серьезное, — сказал Шибаев, — но я прошу вас, товарищ старший лейтенант, принять во внимание, Шевчик у нас на хорошем счету, нет ни одного выговора. Вы позволите нам самим разобраться? На комбинате есть товарищеский суд.

— Разумеется, вы даже обязаны разобраться. Но такое дело не входит в компетенцию товарищеского суда, тут уголовщина. По этому сигналу я должен идти к прокурору и заводить дело, как положено. Мы не можем оставлять без внимания заявления советских граждан, требующих навести порядок в учреждениях, особенно в лечебных, откуда нередко поступают сигналы о спекуляции растворимым кофе, импортными сапогами, детским трикотажем, парфюмерией. В данном случае речь идет о вещах более серьезных — о мехах. Мы не можем такие сигналы пускать на ветер.

— Как это «на ветер»?! — грубо осадил его Шибаев. — Мы требуем передать на рассмотрение коллектива. Шевчик у нас не первый день работает, к уголовной ответственности не привлекался…

— Как сказать, — флегматично перебил его Цой. — Вы таких вещей можете не знать, для этого есть специальная служба в Москве, пошлем запрос.

— Почему вы так торопитесь бросить пятно на весь наш добросовестный коллектив? — продолжал нагнетать пары Шибаев и довольно-таки убедительно.

— Речь в данном случае идет прежде всего о его супруге Ульяне Герасимовне.

Шевчик не знал уже, что и думать. Может быть, и шантаж, но, с другой стороны, директор заступается вполне правдоподобно. Если честно, Уля и в самом деле не один раз и не два продавала на работе шкурки, и разную мелочь, она слабохарактерная, на нее насядут, последнее выпросят. Особого навара Уля не имеет, сверх таксы не берет, просто ей хочется помочь людям. А они написали кляузу. Да и кем же она будет, если начнет отказывать своим близким, когда весь Каратас знает, что с комбината тянут кому не лень. Ты не уважаешь свой коллектив, скажут, не можешь какую-то шкурку принести на воротник, или овчинку на детскую шубку. Не отстанут, пока не выклянчат, так принято и не считается зазорным, тем более для ребеночка. У них санитарка есть, через день приносит мясо в больницу по три рубля кило прямо с мясокомбината, берут у нее в очередь, по списку, чтобы справедливо.

— Наше предприятие — пушно-меховое — требует особого надзора, — привел еще один довод Шибаев. — У нас существует авторитетная группа народного контроля. Никаких поблажек!

Цой только руками развел — не могу, заявление зарегистрировано, есть штамп РОВД и номер с датой.

— Вы можете провести свое расследование, вы нам поможете, но передать все дело вам, извините, не можем. — Цой неплохо вел свою сольную партию, но и Шибаев ни в чем не уступал профессионалу, а может, и превосходил его кое в чем, они словно бы состязались.

— Я обещаю вам это дело возвратить по первому требованию, — внушительным баритоном говорил директор. — Вот у меня тут сейф за семью замками, в огне не горит, в воде не тонет, я вложу в него вашу папочку, мы проведем расследование и сделаем нужные выводы, уверяю вас!

— Вы меня толкаете на служебное нарушение, — сокрушенно сказал Цой. — Из личного к вам уважения, Роман Захарович. Только прошу вас — расписочку.

Шибаев взял бланк с синим штампом своего комбината, и Цой продиктовал ему:

— «Я, такой-то, директор такого-то предприятия, получил от такого-то материалы дела, в скобках проставьте «один лист», на гражданку Шевчик Ульяну Герасимовну, супругу нашего сотрудника, подозреваемую в преступлении по статье 168 УК КазССР». Все. Ваша подпись и дата.

Цой осторожно положил папочку перед Шибаевым, взял расписку, сказал до свидания и вышел. Шибаев открыл сейф, скользящим движением сунул туда папочку и закрыл дверцу на ключ.

— Ходят, понимаешь, трясут за душу, — пожаловался он Шевчику. — А ты не пугайся, я и не такие наскоки усмирял. Жене ничего не говори, справимся. Соберем треугольник, составим протокол заседания совместно с товарищеским судом, и делу конец.

Шевчику стало легче, пшикалка взбодрила его, и он спросил ясным голосом:

— Это шантаж, Роман Захарович?

— Да ты что? Неужели похоже? Тогда скажи мне, что тут выдумано? — Он кивнул на сейф. — Давай вернем Цоя, пусть забирает и дает делу ход. В чем неправда?

Правда, все правда, шантаж всегда строится на правде, вернее сказать, правдой прикрывается подлый замысел, видно Шевчику: не хотят его из шайки выпустить, как все подло, сплошной сволочизм, — но кому скажешь, кому докажешь? Взывать к совести, к порядочности, к честности очень глупо, эти категории ничего не значат ни в рублях, ни в процентах. Единственное, что в его силах сейчас, — показать, что не струсил.

— Вы обещали подписать мое заявление.

— Какое заявление? — удивился Шибаев, да так сильно, что и Шевчика заставил усомниться, а было ли заявление? Не мог директор забыть про двухнедельную отработку, и с Алесем разговор был, и Махнарылову он обещал, наконец, из-за его просьбы уволить устроена вся эта дешевая сцена с РОВД, шапочное знакомство. Ладно, если дурят старшие, придется им подыгрывать.

— У меня отпуск не использован, — сказал Шевчик.

— Я всегда знал, Алесь, что ты у меня понятливый. Сам видишь, цех только пустили, для прибыли, а не для гибели, какой же сейчас отпуск? Давай перенесем на лето.

Шевчик отрешенно, как во сне, непонятно кому высказал предположение:

— Надо было самому понять, мертвое дело.

— Растешь, умнеешь, молодец. А мертвое оно или живое, от тебя же и зависит. Посадить тебя — раз плюнуть. Был бы человек, а статья найдется, не веришь, спроси у Махнарылова. А защитить тебя смогу только я. Если, конечно, захочу. Это тебе только кажется, что ты такой чистенький, честненький, комсомолец сплошной. А на самом деле ты мелкий жлоб, за паршивую фирму, за тряпку душу продашь, а не только свою жену.

— Не трогайте мою жену! Она — ангел! — закричал Шевчик, готовый вцепиться в директора или хотя бы плюнуть ему в лицо.

— Кто тебе помог «Жигули» купить?! — заорал на него Шибаев. — Кто тебя спас, когда ты залетным биллиардистом проиграл три тысячи? — Он громыхнул по столу. — Я тебя упрячу на Колыму, когда найду нужным, понял? А сейчас сядь на место и не вскакивай, будто тебя поджаривают, разговор с тобой не окончен.

Шевчик сел, дрожащими пальцами достал сигареты, «Кент», конечно, и зажигалку «Ронсон», в гробу он видел все наше.

— А если я все-таки буду настаивать?. Пойду до упора?

— Иди, — согласился Шибаев. — Я верну в РОВД вот эту бумажку из сейфа, там совсем немного работы, чтобы пришить тебе статью и не одну. Цой тебе уже называл. А я не буду пакостить, наоборот, выдам тебе положительную характеристику. Для смеха на суде. Они любят зачитывать вслух такие филькины грамоты перед тем, как вломить на полную катушку. На твое место найду не сразу, тяжело мне будет, честно тебе скажу, но — найду. А ты потом в ногах будешь валяться вместе со своей Ульяной — я и пальцем не шевельну в защиту, понял или нет? Покури и решай, мне с тобой некогда лясы точить.

Шибаев раздвинул на столе перед собой бумаги, одну, другую, третью, нашел заявление Шевчика и подал ему. Тот взял, сложил вчетверо и сунул в карман курточки.

— Может быть, вы мне разрешите выкупить эту папку? — спросил Шевчик вежливо, показывая подбородком на сейф.

— Разрешаю. Выкупай.

Шевчик помедлил, не веря своим ушам.

— За сколько?

Шибаев подумал, голову на одно плечо, на другое — трудную задачу задал ему Алесь, богатый он, оказывается, купчина.

— Ладно, за тыщу.

— Завтра принесу! — выпалил Шевчик. Не понимает, скотина, что тысяча для Шибаева — семечки, оскорбительно ему предлагать такую сумму.

— Завтра так завтра. Неси. А послезавтра я дам задание Цою новое на тебя досье завести.

— Сволочь вы! — не удержался Шевчик, снова часто дыша, глаза его набрякли, и он полез в карман за баллончиком.

Шибаев и сам не ожидал, что дотянется, однако дотянулся да так проворно и наотмашь мазанул Шевчику по уху, что его будто ветром сдуло. Зато все стало понятно без лишних слов. Поднялся Алесь, отряхиваясь, стул поднял и сел на прежнее место. И Шибаев сел, правда, тоже дышать стал почаще и кулак свой никак не мог разжать, так что, если еще хоть слово скажет ему поперек Алесь, то вынесут его отсюда ногами вперед.

Посидели, помолчали, подышали как после бега на длинную дистанцию.

— Вот письмо за подписью самого министра, — с обидой сказал Шибаев. — Вот уже третья телеграмма из Джезказгана, не выполняем обязательства. А вот сразу четыре заявления об уходе. И ты бежать навострился. Иди домой, подлечись, а завтра за билетом на самолет. Есть предложение командировать тебя на Восток, — в «Дальзверь» за норкой.

Шевчик любил ездить, каждый раз он привозил себе всякое шмотьё импортное и аппаратуру, у него были связи с фарцовщиками обширные. Он надеялся во Владивостоке поживиться кое-каким японским товаром.

Шевчик вздохнул судорогой, с перепадом, как после плача, и спросил нормальным голосом, когда ехать.

Шибаев открыл сейф, подал ему в пачке тысячу рублей на первоначальные расходы.

— Чем быстрее, тем лучше, Алесь. Привезешь норки три тысячи штук. А потом к Восьмому марту не забудь подготовить концерт самодеятельности.

Глава шестая НЕЧАЯННЫЙ ИНТЕРЕС

23 февраля, в день Советской Армии и Военно-Морского флота, вместе в приказом Министра обороны вышел приказ областного управления местной промышленности о поощрении передовых предприятий отрасли — ткацкой фабрики, кожгалантерейной фабрики и мехового комбината — попали-таки в передовики, и о присуждении денежных премий, в частности тов. Шибаеву Р. 3. в размере тридцати процентов от зарплаты. Шибаев распорядился выписку из приказа, касающуюся его лично, вывесить на доске объявлений возле проходной. Зачем? Для пользы дела. Показать рабочему коллективу, что если директору дают пшик, то и вы не раскатывайте губу на премии, тут еще и скромность местной промышленности — наша бедность не порок, и вообще близость к массам — первейшая заповедь руководителя.

Заповедь, о которой Вася Махнарылов то ли забыл, то ли вообще не знал. Если с Шевчиком недоразумение как-то уладилось, и он уехал в сторону Тихого океана с пользой для себя и для государства, то с Васей недоразумения только начинались. После той сауны, когда Васю посвятили в деловары почетной низшей категории с помощью минеральной воды «Сары-Агачская», он словно бы заново на свет народился, что в целом идее посвящения соответствовало. Он отпустил усы и перестал стричься, желая обрасти, как Шевчик, галстук на резинке он теперь не снимал даже ложась спать, говорить стал ровно и медленно, как Роман Захарович в пылу гнева, и смотреть стал с прищуркой, как Григорий Карлович, стал походить, одним словом, на всех деловаров сразу. Придуривался человек и никак не хотел понять меру своей ответственности. Вася стал менеджером, и обучили его, с одной стороны, Михаил Ефимович, а с другой стороны, добавил Григорий Карлович. Один только Роман Захарович ни хрена не добавил, а наоборот старается убавить, изо дня в день требуя от Махнарылова то план по валу, то план по ассортименту, то по кролику, то по каракулю, а тут еще лиса пошла, и он приказал натянуть на лекалах сто тысяч дециметров лисы серебри^ сто-черной. За прошедший срок Вася не натянул и половины, зато преуспел в другом, пришел к Шибаеву с деловым предложением. Естественно, директор ждал, что начальник цеха скажет что-нибудь по выделке сырья, но Васе дециметры до лампочки, ему нужно перегородить свой служебный кабинет хотя бы крагиусом.

— С какой целью?

Да все с той же, посадить там секретаршу, Тасю Пехоту.

— На какие шиши ты ее будешь содержать?

Как на какие, удивился Вася, совет компаньонов выделил на подъем, цеха пять тысяч рублей, надо же их куда-то потратить. У Васи много бумаг, в голове он не все держит, нужна секретарша вести документацию, ей же будет поручена работа с кадрами.

— Тебе выделили подъемные на какие нужды? На приобретение оборудования, на поощрение передовиков, на устранение недоделок, на усовершенствование технического инвентаря, а ты — секретаршу! Для постоянного пользования!

Вася слушал внимательно, смотрел шефу в рот, но не переставал думать о своем, даже не думать, а просто хотеть. Он, может быть, все свои сорок три года, только и ждал, чтобы хоть пару дней посидеть в кабинете со своей секретаршей. Счастье ему замаячило и вот тебе на, друг и благодетель — против. Васю сейчас хоть убей, все нотации шефа скользили мимо его ушей, как по гладчайшему стеклу.

Сильно усложнила сауна жизнь простому человеку. Но Шибаев догадывался — не только сауна, действует еще и Гриша Голубь, хочет сделать из Махнарылова оппозицию. Умеет Гриша найти пути к человеку, но Шибаев не лыком шит. Не надо Васю ни возносить, ни унижать, зачем? Надо поставить его точно на то место, где ему и положено быть. Звездную его болезнь надо вылечить.

В конце марта Шибаев потребовал, как и полагается, отчет за квартал, сколько цехом выделки и крашения произведено продукции. Вася доложил. Но если плг-н государственный с грехом пополам дотягивал, то личный Вася не выполнил на пятьдесят процентов. Позор. Провал. Однако Вася и бровью не повел на разнос шефа, будто Шибер орет просто так, для Министерства местной промышленности. Незачем Васю материть, у него не держится в башке цыфирь, он уже три раза ставил вопрос о секретарше. На худой конец пусть ему разрешат замначальника цеха если не по кадрам, так хотя бы по химреактивам. Григорий Карлович говорит — имеешь право, требуй, тебя зажимают.

Васю надо водворить на место, тут ни одна инстанция не поможет, ни партком, ни местком, ни даже Совет Министров. Надо Васю самым простым способом раз и навсегда отделить от Мельника и Гриши Голубя. Он к ним с почтением, с уважением, он перед ними на полусогнутых, а они? Он так и сказал Васе: они не считают тебя за человека. Не хотели, чтобы ты был начальником цеха. Упорно толкали другого кандидата. А ты к ним без мыла лезешь. Вася обиделся и сказал, что ты тоже, Роман Захарович, всего не знаешь, Мельник сильно тебя дурачил. Мы с ним вместе возили овчины в Целиноград. Хотя ты в доле, но по сколько штук они возили, не знаешь.

Шибаев прищурился.

— Знаю. По сто штук.

— Не стали бы мараться.

— Ну?

— Мы с ним возили по триста.

Новость. Потом обдумаем. А пока надо Васю воспитывать.

Поздним вечером у себя дома Шибаев разложил на столе газеты, лист бумаги, взял ножницы, клей с кисточкой и начал готовить для Васи Махнарылова материал. За стеной бубнил телевизор, а Шибаев вырезал и клеил. Сидел, сидел, вырезал, вырезал и навалилось зло, — по триста возил.

Давняя, густая обида всплыла на Мельника. Жарко, жадно захотелось нагадить, хоть чуть-чуть ему отомстить. Не только за прошлое, — почему молчит о квартире в Москве? Нет, сердешный, я привык и сам исполнять и от других того же требовать.

Шибаев отодвинул вырезки, полоски, заготовки, взял чистый лист и начал писать письмо в Москву. Пусть будет один и тот же текст в несколько адресов. «В город Маскву из славного города Каратаса выехал бальшого маштаба прахадимец, взяточник и вор, расхититель социалистической собственности в асобо крупных размерах Михаил Ефимович Мельник. Мы его знаем, как аблупленного, он вывез украденные авчины на полмиллиона рублей, купил себе прописку в Москве, хатите укажу адрес».

Завтра он заглянет в свою записную книжку, она в столе на работе, и поставит точный адрес.

Какая все-таки наглая, высокомерная рожа, здесь обещал, а уехал и как будто помер.

А Шибаев, ждет. У моря погоды ждет. «Не знает море, что оно море». Дело не только в квартире, главное — что хочет он, то и делает. Продал должность директора. Но это же смешно, Шибер, кто покупатель, не ты ли? Все равно зло берет. Кого хочет, купит, кого хочет, продаст. Москву может купить, а страну продать. Ты тоже мужик не промах, но — не правишь. Он мастер, а ты подмастерье.

Озлобленность у Шибаева на него никогда не пройдет, даже если он устроит Ирме квартиру и прописку бесплатно, даже, может быть, возрастет. Укатил в столицу, жрет цыплят-табака в «Арагви», гужуется со столичными девками, а здесь ему идут проценты, дивиденды.

А с каким шиком он здесь ударялся в разгул, весь Каратас гудел от его пикников с участием должностных лиц, и тот был замешан, и другой был замешан в какой-нибудь аморалке, как потом оказывалось, спустя год, полтора. Девки, как на подбор, некоторые приезжали к нему черт знает откуда, высокооплачиваемые потаскухи, с Черного моря и из Паланги, одна даже мулатка была, самая фигуристая. Гулял он открыто, будто рекламу себе делал, чтобы другие завидовали и подражать тянулись.

Мельник был воротилой, а Шибаев лишь подавал надежды. Ушел он, и сразу упал доход и размах, перестали появляться надомники, поредел круг реализаторов. Мельник перекрыл каналы своему преемнику, обрубил хвосты, желая поселиться в Москве чистым.

«Жители Каратаса ждут када Масква вернет нам Мельника падполь-ного миллианера под канвоем и открытый суд во Дворце металлургов покажет нам что никому не пазволено разхисчать народное добро», — написал размашисто, как корова хвостом. Разбор такой анонимки может повредить самому Шибаеву, но отказаться от мести он не может. Пусть прищучат, а Шибер выкрутится, он еще посмеется, он будет смеяться последним.

Надо скрыть следы, про анонимку они все равно узнают. Удивительно — не успеет машинистка отпечатать какое-нибудь важное решение в верхах, ни одна душа в городе еще ничего не знает, а Мельник с Голубем уже действуют, кого надо — мобилизуют, кого надо — деморализуют, готовят общественное мнение, укрепляют свой авторитет и бьют по чужому. В конце концов, кто у власти? Шибаев полагает, что они там тайные советники. И в самом деле, Гриша в прошлом году писал доклад для второго секретаря горкома, когда готовилось кустовое совещание по охране правопорядка.

На другой день в конце работы Шибаев вызвал к себе Махнарылова, открыл сейф, извлек оттуда заскорузлый лист, бумажный коржик, бросил его на стол, как нечто гадкое, ядовитое, после чего грозно глянул на Васю. Тот обозрел коржик и пожал плечами, дескать, я-то при чем? Шибаев брезгливо поднял бумагу с какими-то наклейками и, держа за уголок, показал Васе.

— Читай!

Сверху крупными газетными буквами значилось «Заявление», ниже тоже газетными буквами трижды повторялась фамилия Махнарылова.

— Рокосовский? — только и выговорил Вася, потянулся всем телом, но Шибаев отвел листок и положил себе под локоть.

— Не понял! — угрожающе сказал Вася. — Что за химера?

— Анонимка, Вася, на Махнарылова. Ты думал, должностные лица только в шампанском купаются? Нет, брат, на них еще и анонимки строчат, их с инфарктами укладывают. Фамилию свою разобрал? Тут кое-какие твои грехи описаны. Читать?

Вася вытер взмокший лоб — давай.

— Заявление, — прочитал Шибаев и посмотрел на Васю, как смотрит кум, оперуполномоченный. — «Новый начальник цеха выделки и крашения Махнарылов, назначенный волевым решением Шибаева, имеет интеллект не выше табуретки, две судимости и три жены».

— Так прямо и написано? — воскликнул Вася. Однако сказать, что он испугался, пока было нельзя. Шибаев ужесточил текст:

— «Этот типичный топор расхищает социалистическую собственность путем растяжки сырья на особых лекалах. Просим освободить как не соответствующего должности и передать дело в прокуратуру». — Шибаев отложил коржик. Наступила пауза.

— Кто же мог такую бодягу сочинить?

— Подумай, чей это стиль. Мне, например, ясно.

— Похоже, конечно, на Григория Карловича. Но ведь культурные люди! Ай-яй-яй. Не выше табуретки, это как понять?

— Мельник хотел поставить на твое место своего человека. Ты слышал на совещании большой тройки?

— Ну, слышал.

— Он постарается своего добиться. Анонимку из Алма-Аты прислали, из министерства. С ревизией — разобраться.

— Культурные люди! — Вася всплеснул руками.

— Как руководитель предприятия я должен на любой сигнал реагировать.

— Надо разыскать, кто писал! — потребовал Вася.

— Мельник с Голубем тебя сместят, если мы не примем ответные меры, понял? Я тут набросал проект, а ты займись. Возьми газету, клей, ножницы, посиди часок-другой, тебе полезно. Потом отправишь в Москву.

Шеф подал Васе свой проект, заставил его тут же переписать, забрал свой вариант обратно и посоветовал Васе во время расклейки сделать кое-какие добавки от себя.

Глава седьмая УМСТВЕННАЯ РАБОТА

Если бы Васе сказали, что состряпать анонимку такое трудное, непосильное дело, он бы не поверил, пока самому не пришлось хлебнуть горя. Когда Вася собирал «мерседес» из рухляди, когда Вася чинил, модернизировал, усложнял, (по слухам) японский компьютер, он в сто раз меньше потел, кряхтел, чем сейчас, выполняя задание шефа. Теперь он смело может сказать, что анонимщик — человек трудолюбивый и старательный, человек ищущий и находящий. Он бьется за справедливость не нахаляву, а в поте лица своего. Таким надо ставить памятники. Шибаев сказал: тебе все известно, опиши подробно, а что Вася знает? Да ничего особенного. В обязанности его при поездке с Мельником входили физическое и техническое обеспечение поездки. Говоря по-человечески, он должен был грузить и разгружать, а если в плохую погоду забуксуют, толкать-подталкивать, а если что-нибудь сломается, то у Васи золотые руки. Они культурные, думал Вася, интеллект у них, конечно, выше табуретки. Они не скажут, что взяли тебя, Вася, для отмазки, за амбала, нет, непременно — для физического обеспечения поездки. Они не скажут — сунуть на лапу ментам, мусорам или начальникам, ни в коем случае, опять же культурно: заняться юридическим или экономическим обеспечением процесса создания резерва.

С Мельником у Васи была простая задача, — отобрать овчину особой выделки на глазок — она лоснится, такая блескучая, упаковать в зеленые мешки канары с дырками металлическими, затянуть туго-натуго, проверить машину, где надо — смазать, где надо — подкрутить, бензина взять запас, дорога дальняя, туда — обратно километров семьсот, восемьсот.

У Васи, конечно, найдется, что дунуть на Мельника в анонимке, но одно дело, оказывается, писать от руки, совсем другое — вырезать. Слова вроде бы и готовые, но надо их тасовать, распределять, наклеивать. Берешь газету и давай шарить и шнырять по ней сверху вниз, взад и вперед, пока не увидишь нужное слово, легко ли без привычки? Газета потребуется не одна, а как минимум штуки три-четыре для свободы маневра. Где их взять, если Вася никогда в жизни газет не выписывал и работал все по таким предприятиям, где выписывал их только местком по приказу свыше. В зоне им газеты читали по радио. Если спросить, какое у Васи образование, то он может сказать: восьмилетка с отбытием в колонии общего режима, — это начальное. Потом будет среднее — пять лет, прямо, как в институте, уже усиленного режима. Насчет высшего тоже кое-что есть, но не будем вдаваться в подробности. Теперь нужда заставила Васю узнать часы работы газетных киосков, оказывается, открыты они для безработных, отпускников и пенсионеров, Вася в полседьмого выходил из дома — киоск закрыт. Домой возвращается в девять, в десять киоск закрыт. Субботы и воскресенья как у всех людей у Васи не было с самого начала строительства цеха выделки и крашения. Когда же ему шарашиться по киоскам? Ну а, в общем, не бардак ли, рабочему человеку нельзя газету купить? Спокойно, Вася, сказал он себе, ты же не в Америке живешь, где несчастный киоскер по ночам вкалывает, доллары кует. У них там не только газеты, журналы, но и сигареты, всякие калики-моргалики, аспирин и клизма, и даже резиновые чучела есть с подогревом для любви, если у тебя жены нет. Дикий Запад.

День прошел, другой прошел, а на третий Шибаев поинтересовался, выполнил ли он задание? Вася чуть было не сказал — выполнил, но придержал язык, у Романа Захаровича везде есть глаз, решил не конфузиться, сослался на закрытые киоски. Тогда шеф сказал взять подшивку у его секретарши.

Вася к Соне с большой охотой. Что говорить, для начальника секретарша все равно, что для цыгана конь, — сам в драных штанах, зато сбруя в серебре. Молоденькая, красивенькая, Соня в полном ажуре, груди так и торчат вперед и в стороны, шея белая, джинсы в обтяжку, фигура на восьмерку похожа. Пройди по всем учреждениям Каратаса, нигде такой секретарши нет. И вот Вася подвалил к Соне — я имею задание, мне поручено ответственное дело, не могли бы вы…

— Пожалуйста, Василий Иванович, чем я могу помочь? — и легонько так улыбается. Чем-то он ее веселит, хотя и сам не знает.

— Три газеты мне нужно, Соня, как минимум.

— За какое число?

Сказать, что ему бара-бир, не солидно, и Вася сказал — за вчерашнее.

— А какую газету?

— Да побольше, чтобы выбор был.

Улыбка у нее уже беспрерывная, вот-вот рассмеется.

— Мне грустно потому, что весело тебе, — сказал Вася.

Именно этого ей не хватало, она так и залилась смехом, запрокидывая голову, показывая белую шею.

Сын у Васи в Москве учится, в институте стали и сплавов, приедет летом, надо их познакомить. Правда, шибко красивая, опасно для семейной жизни.

— А чего ты в институт не пошла, мой Эдик поступил в Москве.

— А мне стаж нужен, право на льготы. Вам какую газету, «Правда», «Вперед» или «Труд»?

— Давай, какую не жалко.

— Хотите в нее селедку завернуть?

— Селедку, милая, я лет десять в глаза не вижу, все какая-нибудь престипома и бердюга. Мне для дела нужно.

— Василий Иванович, газеты я должна сохранить, кто-нибудь попросит готовить политинформацию, подшивка всегда нужна.

— Ну и часто у тебя их берут?

— При мне пока ни разу.

Естественно, если понижение цен не было, кому они нужны?

— Значит, я первый, — решил Вася, — дай мне «Труд», доклад подготовить, завтра верну.

Вечером Вася пришел домой важнее важного, держа под мышкой свернутую трубой подшивку. Жена его, Маруся, испугалась — опять проектно-сметная документация, начал муженек новую стройку, по месяцу его теперь домой не дождешься. Нет, он ее успокоил, буду готовить политинформацию.

После ужина Вася развел клейстер, положил на столе листок, положил подшивку, взял ножницы, начал отбирать большие буквы для первого слова «Анонимка». Вот заглавие «Армянская атомная в строю» — почти все буквы есть, вырезаем. Не хватает «и», возьмем «От Бреста до Владивостока».

Пока одно слово наклеил, вспотел, а сколько еще надо, на целый лист! Ну и работа. Однако же какой-то негодяй справился, налепил на Василия Ивановича черноту, что лежит в сейфе у директора. Ладно, давай дальше. Следующее слово. Хоккей в Хьюстоне, наши выиграли 10:1. Перепись снегов в Казахстане — со спутников, во мужики дают. На автодорогах ФРГ жулики переодеваются в полицейскую форму, штрафуют водителей и даже выдают квитанции. У нас проще, квитанций не выдают и все в форме, переодеваться не нужно.

Наклеил Вася всего две строчки, а уже час ночи, поспешать надо. В Кремле вручили Л. И. Брежневу высшую награду НРБ — вторую Золотую звезду Героя Народной Республики Болгарии и орден Георгия Димитрова. Интересно — сами они додумались или был намек? Надо спросить у Голубя. В пограничном индийском городе Амритсаре арестован голландец, он подстреливал голубя в одно и то же время, птица падала, а голландец подбирал футляр с гашишем… В Кремле вручена Л. И. Брежневу Золотая звезда Героя МНР и орден Сухэ-Батора… Вручена кубинская награда — орден «Плайя-Хирон», Фидель выступает с речью.

Глянул Вася на часы, на листок, заметал икру, запсиховал и решил, что клеить не будет, слишком умственная работа — трудоемкий процесс, изнуряющий. Злодейка с наклейкой, это не водка, как ошибочно думают, это как раз то, что вынужден делать Вася по приказу начальника. Завтра он попросит помощи у красотки Сони, она ему не откажет, под рукой машинка, пусть она отшлепает эту черноту и дело с концом. Вася не может зря время тратить. В цехе выделки план горит, а начальник сидит по ночам анонимки клеит, это же безответственность. И все-таки Вася с пользой корпел, теперь он постоянно будет читать газету «Труд», а то сидит среди деловаров и молчит, как сибирский валенок. Надо читать, а потом пересказывать. Вот к примеру. Через пятимиллиардный рубеж человечество перешагнет, как предполагается, в 1989 году. Каждый день рождается в мире полтора Каратаса — по 195 тысяч человек. Или вот новость: Л. И. Брежневу вручен Большой крест ордена «Белой розы Финляндии» с цепью. А что если наклеить Мельнику, будто он возил овчины в Финляндию?..

Шутки в сторону, газеты надо читать, Вася легко все запоминает, у него не голова, а Совет Министров, будет заходить к Соне, спросит разрешения закурить и, пока смолит свой «Памир» (Душанбе), успеет прочитать вот эту полоску сверху вниз — «Последняя колонка». В ней самое интересное.

Утром он принес Соне рулон, положил, где брал, сказал спасибо и начал дальний заход:

— Значит, печатаешь? А сколько платят?

— Семьдесят пять.

— А калым у тебя бывает?

— В редакции, говорят, бывает.

Васе вспомнился Рокосовский, и уточнять про редакцию отпала охота.

— А сколько платят?

— Не знаю, кажется, тридцать копеек за страницу.

Он бы дал ей тридцать рублей, только бы сделала она за него эту тягомотину.

— Понимаешь, Соня, есть один секретный материал, отпечатать бы. Плачу двойную цену, даже тройную, не беспокойся.

А у нее опять улыбочка, будто Вася ее щекочет.

— Где ваш материал? Давайте.

— Поступила к нам такая вот… ни то, ни ее. — Он вытащил из кармана пиджака сложенный листок, развернул перед ней: — Вот смотри, надо отправить, чтобы тут не пахло.

Соня быстренько пробежала глазами корявые строчки.

— Анонимка, что ли?

— Что ты! Секретные сведения. Надо напечатать и фугануть в два адреса — в газету «Правда» и Брежневу. Сможешь?

Соня рассмеялась — нельзя, Василий Иванович, у каждой машинки свой почерк, его легко распознать, легче даже, чем почерк человека, чему Вася удивился, буквы-то одинаковые!

— А другой машинки у тебя нет?

— В бухгалтерии есть, но все равно нельзя, лучше где-нибудь чужую найти.

— Вот и найди, Соня, будь добра, за мной не заржавеет, вот возьми десять рублей, новенькую…

Отказывать Василию Ивановичу неловко, он совсем недавно чинил Соне машинку, заело ленту, за минуту все сделал, но зачем деньги?