— Мы познакомились... дней десять всего.

— Интересно, а как? При каких обстоятельствах вы с ним познакомились?

— Ну, а зачем это?

— Извините, служба. Да вы не стесняйтесь, мы секретов не выдаем, можете нам смело довериться. Так как?

— Случайно... Ко мне пристали. Возле «Армана», А он вступился. Домой проводил.

— Молодец. И вы стали встречаться.

— Да.

— Кино, ресторан и все такое.

— Нет, в кафе один раз были.

— Где, интересно, в каком?

— В парке. В стеклянном,

— Он работает, учится?

— В политехническом. Студент.

— Парень как, ничего? Одевается со вкусом, по моде?

— Да так... как все.

— Я вот, например, предпочитаю коричневый цвет. У меня костюм коричневый, галстук. А вы какой цвет любите, в одежде?

— Синий... Белый... Смотря какая одежда.

— А он?

— Что он?

— Какие цвета любит?

— Странные у вас вопросы,\"

— А все-таки?

— Я не обратила внимания. Мы мало встречались.

— Ну хотя бы припомните, в чем он был одет в последний раз. И какого цвета.

— В такой голубой... с коротким рукавом.

— В тенниске?

— Да.

— Значит, в голубой тенниске?

— Да.

Неисповедимы пути следователя, пути-нити, тропы- ловушки, посложнее, чем пути господни.

— Простите, забыл, как, вы сказали, его зовут?

— Виктор.

— А может быть, Иван?

— Почему Иван? Виктор.

— Так его друзья называли?

— Да.

— Кто например?

— Как сказать... просто на улице.

— Постарайтесь припомнить, пожалуйста. Хоть одного. Кто кроме вас называл его Виктором?

— Да многие... Толик, например, фотограф возле «Армана».

— Он каждый день там бывает, этот самый Толик? Или по субботам, по воскресеньям?

— Он работает в фотоателье. Рядом с кинотеатром.

Сразу после допроса Демин поехал к «Арману». Без труда нашел ателье, у входа мельком глянул на витрину — и рот раскрыл. В самом центре увидел фотографию ее, Тани Бойко, самую большую и самую удачную — в полупрофиль, роскошные волосы, с подсветкой сзади и сбоку, старательно сделан портрет и умело. Демин бывал здесь, в «Армане» всегда новые фильмы, проходил мимо столько раз и не обращал внимания на витрину. Да и о существовании ателье как-то не помнил.

Демин открыл синюю дверь, вошел и увидел мужчину лет сорока пяти, с длинными баками почти до шеи, и еще юношу лет восемнадцати, который колдовал над кюветами на длинном столе в углу. Решив не представляться и не сеять слухов, Демин сказал, что ему нужен Толик.

— Это я, — ответил мужчина довольно приветливо и без тени смущения.

— Я к вам по личному делу, — Демин посмотрел на юношу.

— Иди, Марат, погуляй, — сказал Толик. Тот сполоснул руки под краном, снял серый халат и вышел.

Теперь уже Демин показал удостоверение и начал на манер Шупты: что за девушка у вас на витрине, в самом центре, имя ее и фамилия.

— Таня Бойко, из хорошей семьи, проверенная, сброд не вешаем, я ее давно знаю, с младых ногтей, а что она натворила такого-сякого? — отвечал он охотно, говорил легко, жестикулировал, и Демин скоро убедился, что иначе, как Толиком, его не назовешь.

— Я ее года три уже снимаю, одно удовольствие, фотогенична, как бог, полтыщи кадров, не меньше. Другие девчонки за мороженым бегут, а она — сюда, то платье новое, то прическа, то в честь того или сего. И аж бледнеет, когда усаживается! Приятель мой, художник Славик Сухов, тала-антлив, подлец, портреты, масло, обнаженные, все к ней пристает, в натурщицы просит, а она ему: «Мильон за улыбку! Тогда пойду».

— Деньги любит? — задал Демин вопрос, как ему думалось, многозначительный.

— А кто их не любит? Вы их не любите? Или я? Деньги сила. Не имей сто рублей, а имей сто тысяч.

Виктора Толик знает, работает он на авторемонтном, если не темнит, фамилия его — Лапин.

— Учится?

— Не-ет, — почти радостно отвечал Толик. — Это он так, глянцует. Для папы-мамы, для Маши-Наташи.

— Парень смелый? — продолжал Демин. — Может за себя постоять?

— Ду-а-а, — утробно пробасил Толик. — Мо-ожет. Глотка широкая. Приблатненный слегка, но так теперь модно. Или ты пужай, или тебя будут пужать, середки нету. Боксер в «Трудовых резервах».

— Нет ли у вас, случайно, его фотографии?

Нашлась и фотография. В четверг на прошлой неделе Толик сфотографировал их вместе с Таней. В понедельник карточки были уже готовы.

— Сегодня пятница, вторая неделя пошла, а их нету, ни Татка не идет, ни Виктор. И на «броде» нет. Ваша работа, конечно. Я понимаю — секрет, профессия, но я — молчу, замок, могила, нем, как рыба, но и вас, само собой, па-пра-шу.

Толик показал пачку фотокарточек. Таня одна, Лапин один, Таня и Лапин вместе, в полный рост возле кинотеатра, под вечер, солнце уже светит сбоку. Скорее всего, она его и уговорила сняться. Парень как парень, длинные, по моде, волосы, небрежная, по моде, поза. И везде кривит рот одинаково — и когда вместе и когда один, усмешка, этакое суперменство, уже привычное, похоже, с детства наигранное. «Ты меня кушай завтра, а я тебя съем сегодня».

Толик разрешил взять снимки, сказав при этом: «В знак дружбы, без санкции прокурора даю», — и по просьбе Демина вырезал из пленки кадры с Таней и Лапиным.

Вернулся Демин, что и говорить, с богатым уловом.

— Везет тебе, как влюбленному, — сказал Шупта.

Пророчески сказал. Снимок Лапина показали Жареному.

— Этого фраера вижу в первый раз, — по слогам отчеканил он.

Показали Елене Ивановне, она побледнела.

— Он, он самый, сволочь! И стрелял и деньги унес!..

Бойко вызвали на второй допрос, и теперь Шупта говорил уже совершенно иначе. И тон другой и вопросы. Сразу же предупредил об ответственности за дачу ложных показаний и взял подписку. Разговор записали на пленку.

— Двадцать третьего июня сего года вы сдали портфель с деньгами и облигациями трехпроцентного займа в Калининский райотдел милиции, Так?

— Сдала.

— Где вы взяли этот портфель?.

— Я уже говорила: нашла,

— Где вы его нашли?

— В парке.

— Парк большой, точнее,

— В парке возле качелей.

— Он что, лежал на скамейке, висел на столбе для всеобщего обозрения или еще как?

— Лежал... Под кустом.

— Другие проходили мимо, не видели?

— Про других не знаю.

— А вы увидели?

— Да, увидела.

— Нагнулись? Подняли?

— Да.

— А потом?

— Отнесла в милицию,

— Вам сказали спасибо, как честной девушке?

— Сказали.

— И никто ничего плохого не заподозрил?

— Никто. Кроме вас.

— Вы считаете себя честной девушкой, не правда ли?

— Здесь не детский сад.

— Я вас считаю честной советской девушкой, милиция считает честной, про вас журналисты пишут.

— Ну и что?

— А то, что ваш дружок-приятель Виктор Лапин совершил разбойное нападение в группе с Долгополовым, ограбил сберкассу, убил должностное лицо при исполнении служебных обязанностей и передал деньги вам. И все это вы скрываете с целью запутать следствие. У нас есть основания привлечь вас к уголовной ответственности за соучастие в особо тяжком преступлении.

— Вы говорите со мной так... будто не я сдала... в милицию.

— Вы ждали Лапина в парке. По предварительному сговору. Он передал вам портфель из рук в руки. И никаких «под кустом» не было. Вам не пришлось ни нагибаться, ни поднимать. Почувствовав угрозу разоблачения, вы сдали деньги в милицию.

— Никаких угроз не было! Я все сказала, можете обвинять! В чем угодно!..

Демин, как и при первом допросе, сидел в сторонке и смотрел на нее во все глаза. Как на слепую, которая его не видит. А она и впрямь не видела никого и ничего, боролась со своей растерянностью и думала об одном — не сдаваться. Не менять сказанного. На своем стоять. Повторять, повторять... Гордая!

А Демин терзался. Досадовал. Оттого что бандитский налет, ее участие, ее, в конечном счете, растленность, — все это не оставило следа, никак дурно на ней не отразилось внешне.

«Потребовала кучу денег, — гадал Демин, — и они пошли на грабеж. Исчадие порока, уличная девка, воплощение разврата, — накручивал Демин и смотрел на нее, ощущая угрюмое бессилье, злость и обиду за всех честных парней, мужчин, которые не смогли ее привлечь, заслужить ее внимания, а вот Лапин — смог. Чем? «Глотка широкая... Боксер... Вступился...»

Смотрел на нее Демин — и не находил подтверждения своим накручиваниям. В деле она оказалась случайно, ее впутали, ловко, с расчетом на ее чистоту, порядочность, — так он хотел думать. И надо исходить из презумпции невиновности. Бремя доказывания по нашему праву лежит на обвинителе. Все сомнения — в пользу подозреваемых. Она оскорблена подозрением в сговоре и не хочет сказать правды. А кроме того, боится, это естественно. Подлый мир может ей отомстить. Жестоко, зверски. Об этом Демин будет говорить с Шуптой. И с Дулатовым. Ее впутали. Она не такая. А для доказательства нужно заручиться поддержкой. Школы, семьи, места работы. Одним словом, общественности. И это не будет противоречить его служебному долгу. Поскольку следователь сочетает в себе — должен сочетать! — обвинителя и защитника.

Демину хотелось прежде всего разделить их — Таню и Лапина. Доказать их несовместимость. Для себя. И вообще для жизни.

Театр был на гастролях в Новосибирске. Родителей Тани вызвали телеграммой. Оставалась она вдвоем с бабкой, матерью отца Марией Игнатьевной, доброй старой украинкой, которая при встрече с Деминым забыла русскую речь и все восклицала: «Та як же так? Та що ж такэ! Та, мабуть, це не вона!»

Отец приехал убитый горем, молчал, а мать не горевала, а злилась. «Мне должны были присвоить заслуженную, и вот...» Как она теперь выйдет на сцену? Зашикают — мать преступницы. Нервная, издерганная, жалко на нее было смотреть, неприятно. Она вела себя так, будто беда случилась не с дочерью, а только с ней, актрисой Пригорской. Сам Бойко пошел провожать Демина до трамвая, и по дороге они разговорились. Он все пытался оправдать жену: «Ее можно понять — она актриса прежде всего. А потом уже мать, жена и прочее. Тем более, сорок лет. Критический возраст для актрисы, самоутверждения хочется, прочной славы, объективно оформленной. Званием. А с Таней... полная для нас неожиданность. Как будто ее автобус сшиб... Никакой предрасположенности к таким связям у нее не было... Хотя после школы она изменилась. Какой-то вывих произошел. В сознании...»

После школы она поехала поступать во ВГИК на актерское отделение. С двумя письмами к известным деятелям кино, с которыми режиссер Бойко был знаком. Не прошла по конкурсу, вернулась, привезла нераспечатанные письма, она с ними никуда не ходила. Подробностей не рассказывала, сказала лишь, что там ей не понравилось. «Если бы и прошла, сбежала». Школьная подружка уговорила ее вместе поступать в строительный, обещала помочь и предупредила тихонько, что надо внести триста рублей. Об этом Таня сказала отцу уже после того, как срезалась на первом экзамене по математике. А подружка прошла, хотя в математике ни бум-бум.. Прошла и на вопрос Тани: «Помогло?» — отвечала, отводя взгляд: «Да ну, что ты, за взятку судят». Была подружка — и нет подружки.

Матери она ничего не говорила, а отцу рассказывала все. В конце концов поступила на курсы чертежников, и вот уже третий месяц работает в «Водоканалстрое».

«А в школе у нее была совсем другая жизнь, — со вздохом закончил Бойко. — Полная хлопот и успеха».

Демин побывал в школе. Разыскал Валентину Лавровну, полную, солидную и спокойную женщину лет сорока пяти. На вопрос Демина: «Могли бы вы заподозрить Бойко в соучастии», — Валентина Лавровна не заахала и не заохала, склонила голову чуть набок, приподняла брови, раздумывая, и ответила, что да, заподозрить могла бы. «Почему?» — спросил Демин. «Знаете, она такая. Коня на скаку остановит, в горящую избу войдет». Вот так-так. Классную не удивило сообщение следователя. И не испугало. Уже два года, как Таня не ученица, а школа не может отвечать всю жизнь за своих воспитанников. А Демина удивило такое толкование Некрасова: коня на скаку... «Очень своенравная, — пояснила классная, — на все способна. Получала тройки только из-за своего гонора, а могла бы и на пятерки учиться». Демин поинтересовался, у всех ли учителей такое мнение. «Еще хуже, — ответила Валентина Лавровна. — Кроме, может быть, Синельникова. Он из нее хотел мастера спорта сделать по художественной гимнастике».

В те дни в газетах, в «Комсомолке» и в «Литературной», появились статьи о феминизации школ, дискуссия началась: а хорошо ли, что в школах преподают одни женщины.

По мнению Демина, тут и спорить не о чем — плохо! Ребят бы следовало призвать в педагогические институты. По комсомольским путевкам. Детей воспитывать, пожалуй, не легче, чем поднимать целину или перекрывать Ангару.

Конечно же, для учительниц, особенно молодых, она и ходила не так — гимнастка, видите ли, и одевалась не так — модница, и на замечания огрызалась — дочь актрисы Пригорской.

Демину в разговоре с классной пришлось почти допрос учинить. Была ли она комсомолкой? Была. А кто не был, все комсомольцы у них в школе. Имела взыскания? Кажется, нет. Принимала участие в общественной работе? Да, танцевала в самодеятельности, грамоты получала на смотре, и по гимнастике этой самой — дипломы. Тем не менее — «на все способна», такая была у Валентины Лавровны уверенность. У Демина же была другая — нет, не на все! «Все школа да школа, — вздохнула Валентина Лавровна, — чуть что, сразу школа. А семья виновата больше».

«Вы говорили прежде, что ее дети любили, — допытывался Демин. — Значит, были у нее какие-то душевные качества, доброта, отзывчивость, дети ведь — сама чистота». Валентина Лавровна ответила, что да, дети сама чистота, но дети не любят тихонь, как это ни странно. «Дети больше любят, знаете, таких — с душком».

Демин признался ей, что ожидал от учительницы другой реакции и вообще... других взглядов на детей. Валентина Лавровна не обиделась. «Вы, молодой человек, только начинаете работать, и у вас еще вместо опыта полно в голове книжных аксиом. А я уже пятый год в комиссии по делам несовершеннолетних». У Демина чуть не вырвалось: «Тогда другое дело!» — но он все-таки спохватился — не к лицу следователю порочить такую комиссию.

Одним словом, просить у нее поддержки было бессмысленно, она человек факта, как и Шупта.

А Шупта говорил Демину после его докладов: «Ты бы в другую семью сходил. Там, где трое детей без матери».

Демин горячился: «Но я же не оправдываю виновных. А Маркс что говорил? Государство даже в нарушителе закона должно видеть человека, свою живую частицу, в которой бьется кровь его сердца». Шупта в ответ усмехался: «С отличием, говоришь, закончил? Ну-ну». И смотрел на Демина косо, разглядывал его по частям.

Лапина наконец задержали в Саратове, у родственников, и этапировали сюда. Он показал, что передал портфель Тане Бойко, просил отнести к себе домой и ждать звонка. Он отрицал сговор, она ничего не знала, не такой он позорник, чтобы раскрывать бабе дело, она либо разболтает, либо переполошится прежде времени, и дело лопнет. Демин ему верил, и Шупта склонен был верить, однако Таня стояла на своем — нашла! Никто ей не передавал. Так она и заявила на очной ставке с Лапиным. И Лапин тут же переиграл, примитивно, глупо: «Я не ей передал, другой чувихе, фамилию забыл». Лишь бы отказаться, соблюсти традицию. Отказ — как высшая цель сама по себе. А что из этого выйдет — барабир, наплевать ему.

Впрочем, как и ей тоже. Она солгала в первый день, и теперь самолюбие не позволяло идти на попятную. Лгала упрямо, твердила одно и то же, но подозрение во лжи ее оскорбляло до глубины души. Может быть, потому, что. постепенно стал забываться тот факт, что портфель она все-таки принесла сама. «Я нашла, я сдала вам деньги, огромную сумму, а все остальное меня не касается».

Если бы она любила кого-нибудь, то не связалась бы с Лапиным. Но пока она любила только себя и никому не позволяла к себе прикасаться. Когда Лапин в первый же вечер попытался ее обнять в темном подъезде, она его так отбрила, что он растерялся, послушно отстранился и не стал грубить. Уже хотя бы поэтому она могла принять его за нормального человека.

Лапин ей не позвонил в тот вечер, как обещал. Портфель стоял на полу, возле ее кровати и никаких подозрений не вызывал. Она почти про него забыла.

На другое утро пришла из магазина бабушка и рассказала про убийство в сберкассе возле парка. Таня еще лежала в постели, было воскресенье, на работу ей не идти. «Два парня убили женщину, — причитала бабушка, — трое сирот осталось. А ты каждый вечер гуляешь, я тут сижу, на часы гляжу да переживаю. Полный портфель денег унесли».

Таня закрыла глаза и сразу все поняла. Мгновенно вспомнила все подробности их знакомства. Уже после кино, поздно, к ней пристали двое. От них пахло водкой. Один схватил ее под руку и второй под другую. «Пойдем, подружка, не пожалеешь». А мимо шли люди — и хоть бы что. Она стала вырываться молча, кричать ей было стыдно, но те не отставали, у нее уже выбилась кофточка из юбки, а тут и появился Лапин. «В чем дело?» Ему в ответ: «Шагай, не задерживайся!» Лапин без слов ударил, один свалился в арык, второй отскочил. Как из-под земли выросли еще трое парней, волосы длинные, руки в карманах. Те едва унесли ноги. А Лапин пошел ее провожать.

Они встретились и на другой день и на третий. В лице Лапина, в его повадке было что-то такое, отчего, когда они шли по «броду» или в толпе возле «Армана», перед ними будто прокладывался коридор. Она не хотела думать, почему так, ей это нравилось. Она полагала, что его уважают как спортсмена. А сейчас поняла, что его боялись. Наглые подростки здоровались с ним с каким-то вызывающе хамским подобострастием. Иногда он оставлял ее, говоря: «Я на минутку», — отходил чуть в сторону, и возле него мгновенно, как железные опилки к магниту, плотно сбивались трое-четверо парней или подростков. И рассыпались, едва он отходил. И Толик перед ним лебезил, и Марат из ателье, и все.

Его повадка, приглушенные слова, жесты, его дружки с одинаковым, будто отработанным, взглядом и даже его заступничество, — все теперь слилось для Тани в одно, в нечто черное, ночное, страшное.

«Когда это случилось?» — спросила Таня у бабушки. «Да вчера днем, в три часа, людей кругом полно. А ты до двенадцати ночи бродишь, как мне спокойно жить?»

Она поднялась, умылась, причесалась. Пообещала бабушке никуда сегодня не ходить. «А если будут звонить, скажи, нет дома».

Она удивилась, если бы в портфеле оказались книги или какие-нибудь вещи. Но там были деньги и облигации. Для этого он с ней и знакомился. Привлечь в шайку. Когда он передавал портфель, лицо было, как гипсовое, неподвижное, глаза стеклянные. «Дружок в больницу попал, бегу, скорая увезла, а туда с вещами не пропускают. Возьми до вечера, я позвоню». Он исчез, а она спокойно пошла домой. Экая важность — портфель до вечера. Спала спокойно, проснулась спокойно — и вот...

Куда нести? В сберкассу? Но туда все равно вызовут милицию, соберутся люди. Нет, лучше сразу в отделение, в то, где она три года назад получала паспорт.

Она знала, ей отомстят, но теперь она презирала их всех, была оскорблена — кого он из нее хотел сделать! — угнетена и ошеломлена настолько, что уже ничего не боялась. Убийца, кровь на нем. А на ней?..

«Убийцу не знала, не знаю и не хочу знать!» — так решила она. Только в этом она видела хоть какую-то возможность стать непричастной. «Не знала убийцу, не знаю!.. Никто не передавал!..» Будто впала в длительную истерику. И твердила одно и то же следователю.

Ее упрямство будто придавало энергии Демину. Он встретился с Адаевым, пригласил его посидеть в кафе.

— А не могли бы вы поразмышлять в газете? — спрашивал он Адаева. — Именно поразмышлять. О судьбе современной девушки, которая случайно оказалась в такой ситуации. Не утверждать ничего, а просто поговорить на тему. Привлечь внимание общественности.

Адаев тянул пиво, щурился.

— Не могу, старик, до суда — ни слова. Пресса не имеет права оказывать давление. А насчет общественности — и так хватает внимания, сверх меры. Дело не пустяк.

— Понимаете, ей совесть не позволяет выдавать друга, — пытался подсказать Демин.

— «Совесть», «друга» — это абстракция. А истина всегда конкретна. Друг убил человека, а у нее, видите ли, честь и совесть. — Посмотрев на унылое лицо Демина, Адаев смягчился:—Я понимаю, она тебе нравится, в нее и влюбиться можно. По молодости, прости меня, по глупости. А у тебя должность. Значит, ты действуй, как должно, а не с бухты-барахты. Ляжешь за нее костьми, а потом? Есть много способов промахнуться, а попасть в цель — только один.

Сначала она и ему понравилась, очерк-то он не из пальца высосал. Но хорошо, что редакцию предупредили вовремя, иначе ему бы пришлось туго.

Казалось бы, ничего общего по роду занятий у журналиста Адаева со следователем Шуптой, но для Демина они были одинаковы. Слишком легко оба чертили свою прямую линию. Один сказал — не пойдет в дело, другой — не пойдет в газету, и все, и точка.

Демин побывал и возле тех самых качелей. Постоял, посмотрел. Почему они именно здесь встретились? Площадка огорожена железными прутьями, крашенными то синим, то красным, покрашены и стойки железные, и растяжки, и лодки. А вокруг высокий газон, метра два... Будний день, и здесь пусто, уныло. Стоят качели, как будто прикрыли их в связи с этим самым делом. В тот день, наверное, здесь тоже никого не было. А может, и наоборот, людно было, он подошел к ней передал портфель, закурил, нырнул через газон и исчез в парке. А она понесла домой свою новую судьбу. «Деньги — сила, — как сказал Толик. — Не имей сто рублей...» А Демину они казались чем-то вроде чешуи звероящера. Атавизмом. Собранным и переданным по наследству.

Демин снова говорил с Шуптой и снова слышал:

— Ты мне подавай факты.

— Она сдала деньги, предмет хищения — вот факт,

— А укрывательство разбойника, убийцы — это не факт? —спокойно вопрошал Анатолий Андреевич. Сложное дело он закончил быстро, был удовлетворен и мог позволить себе небольшую дискуссию с молодым коллегой.

— Все зависит от того, на чем сделать акцент в конце концов — на первом факте или на втором.

— Отлично, это и сделает суд, а не мы с тобой. Расставит акценты.

— Следователь должен смотреть дальше фактов, Анатолий Андреевич, — упрямился Демин.

— Куда — дальше? — играл в наив Шупта.

— В психологию, например. Есть понятия чести, совести, девичьей гордости.

— Блатная честь и блатная совесть — не выдавай! — антиобщественны. А мы обязаны с этим бороться.

— Следователь должен быть не только обвинителем, но и защитником, Анатолий Андреевич.

— Верно, правильно, не зря тебя учили. Но ты-то — сплошной защитник. Обвинителя-то в тебе нет. А значит, нет в тебе и следователя. Иди к прокурору, заявляй о своем особом мнении.

Дулатов уже знал о неладах у Демина с Шуптой, но пока еще ни в чем не упрекал молодого следователя и даже, как думалось Демину, смотрел с определенной симпатией на его дотошность, искренность, стремление дойти до сути. Во всяком случае, Демина он встречал хорошо, говорил с ним по-отечески.

О Дулатове ходили легенды. Когда-то и он был лихим оперативником, работал в угрозыске. Рассказывали, что он попадает из пистолета в подброшенный пятак. Что трое суток просидел в шкафу, не пил, не ел, но накрыл с поличным перевозчиков опия. Что однажды не могли проникнуть в запертую воровскую хавиру, где была сходка, и Дулатов приказал взять его, Дулатова, на руки, раскачать и бросить в окно. Его раскачали и бросили. Он вышиб раму, комом влетел в комнату и выпрямился у стены. От пола до потолка. С двумя пистолетами.

Демину не очень верилось, что спокойный, мудрый, рассудительный Дулатов, городской прокурор, способен на такие фортели. Но Демин охотно и сам рассказывал эти легенды, понимая, что в них — правда профессии.

— И еще рассказывали, что давно, в тридцатые годы, Дулатов раскрыл шайку расхитителей в горторге и влюбился в молоденькую продавщицу. Дождался, когда она отбыла наказание, и женился на ней. Теперь уже дети, внуки.

За день до суда Демин зашел к Дулатову и сказал, что таким следователем, как Шупта, он никогда не сможет стать.

— Напрасно, — пожурил прокурор, — Анатолий Андреевич — хороший следователь. Смотрите, как он быстро закончил дело.

— Он видит человека, какой он есть сейчас, на следствии, — угрюмо сказал Демин. — И не желает знать, каким этот человек может стать.

— Суд разберется. Будем надеяться, что он посмотрит шире нас с вами.

Судила всех троих выездная сессия городского суда. В клубе авторемонтного завода. Народу — битком. Раньше такой суд назывался показательным. Таким он в сущности и остался.

Бойко вела себя вызывающе. Зал гудел от негодования. Тут же дети погибшей. «Расстрелять ее, сучку!» — кричали женщины. Так она и пошла по статье за разбойное нападение, со ссылкой на статью 195 — за укрывательство.

Мрачный, подавленный Демин зашел после суда к Дулатову. Нет, он был расстроен не только из-за Тани Бойко.

— Не могу, — признался Демин прокурору. — Не смогу работать... Я не тот, за кого сам себя принимал... Расползается все, плывет. Нет фокуса, ясности. Как будто я в чужих очках.

Дулатов слушал молча. И неожиданно спросил Демина о его родителях, кто они? Будто не знал.

Учителя они. В школе. Мать русскую литературу преподает в старших классах, отец — математику, физику. Сельские учителя. Демин родился в деревне, там и школу окончил. Когда в университет поступил, родители за ним потянулись, в город. И все лето пропадают на даче, от земли, от сельских забот не могут отвыкнуть.

— Преподавание — особый дар, — неопределенно сказал Дулатов. — Говорят, он передается по наследству. Не случайны династии преподавателей, следователей, чабанов, рабочих. Поступает человек в медицинский, врачом хочет стать, а становится все равно преподавателем, медицине учит. Поступает на журфак или на юрфак, хочет быть журналистом, хочет быть юристом, а становится преподавателем, натура, склонность берет свое.

Демин не стал скрывать, что намек понял. Признался, что его оставляли преподавать на факультете. Но ему захотелось практики, живого дела, активности, риска, острых, одним словом, ощущений.

— Многим следователям, — продолжал Дулатов, — и молодым, и уже опытным не хватает порой чуткости, не достает знания психологии, а иногда и нет желания ее знать. Вам же трудно работать оттого, что у вас этих свойств в избытке. Мой вам совет: возвращайтесь на факультет. И не теряйте с нами связи.

О Тане Бойко он сказал так:

— Два года ей пойдут на пользу. И суд прав, и вы правы в своем стремлении выручить человека из беды.



3



«Два года ей пойдут на пользу». И вот они прошли, эти два года. Двадцать четыре месяца, за которые Демин и квартиру получил, и специализацию прошел, и машину купил на паях с отцом, и... много, одним словом, воды утекло.

Но как будто и не было долгих двух лет. Таня Бойко сидит рядом с Деминым. Время будто сжалось, и опять продолжаются те же дни. Опять она, ее судьба и хлопоты Демина. И снова факты, мерзкие факты — новый преступный сговор. Только последний глупец и слепец может его, этот сговор, отрицать? Подтвердились самые худшие слова Шупты — такая она и сякая.

Два года она провела в колонии. А там — не богадельня, не пансион для благородных девиц. Натура юная, нестойкая, она могла перенять привычки и взгляды среды. Машинально, беспечно. Как машинально, беспечно доверилась Лапину. Среда... Павлин, выросший среди черепах, распускает хвост при виде черепахи и остается равнодушен к самкам своего вида.

Она вышла из колонии, встретила Жареного и «распустила хвост».

Факты, мерзкие факты! Как теперь-то их понимать, оценивать? Как утраченные иллюзии? Крушение надежд? Или все еще нет?

Он не считал свою веру иллюзией. И в этой вере он черпал силы. Он надеялся. А надежда — сродни действию. «Вера, надежда, любовь».

Два года назад он так и ушел убежденным, что Шупта неправ. И суд неправ. Демин и тогда действовал по-своему и сейчас. Хоть уже едва не поплатился жизнью, чуть-чуть не получил пулю в затылок. Из рук этой самой своей подзащитной. И все еще считал себя правым. И обязанным действовать только так, как считает нужным сам. Не позорно, а полезно.

Он уже почти стал соучастником преступления. По кодексу, кроме непосредственных исполнителей, соучастниками являются еще и организаторы, подстрекатели и пособники, вольные или невольные, такие вот, как он, к примеру. И все подлежат суду. Не будь он Деминым, которого знает Дулатов, его уже не трудно привлечь к ответственности. И неизвестно еще, как будут дальше развиваться события...

Впрочем, не надо заострять, Демин, рано еще казнить себя. Ты задержал преступника. Опасного, рецидивиста. А помогла тебе в задержании она, Таня Бойко. Помогла прямо — не позволила Жареному воспользоваться оружием, не допустила расправы. Но помогла и косвенно, если подумать. В самом начале, еще когда ждали в Спутнике, она раскрыла намерения Жареного своей наивной дерзостью, тем, что ухватилась за наган. И сразу все выдала. А Демин умышленно спровоцировал ее раскрыть карты.

Но вот если бы она солгала, подготовленно, продуманно, как закоренелая преступница, то Демин, пожалуй бы, так ни о чем и не догадался. Довез бы их в аэропорт спокойно и стал бы настоящим пособником.

Однако все сложилось иначе. Он действовал по кодексу, как и подобает настоящему следователю. Он исполнял одну из заповедей нашей юридической практики — предупредить преступление. Кодекс требует не только выяснить обстоятельства, способствовавшие совершению преступления, но и принять меры к устранению этих обстоятельств. И вот тут-то и проявляются индивидуальные способности, творческие возможности...

— Таня, у вас было чувство вины?

— Нет, — сразу ответила она. — Вина — это когда никто не знает, Ни одна душа, только я сама. А когда весь город... Нет никакой вины. Только злость. На языки. Потому что все не так.

Он не стал спрашивать «а как?», знал: незачем ей раны бередить.

— Ну, а сейчас? —спросил Демин. И сам испугался своего вопроса, быстро уточнил:— Вы вернулись домой. Бабушка, отец, мать...

— Вернулась... — машинально повторила она. — Отец, мать. А бабушка умерла... Для чего вы об этом спрашиваете? Что вам от меня нужно?

— Да ничего в общем-то... — мягко сказал Демин. — Только зря вы на меня сердитесь. Я не сделал вам ничего плохого. И не сделаю. Нам надо что-то решить, вместе. Чтобы вам же было лучше. Один-то я могу ошибиться. Поэтому и хочу выяснить, как у вас дома. С матерью, с отцом. Вы, наверное, помирились с мамой?

— Н-нет, — сказала она и опять замолчала, о чем-то думая.

— Да не бойтесь вы меня, Таня, прошу вас, хоть что-нибудь расскажите. Домой вы можете вернуться?

— Не помирились, — отозвалась она. — Когда там была, мне ее жалко было... Хотя она ни одного письма мне не послала, отец писал. А вернулась — и вся жалость прошла. Опять то же: «Мне заслуженную из-за тебя не дали. Иди в институт, иди на работу, берись за ум!» А я из дому не могу выйти, стыдно. И никто мне не звонит, никто не заходит. Ни одна душа меня не ждала. Только собака радовалась, узнала... Что делать? Два дня назад, в четверг, они в театр ушли, я дома осталась. И решила. Свести. Концы с концами. Хватит. Люминал долго собирать. Рецепты, круглая печать. Эссенции во всем городе нет. Взяла веревку для белья. Но не могу — и все. Противно представить. Даже распутать ее не смогла, руки дрожат. Вот если бы пистолет был! Пошла за водкой. Для храбрости. А вечер такой был, воздух! Люди. Огни. Я так вечер люблю, город, машины, голоса. Всякие звуки, запахи, все так густо, особенно. Все такое хорошее, как никогда, иду, прощаюсь. И не могу, еле иду. В магазине его встретила, Жареного. Обрадовалась — он мне поможет. Говорю ему: достань мне пистолет, умоляю. А он мне: сунь руку в сумку. Я полезла в его сумку, там пистолет. Железно, говорит, обещаю, только помоги. Я. говорит, знаю, где тут воровской общак, деньги краденые. В базарный день каин отправит свое кодло на барахолку, а мы с тобой к нему заглянем, А потом в Сочи, погуляем. У меня сразу план созрел — уехать. Куда-нибудь в Сибирь или на Крайний Север. Совсем по-новому жить. Лишь бы пистолет был. Всегда можно точку поставить. Я бы в первую ночь ушла. Напоила бы его и взяла деньги. Спокойно. Они мне сломали жизнь, пусть они и поправят. Своими средствами.

— Эх, Таня, — вздохнул Демин.

— А что?

— Не я придумал, ученые так считают: дурные средства уродуют самую хорошую цель.

— Из грязи чистым не выйдешь, — возразила она. — Хорошо со стороны судить. — И замолчала, насупилась.

— План, в общем-то, логичный, — попытался смягчить напряжение Демин. — Выходит, я помешал?

Она не ответила.

— Планы Жареного несколько изменились. Но вашим планам я мешать не хочу.

Она отвернулась. А Демин прислушался к багажнику — не задохнется ли там Жареный?

— Нам надо ехать, — сказал Демин. — Если у вас есть просьба, я постараюсь ее выполнить. Он ждал просьбы отпустить ее и ошибся.

— Отдайте наган, — сказала она.

Пришел черед помолчать Демину, призадуматься,

— Отдайте наган! — она подняла наконец голову, обернулась к нему. — И высадите меня в роще. Очень прошу!

— А что мне потом делать? Как прикажете себя чувствовать?

— Вы хороший, честный, вы должны жить.

— Нет, Таня, такая просьба невыполнима. Это не выход.

— Отдайте, прошу вас! — с жаром заговорила она. — Вы же все понимаете, вы умный, отдайте! Демин покачал головой.

— Нет, Таня, нет. Твердо.

— Вы такой справедливый, вы же понимаете, что только так, ну отдайте, ну что вам стоит...

Таким умоляющим голосом просила и так на него смотрела, что Демину стало муторно. Ну почему, почему она считает, что он только на такую помощь способен?

Навстречу пронеслась М-24, новая «Волга» в цветных лентах, как в вожжах, от капота до багажника, с распятой розовой куклой на радиаторе, белая фата за стеклом; за первой вторая «Волга» с лентами — свадьба. У кого-то веселье, счастье, а рядом с Деминым сидит молодая женщина и умоляет дать ей возможность покончить с собой. И поставил ее в такое безвыходное положение он, Демин. Своими стараниями, своими благими намерениями. Своей смелостью, своим мужеством, своей верой — всем.

— Нет, Таня, нет! — резко повторил Демин. — Я привезу вас в аэропорт, и вы полетите, куда решили. Другого выхода он не видел.

— Вы нарочно, нарочно! — с болью сказала она. — Вы специально, это прием ваш!

— Но я не знаю, как вам еще помочь! — Демин понемногу терял самообладание. — Не вижу другого выхода. Вы возьмете чемодан. И никто об этом не узнает. Даю вам слово. Вы верите мне?

Она не ответила, как будто не слышала, как оглушенная сидела, в столбняке.

Послышались удары сзади, Жареный давал о себе знать.

— Сейчас мы заедем на пост ГАИ, я сдам этого. И поедем в аэропорт, хорошо?

Она не слышала. Жареный что-то кричал, глухо и неразборчиво, едва слышно. Надо полагать, о гуманности.

— Решайте, Таня! — громче сказал Демин.

— Я уже все сказала... Сами решайте.

Демину хотелось от досады выругаться, хотелось схватить ее за плечи и затрясти изо всей силы, чтобы она пришла в себя, очнулась, хоть что-нибудь да придумала.

Включил передачу, нажал газ, поехали.

Молчали.

Пусть будет что будет, хоть что! — а он ее не станет задерживать. И совесть его чиста. Он не признается. Ни Шупте, ни Дулатову. Посчитать бы, сколько нарушений закона он допустил сегодня. Из-за нее. Ради нее. Но он не станет считать. Он сын учителя и сам учитель. Природный дар, как сказал Дулатов, — преподавать. Он преподаст сегодня еще один урок. Преступного великодушия. А Жареный промолчит. И про нее и про чемодан. Он знает, чем это пахнет — вор у вора украл. Его придушат свои же при первом случае.

Гудел мотор, свистел ветер, Демин спешил, боясь растерять решимость. О чем она думала, на что надеялась в эти минуты? «Решайте сами» — и все. Никакой воли, самостоятельности, ни слова больше. В его власти — ее судьба, изломанная, исковерканная. Если он сдаст ее сегодня вместе с Жареным, это будет предательством. По меньшей мере. Хотя ведь он не давал никаких обещаний на этот счет. Как будто за него кто-то давным-давно решил — спаси ее и помилуй.

Он не мог быть следователем. По складу своей натуры.

Пронеслись мимо рощи, она проводила ее взглядом, а Демин только головой покрутил — ну надо же! Захлестнуло ее на одном варианте — и ни с места.

А вот и пост ГАИ, будка и возле нее два желтых мотоцикла. Демин свернул туда, проехал в непростительной близости к мотоциклам и сдал задом почти к самому входу в будку. Вышел. Ноги затекли и еле держали.

На одном мотоцикле, потрескивая, шуршала рация, на другом сидел боком, как на скамеечке, смуглый лейтенант с жезлом в руке. Сидел он и накалялся: совсем охамел частник, чуть не по сапогам проехал! Увидев Демина в двух шагах, лейтенант привстал в заметной растерянности, будто на него шел чумной. Он не отрывал взгляда от живота Демина, и тот вспомнил про наган за поясом.

— Спокойно, лейтенант, спокойно, я задержал преступника. Возьмите пока эту штуку. — Демин подал наган, лейтенант торопливо, обеими руками принял оружие и пошел в будку, кивком приглашая Демина следовать за собой.

В будке сидел другой автоинспектор, пожилой, лет под пятьдесят, с погонами старшины, и ел арбуз на крохотном столике с телефоном. Лейтенант снял фуражку и ладонью вытер пот со лба.

— Мне надо срочно связаться с прокурором Дулатовым, — сказал Демин.

Лейтенант указал на телефон: «Звоните».

Если нет срочного дела в прокуратуре, то Дулатов сегодня дома. Можно позвонить домой. А если на даче? Куда же тогда звонить? Только в управление, больше некуда. Демин доложит дежурному, и ему скажут — ждать наряд милиции. А как же быть с Таней?

— Звоните, — повторил лейтенант. — Телефон знаете? — Он уже успокоился и сделал строгий знак второму, пожилому. Тот оставил арбуз и стал в двух шагах ко всему готовый. Раздумье Демина лейтенант принял за растерянность и истолковал по-своему. Ясно, что машину его они пока не отпустят.

— Не волнуйтесь, лейтенант, — строго сказал Демин — Сегодня воскресенье, я прикидываю, где можно застать прокурора Дулатова.

Демин поднял трубку. Если Дулатова нет дома, он не станет осложнять дела. Пройдет в машину и будет там ждать до вечера. Пока прокурор не вернется домой. Хоть до утра будет ждать. И никому ничего не скажет. Позвонит в управление и попросит разыскать Дулатова по срочному и чрезвычайному делу. Только и всего.

Дулатов оказался дома. Демин силился говорить небрежно-спокойно, но голос его звенел от торжества — все-таки пригодился преподаватель общему делу, такого павлина взял! Его же наверняка разыскивают!

Так и так, задержал Долгополова. Того самого. Случайно.

— А теперь прикажите принять от меня груз и отпустить машину, я не могу ждать.

Демин передал трубку лейтенанту. Тот назвался: «Лейтенант Байжанов» и минуты две повторял:

— Так... Так... Ясно, хорошо... слушаюсь. — Положил трубку и посмотрел на Демина уже другими глазами:— Дулатов сам позвонил в управление, и через полчаса здесь будет наряд на спецмашине.

— Ну что, друзья, идемте. — Демин вздохнул. — Только прошу учесть, бандит матерый. Смотреть в оба!

Он переступил порог — и остановился. Увидел крышу своей «Волги», заднее стекло и пустоту за ним. Почувствовал, как гаснет, гаснет все внутри, меркнет все вокруг. Поднес руку к глазам, потер пальцами веки... Пока они говорили, она ушла. Зачем ей ждать Демина? До аэропорта рукой подать. Он так верил, что она ждет. Забыл, что так ей выгодней, — уйти. И вот он — свидетель своего поражения. Во всех смыслах, во всех!

— Устали? — спросил лейтенант с участием.

Демин опустил руку. Но ведь это он заднее сиденье видит, заднее! Крышу и заднее сиденье через стекло, с высоты трех ступенек.

Демин, медленно, как на протезах, опустился на одну ступеньку, на вторую, на третью, не отрывая глаз от стекла.

Как сидела она, так и сидит, неподвижно, голова склонена.

— Сюда, к багажнику! — громко, бодро скомандовал Демин и энергично взмахнул рукой. — С трех сторон. — И, видя, что пожилого ни с того ни с сего разморило, совсем сонный, добавил уже для него:— Повторяю, смотреть в оба! — Но действия это не возымело: казалось, открой сейчас багажник — и старшина медленно туда свалится. Демин стал поближе к нему на всякий случай, вставил ключ, отпер багажник и поднял крышку.

Жареный, жмурясь, глянул на свет божий. Руки его уже были свободны, успел развязаться, и Демин отметил, что так оно и лучше, нет следов его варварства.

— Вылезайте, Долгополов! — сказал Демин.

— Поспать человеку не дадут, — Жареный, продолжая жмуриться, длинно зевнул:— Ох-хо-хо, — медленно. с ленцой перекинул одну ногу через край багажника, перекинул другую, отвел руки назад, чтобы опереться, и тут сонный старшина метнулся к нему так быстро, что Демин и глазом не успел моргнуть, только услышал, как Жареный со стоном выругался и о дно багажника ударил тяжелый ключ для масляного фильтра. Все инструменты в багажнике, и Жареный успел выбрать штуку потяжелее. Вот тебе и сонный!

Жареный вылез, выпрямился и оглянулся назад.

— Так, та-ак, — сказал он Демину.

— Проходите в будку!

Жареный еще раз оглянулся. — Таня сидела неподвижно, и Демин заметил в его глазах тоску, собачью, немую тоску. О чем он хотел сказать ей, попрощаться? Или пригрозить? Может быть, он действительно хотел завязать, расстаться с прежней жизнью и надеялся на ее помощь? Никто теперь этого не узнает.

— Руки назад! — скомандовал лейтенант и подтолкнул Жареного в спину.

— Не гавкай! — огрызнулся тот и команду не выполнил.

Переступив порог. Жареный воскликнул:

— О, да тут фрукты и овощи! — шагнул к арбузу и схватил лежащий рядом нож.

— Бро-ыссь! — просвистел старшина коротко и грозно, не то «брось», не то «брысь», как на блудливую кошку.

— Не боись, начальник, не боись, — нагловато, но с опаской отозвался Жареный и бросил нож к ногам старшины. — Кадры, сука, кадры, — проворчал он. — Старый конь борозды не портит.

Действительно, кадры, согласился Демин, бывалый этот старшина, опытный. Есть и такая собранность, парадоксальная, сонная.

Жареный схватил недоеденный ломоть арбуза и с чавканьем стал пожирать его.

— Верните мне права, Долгополов.