— Ну, смотри, на твой страх и риск.
— Понял, не турок же в самом деле…
— Возьмешь его, привози на дачу.
* * *
От троллейбуса к дому Алексей шел проходными дворами, спрямляя неблизкий путь. За ним на отдалении в несколько шагов шли два парня. Насколько сумел заметить Алексей, им было не больше, чем по шестнадцать лет. Шли они весело гогоча. Их ноги шаркали по асфальтовой дорожке с громким шорохом.
Обычная настороженность не подала Алексею сигнала тревоги. Единственное, что он попытался сделать — чуть отступил, когда парни достаточно приблизились и оказался к ним лицом. Но с этим маневром он опоздал.
Последние метры, отделявшие их от Алексея, парни преодолели ускоренным шагом. Они быстро распахнули полотнище брезента, который несли с собой и набросили его на голову Алексея. Это действие скорее всего они отрабатывали на тренировках, поскольку оно получилось без какого-либо сбоя. Полотнище плотно укрыло Алексея, а сильные руки тут же спеленали его, плотно закрутив ткань. Потом Алексея опрокинули на спину.
Место атаки было выбрано с точным расчетом. Едва полотнище развернулось в руках нападавших, из-за угла пятиэтажки за спиной Алексея выскочили ещё два человека. Отбиться от четверых никаких шансов не имелось.
Крепкие руки оторвали Алексея от земли, подняли, плашмя сунули в кузов тут же подъехавшей «Газели».
Заурчал мотор. Машина тронулась. Днище кузова под Алексеем затряслось на колдобинах дороги. Сидевший рядом охранник придавил ему ногой бок, не давая возможности на крутых поворотах скатываться к борту. Алексей пытался сориентироваться и хотя бы примерно понять куда его везут. Он запомнил, что на тряской дороге машина сделала два правых поворота. Потом скорость стала выше, и его перестало трясти так зверски, как некоторое время назад. Скорее всего они выбрались на шоссе и покатили по асфальту.
Очень трудно определить время, когда нет ни часов ни видимых ориентиров. Пять минут, проведенных с завязанными глазами, могут показаться и часом и двумя часами в зависимости от неудобств, которые приходится испытывать. И все же по прикидкам Алексея ехали они по шоссе не более часа, потом опять свернули на тряскую дорогу. Машина пошла медленно. Двигатель то переставал урчать, когда колеса спускались в глубокие колдобины, и вдруг свирепо завывали, когда надо было из рытвины вылезать наверх.
Наконец, они остановились. Пару раз громко газанув, водитель выключил мотор. Стало тихо.
Сильные руки схватили Алексея и без какой-либо осторожности потащили наружу, затем подняли и понесли. Он услыхал скрип открывавшейся калитки. Один из несших его споткнулся и сквозь зубы матерно выругался. Неожиданно Алексея поставили на ноги и сдернули брезент, коконом облегавший тело.
Было темно. Но Алексей все же понял, что оказался на крыльце дома перед закрытой дверью. С двух сторон его за руки придерживали дюжие парни. Загремел засов, запиравший вход изнутри. Алексея втолкнули в помещение. Они миновали темные сени и вошли в слабо освещенную просторную комнату с крайне скудной обстановкой. В углу вдали от окна, закрытого решеткой, стоял обеденный стол. В другом углу высился почерневший от старости буфет. Посередине комнаты громоздилась широкая деревянная лавка. Один из сопровождавших пленника мужиков сильно толкнул Алексея в грудь. Сильные руки схватили его за плечи и повалили на скамью, прижали к ней. Алексей дернулся, пытаясь вырваться. Тут же ему врезали по боку резиновой полицейской палкой.
Алексей громко и замысловато выругался, упомянув сразу всех мужиков, которые были рядом, их шлюх мам и алкоголиков пап в одном всем хорошо известном контексте. Это, как ни странно, вызвало оживление присутствовавших.
Один из крутых схватил Алексея за горло и сдавил его.
— Сам придумал или списал?
Алексей видел стоявших вокруг трех мужиков почти одного калибра — ростом по сто восемьдесят пять сантиметров. Все они были в черных масках, сделанных из лыжных шапочек. Судя по неровным прорезям для глаз, маски делались наспех кривыми руками без какого-либо старания.
— Что вам надо? Я ничего не знаю.
Алексей произнес это и вдруг понял, что повторил слова и даже интонацию, которые недавно сам слышал от Козлика и мадам Изольды. Оказывается, в одинаковых обстоятельствах разным людям приходят на ум одинаковые мысли и поступают они чаще всего одинаково.
— Все что нам надо, ты вспомнишь быстро.
— Пошли вы! — Алексей ещё раз отвел душу в изысканном выражении.
Тут же последовал удар резиновой палкой по затылку. Голова будто взорвалась изнутри. Глаза затянул голубоватый туман, звуки ушли, отдалились, стали глухими. Колени подогнулись, и Алексей бы упал, но его подхватили под руки, удержали.
— Кончай, Турухан! Он полковнику живым нужен. Тебе лишь бы мозги кому-то вышибить.
— Ничего не случится. Иначе он не заговорит.
— Заговорит. — Молодой голос прозвучал с веселой лихостью. — Как миленький. Тащите утюг.
Собеседники понимающе заржали. Судя по голосам их было не менее четырех. Кто-то, поскрипывая половицами, вышел из коматы. Молодой голос недовольно поторопил его.
— На полке утюг. На верхней. Чё там копаешься, как жук в навозе?
Из отдаления — может из кладовки или из кухни — раздался голос другого человека.
— Не базлай, Картоха. Заткнись. Куда он денется.
— Утюг? — Молодой ещё и острил.
— Пошел ты! — Шутку его не приняли.
Вскоре вернулся тот, кто ходил на поиски и со стуком поставил на стол нечто тяжелое. Алексей понял — принесли утюг. Молодой нагнулся к нему, дохнув водочным перегаром. Спросил злым голосом:
— Ну что, собака, будем тебя подогревать?
Чужие руки расстегнули пряжку и раздернули пояс, стягивавший брюки. Небрежным рывком выдернули рубаху. Жесткая ладонь звучно шлепнула по голому пузу.
— Значит молчишь? Рокки, подай прибор.
Вот заразы, — несмотря на трагичность своего положения подумал Алексей, — то же мне, иностранцы!
Внезапно в комнате погас свет. В наступившей темноте сразу несколько голосов начали яростно материться.
— Турухан! — Басистый рык, который перекрыл галдеж, прозвучал в комнате впервые. Он явно принадлежал авторитету, который до сих пор молча наблюдал за происходившим. И только теперь он решил вмешаться, поскольку ситуация в чем-то вышла из-под контроля. — Турухан, я тебе говорил — проверь проводку. Неужели не просекаешь? Пробки выбило.
Может удастся выбраться? Алексей пошевелился, пытаясь выяснить степень свободы, которой он располагал. Но понял — ничего не выйдет. Его продолжали крепко держать. В дверь дома снаружи громко замолотили чем-то металлическим. Грохот разнесся комнате.
— Открывайте, милиция!
Хриплый голос встревожено спросил:
— Полковник, что делать?
— Спокойно. — Алексей неожиданно догадался, что басистый рык авторитета, которого он не видел, принадлежит Голикову, чей голос он никогда не слышал. — Турухан, утащи нашего гостя на чердак и заткни ему хайло. Потом мы откроем двери. Здесь у нас все чисто.
— Есть, командир!
В дверь снова забарабанили, на этот раз сильнее прежнего.
— Открыть! Милиция!
Сильные руки двух мужиков поставили Алексея на ноги и поволокли к лестнице на второй этаж. Один из амбалов подсвечивал дорогу слабым светом ручного фонарика. Через потолочный люк они поднялись на чердак. Алексея положили на доски лицом вниз.
Второй сопровождавший сразу ушел. Наверху остался только Турухан. Здоровенный, как бревно, поставленное на попа, держался нагло и не скрывал пренебрежения к пленнику. С давних пор в своем квартале он был некоронованным принцем, на улице считался князем; в масштабах группировки братвы, подчинившей себе территорию, он был корешем и соратником Мазая, для которого все вокруг были не больше, чем длинноухие зайцы.
Вы могли не знать, кто такой Мазай, какое место в иерархии темной власти над улицами занимал Турухан — это ровным счетом ничего не значило. Главное — сам Турухан прекрасно представлял свою общественную значимость, верил в силу своего кулака, в устрашающее влияние пистолета, который носил в кармане.
Милиция? Пусть живет, если так надо власти. Турухан с ней старался не конфликтовать. Милиция — это конкретные люди: участковый Митькин, сержанты патрульно-постовой службы Рогов, Пашутин, Саввичев. Мимо них всегда можно пройти мимо, скромно потупив глаза. Пистолет в кармане? Ха-ха! Это не есть проблема, как говорил студент-юрист Карпович, обслуживавший советами местную братву. В кармане Турухана всегда лежала записка: «Оружие нашел. Несу в отделение». Важно регулярно переписывать маляву, чтобы не выглядела затертой.
Конечно, если «шпалер» отберут менты — будет жалко. «Вальтер» с глушителем — штукенция удобная, в руке лежит плотно и расставаться с ней не хотелось. Но чтобы за задницу и в мешок — здесь ни-ни, руки сосклизнут. Зафиксированное на бумаге заявление о намерениях — это юридический документ. Любой адвокат при такой бумаге ментов в дерьме изваляет.
Алексей не первый раз встречался с такими типами. В армию приходили всякие и обламывать их приходилось с немалыми усилиями, но он обламывал. Ничего в психологии Турухана не было секретом. Сильный, здоровый, наглый. Такого трудно согнуть. Значит надо ломать. Резко, решительно, неожиданно. Ко всему они не в армии, значит на вежливость можно плюнуть.
Снизу через потолок из дома доносился шум. Турухан к нему внимательно прислушивался, временами забывая следить за пленником. Выбрав подходящий момент, Алексей подтянул ноги, уперся руками и быстро вскочил. Резким крушащим ударом — таким он на занятиях в училище ломал доски и крушил кирпичи — всадил Турухану кулак в солнечное сплетение. Тот даже не думал, что пленный, которому уже помяли бока, рискнет врезать ему плюху и не собрался, не успел напрячь мускулатуру живота. Удар согнул Турухана пополам. Он выронил из губ сигарету, схватился за живот руками. Как окунь на суше скруглил рот в баранку и стал жадно глотать воздух. Это только в кино, схлопотав сокрушительный тычок, человек бросается в контратаку, крушит противника и побеждает его. После удара Алексея такое удалось бы немногим. Подсечкой Алексей опрокинул Турухана на бок, перевернул на живот, завел руки за спину. Снял у него с пояса наручники, как сказал бы сам Турухан, «набросил на грабки». Быстро пробрался к слуховому окну и вылез на крышу. Осторожно, после каждого движения замирая и прислушиваясь, Алексей полз по скату к коньку. Теперь он получил отличный обзор.
Две милицейские машины, въехавшие во двор, мордовали ночную тьму всполохами проблесковых маячков. От этого пейзаж приобрел вид декорации к фантастическому фильму ужасов. Мертвенно-синий свет выхватывал из тьмы то угол хозблока, то поленницу, сложенную египетской пирамидой, то высвечивал призрачные силуэты деревьев фруктового сада. По двору неторопливо прохаживались люди в бронежилетах с автоматами На крышу никто из них не смотрел.
Рядом с домом стоял высокий клен. Одна из его ветвей нависала над скатом крыши. Прижимаясь животом к черепице, Алексей медленно подполз к дереву. Больше всего он побаивался не того, что не сумеет удержаться на крутом склоне и сорвется вниз, а того что одна из плиток треснет под ним, загремит и наделает шуму. Однако все обошлось.
Еще раз Алексей замер в испуге, когда ухватился за толстый сук руками, а весь клен вздрогнул и зашелестел листвой. Любой деревенский парень, а тем более охотник, обратил бы на это внимание, но милиционеры, накатившие из города, брали в расчет другие, более привычные и потому настораживавшие их звуки.
Пробраться до ствола и спуститься по нему к земле — непростое дело, но Алексей с ним справился. В детстве он любил карабкаться на деревья столь ловко, что нередко заставал ворон и галок, сидевшими в гнездах. Слезать вниз не проще, чем лезть вверх, но при определенном опыте это вполне по силам каждому.
Оказавшись за оградой, Алексей присел у корня клена, выжидая, когда успокоится сердце и нормализуется дыхание.
На мгновение в нем всколыхнулось страстное желание вскочить и сразу же бежать. Но он подавил этот инстинктивный порыв. Поспешное безоглядное бегство было лишено здравого смысла. Милиция могла оцепить усадьбу постами со всех сторон и, не убедившись в их отсутствии, покидать укрытие было нельзя.
Несколько минут он стоял, плотно прижавшись к стволу дерева и следил за проулком. Признаков присутствия людей здесь не обозначалось. Слева, шагах в десяти стояла «Газель», на которой сюда приехала вся шарага. Алексей перебежал дорогу. Дверца кабины открылась без сопротивления. В деревенской глуши приехавшие сочли запирать её делом не обязательным. Выдрать из замка провода стартера труда не составило. Двигатель заработал сразу. По переулку Алексей выбрался на соседнюю улицу и погнал машину в сторону шоссейки. Никто его не преследовал и он покатил в сторону Москвы. Проехал километра три и вдруг увидел у перекрестка, где шоссе сопрягалось с грунтовой дорогой, голосовавшего человека.
По душевной простоте и некоторого расчета — ехать вдвоем все же удобнее — Алексей притормозил. Махнул рукой:
— В город? Садись.
Дверца открылась и пассажир сел на сидение… Все остальное погрузилось во мрак забытья…
Сколько прошло времени, сказать Алексей не мог. Он выплывал из темного липкого тумана с большой неохотой, словно ему не хотелось возвращаться в шумный и неуютный мир. То ли усталость, накопившаяся в нем ещё не прошла, то ли это действовала химия, которой его попотчевали грабители, но он с удовольствием воспринимал свою беспомощную распластанность — лежать удобнее, чем сидеть.
Едва он закрывал глаза, сознание заполняли бредовые образы. Из тишины выплывал белый солнечный диск. Он плавился, истекал удушающим зноем. Зной тек сверху вниз. Он лился по крутому боку лысой горы, возвышавшейся над ущельем. Он стекал по краям каньона в его глубину, где билась в теснине бурная река.
Память услужливо подсказывала: «Это Чечня. Это Бамут. А ты, Моторин, дурак. Хер тебя понес и заставил оторваться от взвода. Сейчас тебе чечи надерут задницу. Тоже ещё — герой-одиночка с гранатой в руке…» Одновременно другой, более трезвый уровень сознания сопротивлялся и подсказывал, что все обстоит иначе. Если рядом чечи, то почему они говорят только по-русски? Если он оторвался от взвода, ушел вперед, то где его граната. Почему правая рука безвольно опущена куда-то вниз и пальцы разжаты?
— Товарищ, товарищ…
Кто-то настырный, надоедливый, липкий тряс Алексея за плечо и не дав полежать, закрыв.
— Товарищ…
Алексей открыл глаза, готовый произнести нечто нелестное о тех, кто ему не давал покоя.
— Очнулся… Что с вами?
Алексей возвращался в мир суеты и беспокойств. Кисея сизого тумана становилась все прозрачней, и он вдруг ясно увидел лицо офицера, склонившееся над ним. Большая майорская звезда на погоне тускло светилась в рассеянном свете подфарников «уазика», который стоял рядом с ними.
— Спасибо, уже ничего.
Алексей попытался встать. Он потянулся вверх и его тут же качнуло. Он инстинктивно распахнул руки, чтобы не рухнуть столбом. Майор поддержал его.
— Вам плохо?
В голосе майора прозвучала тревожная нотка, и Алексей неожиданно почувствовал к нему расположение.
— Хуже не придумаешь.
Теперь Алексей увидел ещё двух офицеров. Один стоял у машины, второй держался за спиной майора. Видимо при всей готовности помочь незнакомому человеку они учитывали возможность непредвиденных ситуаций и на всякий случай грамотно заняли позицию для обороны.
— Что-то случилось?
Алексей горько усмехнулся.
— Меня вышвырнули из машины.
— Иномарка.
Майор не спрашивал, он уверенно фиксировал факт.
— «Москвич», — возразил Алексей и помотал головой, стараясь вытрясти из мозгов остатки дури. О «Газели» вспоминать было опасно.
— В город? Можем подвезти.
Машину вел капитан. Алексей видел только его погоны, коротко стриженный затылок и уши, торчавшие в стороны.
Они проехали километров десять, когда впереди в зареве белого света на дороге увидели несколько машин. Милицейские мигалки полосовали ночь мазками синих чернил.
Капитан притормозил, замедляя ход. Алексей увидел хорошо знакомую ему «Газель». Она стояла на обочине. Возле нее, опираясь о борта руками, широко расставив ноги, стояли трое мужчин. Два милиционера с короткоствольными автоматами наизготовку, держали их под прицелом.
Алексей узнал одного: это были тот, что остановил его на дороге, заставил надышаться химической гадостью и бросил на обочине. Значит, их было трое. Хорошо ещё не убили. Что им стоило пырнуть его ножом или приложить чем-то тяжелым по тыкве…
Теперь Алексей больше всего боялся, что их остановят. Его серьезно пугала встреча с бандитами. Если те совершили что-то более серьезное, чем угон автомашины, им могло показаться выгодным указать на него как на водителя, пострадавшего от их рук. Тогда неизбежно возникали вопросы и на них надо было бы отвечать.
Подняв жезл, навстречу машине вышел двинулся милиционер с автоматом, в каске и тяжелом бронежилете. Подошел со стороны водителя. Увидел офицеров, разрешающе махнул рукой:
— Проезжайте.
Когда машина тронулась, майор обернулся к Алексею.
— Чикаемся мы со всякой сволочью. Раз поймали — надо стрелять. Лично я бы только так…
Алексей не ответил.
Ехать домой он не рискнул. Поздно ночью добрался до дома Жанны, поднялся на седьмой этаж. Позвонил. Прошло как ему показалось изрядно времени, прежде чем за дверью раздался заспанный и в то же время встревоженный голос. Мелькнула гадкая мысль: «А что если у неё мужчина?» Стоял, не зная что сказать. Ответил только на повторный вопрос:
— Жанна, это я, Алексей. Открой, если можно.
— Ты пьяный? — задала она неожиданный для него вопрос.
— Нет, — ответил он уверенно, — только голодный.
Щелкнул замок. Зазвенела снимаемая цепочки. Дверь открылась. Жанна сразу заметила — он прихрамывает.
— Что с ногой?
— Мура, — он отмахнулся от вопроса, но тут же поморщился от боли.
— Вот что, Алеша. — Она встала и подошла к нему. — Давай я взгляну, что там у тебя.
— Зачем? — Он отшатнулся от нее, словно испугавшись. — Просто слегка потянул сухожилие. Это пройдет. Само.
— Нет, ты должен мне показать. — В Жанне всколыхнулось упрямство. — Давай условимся: либо ты мне покажешь ногу, либо собирайся и уходи.
— Ультиматум? — Он старался придать вопросу шутливый характер.
— Да. — Ответ прозвучал энергично и зло.
Алексей тяжело вздохнул. По голосу Жанны он понял — её условие совсем не шутка. Она в самом деле злится на его упрямство.
Перспектива уйти отсюда Алексея никак не устраивала. И потому что сильно болела нога, и потому что возвращаться домой без предварительной разведки он опасался: кто знает, не ждут ли его там те, с кем он не хотел больше встречаться.
Алексей подошел к софе, сел, приподнял брючину, приспустил носок и открыл голеностоп, украшенный фиолетовой гематомой.
— Боже, как это тебя угораздило?! Сиди.
Она сходила на кухню, принесла горячую воду, бутылочку йоду, вату. Присела у софы, стала обмывать ногу. Он опустил глаза и под распахнувшимся халатом увидел крепкую красивую грудь. Дышать сразу стало труднее. Он облизал губы, стараясь не выдать своего открытия и чувств, при этом возникших.
— Что с тобой случилось? Расскажешь?
Она не настаивала, но по её тону он понял — только честность укрепит её доверие к нему.
Сбиваясь, перескакивая с пятого на десятое, он рассказал ей о происшедших за последние дни событиях. Жанна сидела у его ног с видом отстраненным, отсутствующим. Он провел пальцем по её руке от запястья до открытого локтя.
— Мне кажется ты меня не слушаешь. О чем ты сейчас думала?
Она улыбнулась.
— О тебе. А ты?
— Разве я могу думать о чем-то ином, когда ты рядом? — И без перехода. — Можно я тебя буду титуловать «Ваша нежность»?
— Можно.
Она сказала это негромко, но как ему показалось чуть грустно. Он взял её за обе руки и притянул к себе. Не требовательно, а скорее испытующе, просяще. После того случая, когда она сказала ему решительное «нет», он уже не хотел рисковать, чтобы не попасть в положение, когда надо признать собственную поспешность.
Он понимал, что у него достаточно сил, позволяющих сломить её сопротивление, но не собирался этого делать. Ему хотелось добиться не собственного торжества, а настоящей взаимности, которая возникает только при совпадении желаний и чувств.
Он потянул её к себе с подчеркнутой осторожностью, но теперь не ощутил ни малейшего сопротивления. Тогда он обеими ладонями взял её за щеки. Они были удивительно нежными и теплыми. Его пальцы коснулись её ушей — маленьких, аккуратных. Он словно слепой вбирал в себя её черты осязанием. Она вдруг счастливо засмеялась и попыталась отстраниться:
— Не надо, так щекотно.
Тогда он коснулся её щеки губами. Она глубоко вздохнула, обхватила его крепкую шею, плотнее прижала к себе и с жаром ответила на его поцелуй…
Они не спали до утра. Ласки перемежались серьезными разговорами, разговоры — ласками. Жанна не могла понять, почему и зачем взрослый уже мужчина, пустился в авантюру, связанную с таким огромным риском. Зачем человеку брать на себя обязанности, которые обществом возложены на огромную систему розыска, подавления и репрессий.
— Леша, донкихотство — это состояние души. Такие люди сами ищут для себя ветряные мельницы… Да, кстати, ты знаешь, что такое дурак?
— Если задаешь такой вопрос, то скорее всего не знаю.
— Дурак тот, кто во всех случаях жизни говорит правду и пытается её отстаивать чего бы то ни стоило.
— Значит, это я.
— Не стану так говорить, но пойми — мораль, о которой так много кричат, несовместима с богатством и властью. В морали нет функциональности. Богатству разрешено все. Мораль — прибежище неимущих. Им твердят: вы бедны, но богаты духом. Тьфу!
— Ты круто загнула, Жанна. Неужели в самом деле так думаешь?
— Причем здесь крутость? Просто я вижу мир совсем не таким, каким он мнился мне в школьные годы, когда в голове бродили романтические идеи добра и нежности. Теперь я считаю, что полезнее для себя видеть и говорить то, что есть в действительности.
— Это не подпадает под твое определение дурости?
— Ни малой степени. Я не стараюсь говорить другим свою правду во всех случаях и тем более не отстаиваю никаких идей.
— Но ты рассуждаешь, и что-то ищешь, если такие мысли приходят тебе в голову. Зачем это делать, если не отстаивать того, что тебе дорого, во что ты веришь?
— Типичная интеллигентская блажь. В конечно счете не нужная, но без неё трудно. Отказывая себе в праве на поиск, человек обедняет и без того унылую пробежку по дистанции между рождением и смертью. Делает свою жизнь серой, нудной и скучной. Тебе никогда не хотелось выскочить из собственной шкуры? Ты не просыпался в холодном поту от мысли, что смерть ходит рядом, а жизнь бессмысленна? Что у неё нет никакой цели? Конечен не только человек, как отдельная личность. Конечен мир. Конечны звезды, к которым мы привыкли с детства. Потому только в поиске нового, в небольших радостях бытия человек забывается, уходит от мысли о бренности своего существования.
— Я над этим не думал.
— Зря, Алеша. Потому что иначе и не поймешь всей тщетности борьбы, которую ты затеял вроде бы из благих побуждений. Государство берет на себя роль борца с пьянством, наркоманией, проституцией, хотя эта борьба глупая, не имеющая смысла, а потому неэффективная. Считается, что пьянство — удел опустившихся низов общества. Но разве это так? Спиваются профессора, писатели, артисты. Ты слыхал, как в свое время Сталин вызвал к себе Александра Фадеева, который тогда руководил союзом писателей СССР и спросил: «Товарищ Фадеев, это правда, что Шолохов сильно пьет?» — «Да что вы, товарищ Сталин!» — Фадеев не собирался капать на коллегу. — «Товарищ Фадеев, — сказал Сталин, — мы не собираемся лишать вас пальмы первенства. Мы просто хотим знать: Шолохов сильно пьет или нет». А Шолохов пил сильно. Почему? Да потому, видимо, что хорошо понимал: точка для всех в яме, которую выкопают могильщики. И все эти разговоры о потустороннем блаженстве — обычная ерунда для самоуспокоения. Обрати внимание — больше других за жизнь цепляются священнослужители. Ко всему в них столько же самолюбования и гордыни, как в армейских генералах. Это ещё поспорить, кто на себя навешивает больше золотых украшений и мишуры… Эти красочные одежды, церковные чины, внутренняя иерархия… Да существуй бог в высоком понимании этого слова, то есть не зловредный старикашка, ведущий учет наших грехов, а творец всего сущего, создатель мира и человека, зачем бы ему были нужны эти лицемерные молитвы верующих, их песнопения?
— И все же в последнее время все чаще говорят, что душа существует, что это особый вид энергии…
— В живом теле — может быть и так. Но если душа уйдет из тела, она не сможет существовать изолированно от человека, без подпитки энергией со стороны. Действие энтропии куда сильнее, нежели наше желание жить после смерти…
Они умолкли на самом рассвете. Алексей лежал на спине, закрыв глаза и стараясь дышать как можно ровнее и тише, чтобы походить на спящего, но на деле не спал. Справа, расположившись на его руке, уткнув нос в его плечо, лежала Жанна. Он ощущал её теплое расслабленное дыхание, а её волосы щекотали ему щеку.
Все у них произошло так внезапно и в то же время в предельной степени закономерно, что по-иному и не могло быть.
Вот уже долгое время он был одинок. В своих делах, в своих думах, и главное — в чувствах. Да, мир широк, он светел, свободен, волен, но когда обстоятельства гонят тебя по ветру как шар перекати-поля, когда ты не хочешь двигаться туда, куда тебя заставляют обстоятельства — это плохо, но в конце-концов терпимо.
Куда хуже, если тебе не с кем поговорить по душам, и не на жидкостной основе совместного распития спиртного, когда каждая фраза начинается со слов: «Ты, Леха, меня понимаешь, да?», а на трезвую голову с ясным сознанием, что тебя понимают, потому что твои дела и мысли не безразличны кому-то. Если этого нет, если некому довериться, если ты перед кем-то боишься показаться слабым, незащищенным, требующим сочувствия и защиты — вот беда!
Это только кажется, что мужику все до Фени — удары судьбы по бокам, унижения, неодолимые трудности. Нет, душа мужика как и любая другая, требует понимания. Ей тогда легче сопротивляться злому ветру рока, когда кто-то находится рядом и готов поддержать в трудный момент, да что там поддержать — просто взять теплой рукой за палец и сказать потихоньку: «Я с тобой! Ты не один!».
* * *
Крупные черные буквы расположенные во всю ширину газетной страницы так и били в глаза, а текст заставлял задержать на нем внимание.
«КТО СКАЗАЛ, ЧТО НАРКОТИКИ — ЗЛО?»
Ниже этого заголовка или «шапки», как его называют газетчики, шла «корзина» — несколько подзаголовков, которые раскрывали содержание публикации, хотя и не позволяли читателю судить к каким выводам их приведет автор.
«Что лучше — смерть или радость?
Если нельзя изменить мир, может нам лучше изменить взгляд на него?
Чтобы иметь собственное мнение о чем-либо, надо это попробовать самому».
Волков смотрел на Богданова, ожидая, что же скажет полковник. Тот просмотрел заголовки, положил газету на стол шефа и спокойно сообщил:
— Я это должен прочитать не торопясь.
— Ничего, читай здесь. Я подожду.
Богданов вздохнул и взялся за газету всерьез. Автор — Игорь Федоткин — построил материал, как беседу со специалистом-психоаналитиком из Индии профессором Рама Рау.
«Наркомания,
— сообщал автор, —
по мнению выдающегося ученого Рама Рау, чей авторитет признан во всем мире, должна рассматриваться не как явление, навязанное обществу злой волей цивилизации, а как проявление потребностей, которые обусловлены генетически. Они не связаны ни с расой, ни с полом человека, хотя во многом зависит от национальных традиций питания».
— Ну, сукин сын! — Богданов подумал о Федоткине с восхищением. — На ходу подметки срезает!
Богданов не ожидал, что журналист с такой легкостью поймет задание и столь лихо начнет его исполнять. Он взял желтый фломастер и стал оттенять места, привлекавшие внимание. Сперва это были отдельные строки, затем пошли целые абзацы.
«Прошло более десяти лет с того времени, когда замечательный американский ученый Кен Блум из университета Сан-Антонио открыл особый ген, управляющий пристрастием к алкоголю и наркотикам. В целом ряде ситуаций этот ген провоцирует у людей так называемый „синдром недостаточной удовлетворенности“. Он проявляется в том, что внешне здоровый человек начинает ощущать растущее давление необъяснимой скуки, давящее чувство неустроенности, депрессию.
Появлению симптомов подобного рода способствует рацион питания, выработанный современной цивилизацией.
Как известно, стол современного человека богат продуктами, которые содержат глюкозу. Ее избыток вызывает в организме человека определенный дисбаланс психических регуляторных процессов. В определенные моменты мы испытываем своеобразный прилив эйфории, душевный подъем, затем вдруг следует быстрый спад, наступает депрессия…»
Богданов отложил фломастер. Информация, которую излагал Федоткин, была столь концентрированной, что не имело смысла выделять отдельные абзацы. Надо было запомнить и принять на вооружение её целиком, поскольку аргументы потребуются для беседы с Волковым.
«Употребление в пищу горожанами большого количества шоколада, мороженого разных сортов, других сладостей (вроде „сникерсов“, которые „съел и порядок“) помимо пристрастия к сладкому вызывает у людей проявления морального дискомфорта. При этом мы никогда не связываем это со своим питанием, а ищем объяснения в причинах социальных.
Нарастание симптомов недостаточной удовлетворенности в обществе, вызвало к жизни появление большого числа врачей-психоаналитиков, психоневрологов, психиатров. В частности, особое развитие эта отрасль медицины получила широкое развитие в Америке.
Правильно понимая причины возникновения многих видов депрессии, врачи широко используют для их подавления современное лекарство «прозак».
При отсутствии в стране достаточного числа врачей, при дефиците умения следить за своим здоровьем и оберегать его, люди находят выход из угнетенного состояния в применении наркотиков».
Особое восхищение у Богданова вызвал ответ профессора на последний вопрос журналиста.
«— Господин Рама Рау, как проверить предрасположен ли ты к наркомании генетически или нет?
— Единственное средство — попробовать все самому.»
— Так что? — спросил Волков, заметив что полковник окончил чтение.
— Боюсь показаться дураком, но статья, как мне показалось, серьезная.
— Почему дураком?
— Потому что, Анатолий Петрович, хорошо понимаю разницу между нами. Моя ипостась — практика. Вам приходится думать и над теорией.
Богданов, оставаясь с глазу на глаз с шефом, никогда не стеснялся тому польстить. Он знал — выдвиженец демократии стал крупным милицейским начальником только по той причине, что оказался в числе так называемых «защитников» Белого дома, когда на тот никто не нападал и смело принял сторону нападавших, когда Белый дом оказался в президентской осаде. Это было замечено и соответствующим образом отмечено. Ни особыми теоретическими познаниями, ни большой практикой подполковник, за короткий срок совершивший рекордный карьерный скачок, не располагал. Потому, умело вызывая подчиненных на беседы, он выяснял для себя те проблемы, которые перед ним вставали и никогда не стеснялся услышанное от кого-то мнение тут же выдавать за свое. Зная это качество шефа, Богданов быстро научился подталкивать Волкова в том направлении, которое ему казалось выгодным.
— Мне, Анатолий Петрович, бывает неприятно слышать, когда говорят будто милиция только и знает, что хватать и не пущать. Тем не менее при здравом размышлении понимаю: это ведь на самом деле так. Да, хватаем. Да, не пущаем. И все время оправдываемся: таков закон. А всегда ли наш закон прав? Вы, конечно, уже думали, кто такой Федоткин. Обычный мальчишка, чернильная проститутка. Но это ему не помешало зацепить серьезный вопрос. Сейчас я впервые задумался о статье двести двадцать восьмой уголовного кодекса. Простите, может быть у вас возникли те же мысли и мне не стоит этот вопрос затрагивать…
— Почему же, Андрей Васильевич. Говори, в крайнем случае поспорим…
Заход, который сделал Богданов, заинтересовал Волкова. Он обладал прекрасной памятью и часто при разговорах в высоких сферах использовал суждения Богданова, даже если они оказывались сомнительными. Это заставляло собственных начальников полагать, что генерал не так прост, как кажется с первого взгляда.
— Так вот, статья двести двадцать восьмая раскрывается кодексом так: «Незаконное изготовление, употребление, хранение, перевозка, пересылка либо сбыт наркотических средств или психотропных веществ».
— И что ты в этом обнаружил неверного?
Волков считал, что обязан не просто слушать, а активно вторгаться в суждения собеседника, подталкивать его к более полному изложению своих мыслей.
— Верно все, но слишком ясно просматривается гибкость мысли законодателя, который связывает определение данного вида преступлений со словом «незаконный».
Волков потер лоб, недоуменно посмотрел на Богданова.
— Незаконный — значит и есть незаконный. Чего тут мудрить?
— Значит, существуют законное изготовление, хранение, перевозка, пересылка и сбыт этих веществ?
— Ты сомневаешься? — Волков многозначительно улыбнулся. — Его ведут фармацевтическая промышленность, медицинские учреждения. Разве не так?
— Верно, я к этому и клоню. Возьмем статью сто пятую — «Убийство». Почему здесь законодатель не использовал слова «незаконное убийство»?
— Знаешь, если бы мой внук послушал тебя сейчас, он бы сказал: «Ну ты, Богданов, воще».
— Нисколько, Анатолий Петрович. Дело в том, что законодатель не стесняется признать законное существование в стране производства дури, а вот о том, что у государства имеется право на убийство, он предпочитает умолчать. Между тем такое право всем нам известно. Это смертная казнь, которую закон называет «исключительной мерой наказания». Это право государства посылать своих граждан на войну… И наказывается в этих случаях не то, что солдат убьет человека, а то, что он откажется это делать…
— Хорошо, пусть все это так, но причем статья двести двадцать восьмая?
— При том, что мы со своими идеями всегда плетемся в хвосте цивилизации. Федоткин сделал лишь небольшой обзор современных взглядов на причины и источники наркомании. В ряде стран давно поговаривают о необходимости легализовать продажу наркотиков…
— Ну, ты не скажи…
— Почему нет? Долгое время государство в упор не замечало религии. Теперь принят специальный закон. И что? Молись, сколько хочешь. Запрещены только экстремистские секты и верования. Мы все кричали о единобрачии как об основе морали и семьи. Теперь даже в Государственной Думе поговаривают о возможности разрешить гражданам иметь несколько жен. Вы уверены, что не должен появится закон, который будет направлен не против наркотиков вообще, а против наиболее опасных из них?
— Что ты предлагаешь?
— Я? Пока ничего, но подумать стоит. Мы опять можем со своими взглядами оказаться на обочине прогресса…
Договорить Богданов не сумел. Их разговор прервал длинный, по-хозяйски настойчивый звонок. Это ожил телефон, занимавший на столе Волкова священно-почетное место — аппарат прямой связи с министром.
— Слушаю, товарищ министр!
Голос Волкова — симфония звуков радости и тревоги: он бодр, подобострастен, вопрошающ, полон готовности сорваться с места и бежать, выполняя высокие указания. Говорят, что советские функционеры всех рангов, беседуя по телефону со Сталиным, обязательно вставали, даже если в кабинете находились одни. Волков этого не делал, но обжигающий жар подобострастья, который заставлял подниматься с кресла, все же чувствовал всем седалищем.
Дальше последовал поток служебных слов.
— Да. Так точно. Есть. Будет исполнено. Да, немедленно. Прямо сейчас. Уже выезжает.
Поспешно положив трубку на аппарат, будто она обжигала руку, Волков посмотрел на Богданова взглядом хищника, изучавшего добычу.
— Тебя срочно требует министр. Как думаешь, зачем?
— Разве он не сказал?
— Нет.
— Тогда не знаю.
— Езжай. И быстро.
В голосе Волкова звучало плохо скрытое раздражение. Не любит начальство, когда починенных ему людей вызывают другие, более высокие боссы. Это похоже на тайные шуры-муры неверной жены за спиной мужа и не таит в себе ничего хорошего для нижестоящего.
* * *
Министр, невысокий плотный крепыш в форме генерала армии, встретил Богданова сидя. Махнул рукой, указывая на кресло. Разговор начал без предисловий. Протянул через стол зеленую папку. Приказал:
— Прочитай. Потом обсудим.
Богданов раскрыл корочки и вынул несколько листков, сколотых синей пластмассовой скрепкой. Расколол, отложил скрепку и начал читать.
«ФЕДЕРАЛЬНОЕ СОБРАНИЕ — ПАРЛАМЕНТ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ
ДЕПУТАТ Государственной Думы 1996 — 1999
Генеральному прокурору РФ МУРАТОВУ Г. М.
Депутатский запрос в связи с показаниями обвиняемых и свидетелей по делу о коррупции в Комитете по управлению государственным имуществом.
Стало известно, что в ходе судебного разбирательства по делу был допрошен предприниматель Нодаришвили Георгий Вахтангович, который обвинялся в присвоении государственного имущества в виде производственно-технической базы завода металлоизделий «Первомай» на сумму в 10 миллионов долларов на свет всплыли факты причастности генерала МВД Волкова А. П. к нарушению законов Российской Федерации и взяточничеству.
Показания Нодаришвили Г. В. позволяют сделать вывод, что нынешний член коллегии МВД генерал Волков А. П. способствовал становлению грузинского криминального предпринимательства, прокручиванию крупных средств темного происхождения через уполномоченный банк «Имперский» и отмыванию грязных денег.
Суд признал Нодаришвили виновным по пяти эпизодам уголовного дела из одиннадцати, предъявленных ему обвинением и приговорил его к длительному сроку заключения.
На суде Нодаришвили заявил:
— Волкова купил и заставил себе служить Виктор Марусич — фактический владелец казино «Блэк энд ред». Он поймал этого деятеля, облеченного властью, на его патологическом увлечении женщинами. Ради высокопоставленного «друга» Марусич шел на большие траты. В принадлежащем Марусичу спортивно-оздоровительном комплексе «Сильвер джим» в сауне для Волкова устраивались веселые оргии с привлечением пяти-шести проституток. Всякий раз по приказу Марусича «девочек» меняли. Их представляли Волкову как спортсменок, которые посещают гимнастический зал, или за дам, любящих авантюрные приключения.
Нодаришвили сообщил, что кутежи обходились Волкову бесплатно, но Марусич тратил на них немалые деньги. Компенсируя затраты на удовольствия, Волков обеспечивал Марусича копиями всех документов, которые он получал в силу служебного положения министра. Волков также оказывал Марусичу содействие и влиял на органы милиции в случаях, когда возникали дела, в которых Марусич был заинтересован.
По депутатскому запросу оперативно-справочный отдел МВД сообщил, что Виктор Васильевич Марусич, 1952 года рождения — это известный в криминальных кругах мошенник Туз, который ещё при советской власти был содержателем подпольного игорного дома в Марьиной Роще. В 1983 году его задержали с поличным и привлекли к уголовной ответственности по статьям 226 («Содержание притонов») и 147 («»Мошенничество»). Суд приговорил Марусича к четырем годам лишения свободы с содержанием в исправительно-трудовой колонии общего режима.
Нельзя оставить без внимания и тот факт, что сын Марусича от первой жены Волосовой Н. К. — Леонид причастен к вооруженному ограблению отделения Сбербанка на железнодорожной станции Сенная и в настоящее время находится в розыске. Показания свидетелей, полученные в ходе розыскных мероприятий, позволяют утверждать, что скрываться сыну помогает Марусич, предоставляя ему финансовую поддержку…»
Богданов понял глаза от бумаг и встретился взглядом с Чибисовым.
— Что скажешь?
Чибисов глядел в упор холодным сверлящим взором. Богданов тяжело вздохнул, сказал со свей искренность, которую только мог изобразить:
— Волков мой начальник и судить о нем по таким бумажкам — я не хочу.
Чибисов ехидно скривился.
— Боишься?
— Нет, товарищ министр. Если на то пошло, я видел бумажки, в которых и на вас клепали всякие гадости.
— И что?
Было заметно, как Чибисов напрягся. Подобную дерзость починенный говорил ему в глаза впервые.
— А то, что эти вонючие пузыри тут же лопались. И становилось ясно, кому выгодно было их надувать.
Чибисов расслабился.
— Ты сам-то ничего не замечал за Волковым?
— Товарищ министр, я не по этой части. Мы с Волковым цапались. Было такое. Но всегда по делу. Не знаю, как он меня, но я его ценил как хорошего организатора. Кому-кому, а вам больше других известно — под Волкова я не копал.
— И что, даже никогда не видел себя на его месте?
Чибисов снова вперил пронизывающий взгляд в Богданова. Тот ответил спокойно, без фальши.
— Почему нет? Всякий раз, когда мы спорили, думал: «А я бы на его месте поступил иначе».
— Значит, все же примерялся к месту?
— Скорее к ситуации, товарищ министр. Я же не мальчик. И не мечтатель. То, чего достиг — потолок.
— Почему?
— Я обычная ищейка, если на то пошло. А на месте Волкова нужен политик.
Чибисов откинулся на спинку кресла и весело засмеялся. Потом вдруг умолк, посерьезнел.
— Разговор, Андрей, между нами. После такого запроса, плюс после статьи этого подонка Федоткина в «Московском курьере», твоему шефу не устоять. И я его спасти не смогу.
— Какая статья? Ничего не слыхал о ней.
— Естественно. Она, как мне сообщил источник, появится завтра.
— Задержать нельзя?
— Даже не думай. Волковскую задницу круто подставили. У прокуратуры на него тоже есть материалы. В том числе компрометирующее видео. Доложено президенту. Того аж передернуло. Уже готов указ…
Богданов слушал с мрачным видом и было ясно — уход Волкова его не устраивал, не радовал. Все же Чибисов решил спросить:
— Что скажешь?
— Плохо. Для дела, я имею в виду. Для нас. И для вас.
— Этого уже не исправишь. — Чибисов сжал кулаки и щелкнул костяшками пальцев. — Ты на место поганца Турчака никого не присмотрел?
— Волков сам подбирает человека.
— Теперь подбери ты.
— Есть.