– Рё-от-та, – пока ещё все тем же спокойным голосом. И вдруг будто бьет по большому барабану. – Смир-р-р-рна!

– Ох, Марва и Нелла, – шептал он, пытаясь уловить исчезающий слабый аромат. Запах был ему незнакомый, да и как он мог бы узнать его? Тем не менее он глубоко его встревожил. Потому что если они обе действительно лежали в этой постели, то этот еле уловимый аромат делал его ближе к ним.

Строй вздрагивает и костенеет.

– Эй, – вдруг крикнул кто-то. – Мы еще кое-что нашли.

Гусь слегка сгибает колени, полуприседает у левого фланга. Затем бросает взгляд вдоль линии сапог. Негромко шипит:

Но Асад не мог подняться. Пока он вдыхал этот запах, можно было надеяться, что его любимые еще живы.

– И не ш-ш-шевелись!

Он сжал руки, представил себе коляски и подумал о том, что сказал Карл.

Потом встает ровно и ещё тише с сивые усы, будто мурлыкая, произносит:

Если эти коляски предназначались для Марвы и Неллы, то Галиб планировал сделать их жертвами во время теракта, Асад был абсолютно в этом уверен. Он стиснул кулаки у себя на коленях. «Они должны стать жертвами во время теракта», – повторил он про себя. В последний раз вдохнул аромат, исходивший от одеяла, и пошел туда, куда направились и остальные.

– И не ш-ш-шевелись, гавно такая…

Все собрались рядом со стиральной машиной у стола, на котором было разложено чистое белье.

«Гавно такая» не для того, чтобы обидеть и тем более оскорбить кого-то. Солдат лицо служивое, форму снимет – вообще гражданин демократического общества, оскорблять его никак нельзя.

– Если мы предполагаем, что группа намеревалась увезти личные вещи, то, как я думаю, кто-то из них или даже несколько человек захотели взять с собой чистые полотенца, и речь идет, конечно, о женщинах, – сказал полицейский в штатском, которого Асад до этого не видел. Похоже, тот был руководителем следственной группы.

«Гавно такая» – только для себя, для услады командирской души, чтобы себе самому показать, насколько точно он знает цену тем, кто служит под его началом. Чего они стоят без его команды. Не подай, и собьются в кучу, будут растерянно ходить диким стадом по плацу, автоматы у всех уже на другой день заржавеют. Даже при всей образованности некоторых солдат без умного руководства они тотчас уподобляются африканской птице страусу, которая даже с высоты своего полета не способна отыскать правильное направление в армейской действительности.

– Вы думаете, кто-то забыл чистое белье в стиральной машине? – спросил один из коллег Вебера.

– Ну да, многие ведь забывают вынуть белье из барабана, – ответил он. – И среди других вещей мы нашли вот это полотенце.

Гусь мыслит ясно, говорит афористично. Услышишь раз, запомнишь навечно. Если он кого-то отчитывает, то предельно тактично и вежливо: «Рядовой Трушин, закройте в строю рот, а то трусы видно». А если что объясняет, то крайне доходчиво: «Ефрейтор Саломаха, последний раз предупреждаю – дневальный на посту не должен выходить за квадрат круга своей тумбочки. Не знали? Теперь знайте, потому что голова у солдата – чтобы носить каску, а разум – чтобы им соображать».

Он расправил его и перевернул.

Начальство ценит в Гусе не только его командирские качества, но и трезвую голову: Гусь не пьяница, и, если употребляет нечто с градусами более сорока, то полный мизер – не более сотки в день. Учитывая холодный климат Синегорска с его зимними вьюгами и знобкими летними ветрами, принимая во внимание постоянное пребывание прапорщика вне помещений – на плацу, на технической территории, на периметре охраняемой зоны – легко понять, что в такой ситуации казенная одежонка не очень то греет, а сто граммчиков – как-никак.

– Метка не очень большая, тем не менее может кое-что нам рассказать.

Вон, даже в Москве, которая долгое время считалась столицей нашей родины, а теперь даже стала столицей России, зимой слонам в цирке, чтобы они не дали с холоду дуба, регулярно на ночь подносят по стопке. Как считается, для сугрева. И это не анекдот, а неопровержимый факт.

Они подошли ближе. Это было полотенце с логотипом гостиницы.

Правда, в привычках Гуся есть небольшой нюанс. Сто граммов на девяносто шесть килограммов живого веса прапорщика, то же самое что дробина для носорога. Поэтому Гусь от причитающейся ему ежедневной нормы воздерживается и позволяет себе захорошеть только по воскресеньям, после баньки под хорошую закусь.

– Где был этот человек до переезда сюда? Не исключено, что он останавливался вот в этой гостинице, расположенной в трех-четырех километрах отсюда.

За семь дней к рациону прапорщика набегает семьсот законных граммов, которые Гусь выкушивает за обедом без тостов и церемоний. Сверх семиста, даже если его пытаться принудить силой, Гусь в рот не возьмет ни капли. Характер на этот счет у него железный, а аргумент уважительный. «Вдруг объявят тревогу, – объясняет Гусь свою стойкость в отказе, – я что, должен в роту бежать не тверезый?» Потому бутылочку с семисотграммовым содержанием сорокаградусной в бригаде заслуженно называют «гусем».

– Ну, – сказал другой полицейский в штатском, – целая вечность уйдет на то, чтобы выяснить, кто украл это полотенце. Мужчина или женщина? Под каким именем он жил там? И сколько человек останавливалось в гостинице за это время? Она не самая большая во Франкфурте, и тем не менее.

Полковник Зотов ценит служак, и потому, когда Гусь попросил его принять, принял без промедления. Гусь тут же попросил разрешения выйти за дезертиром, убийцей и вором в погоню.

– Это верно, – сказал руководитель следственной группы. – Мы не уйдем далеко, двигаясь по этому пути. И все-таки стоит попытаться.

– Куда пойдешь? – спросил Зотов, намереваясь таким вопросом проверить, насколько серьезно Гусь продумал свои действия.

– Не надо тратить на это время, забудьте, – раздался голос сзади.

– На север, через тайгу к Аркуну.

Все обернулись к помощнику Вебера, стоявшему в двери.

– Ты так думаешь? А я считаю, что он, скорее всего, рванет на юг, чтобы вырваться к железной дороге.

– Я попрошу наших датских коллег, господина Герберта Вебера и руководителя следственной группы уделить мне несколько минут.

– Нет, товарищ полковник, он пойдет на север.

Он присел на край дивана и показал им свой айпад.

– Почему так решил?

– «Франкфуртер альгемайне цайтунг» получила пресс-релиз, составленный будто бы Хоаном Айгуадэром, в чем я сильно сомневаюсь, – сказал он. – Текст написан по-английски и загружен полчаса тому назад, «Франкфуртер альгемайне цайтунг» предпочла не публиковать его, а переслать нам. Я не уверен, что все СМИ, которым был направлен этот пресс-релиз, поступят так же.

Гусь мог бы доложить о том, что в дежурке у топокарты оторван верхний край, но о таких вещах командиру сначала должен доложить капитан Лев. Чтобы не подставлять его, Гусь сказал:

Он с беспокойством посмотрел на Асада:

– Лично я на юг не подался бы. Мимо поста ГАИ на мосту через Лысовку ночью на машине не проскочишь. А там говорят никто не проезжал…

– Мне очень жаль, но ваше имя упоминают там несколько раз. Поэтому приготовьтесь выслушать, некоторые сведения могут быть ошеломляющими.

– Он мог обойти мост пешком.

Асад схватился Карла за руку.

– Не мог. Двадцать километров до Лысовки шоссе идет через болото. Бросить машину так, чтобы её не сразу нашли, можно только в лесу у Сивой гривы. Пройти это расстояние до реки пешком до рассвета он не мог. Сидеть целый день и ждать темноты – это опасно. Он пошел на север.

– До реки через тайгу? Там сто двадцать километров. Идти без еды и компаса? Нет, мало верю.

– Давай сядем, Асад, – сказал Карл и показал на диван.

– Товарищ полковник, – Гусь не собирался отступать. – Чикин не дурак. А умный всегда старается сделать то, во что другие меньше всего верят. Что до еды, то она у него есть. Он забрал три банки тушенки из пайка прапорщика Щербо…

Помощник Вебера продолжил:

– Допустим так. Теперь объясни, почему тебе так хочется выйти на такое дело. Оно далеко не безопасное.

– Уже то, что это сообщение было направлено в немецкую газету, а не в «Орес дель диа», куда обычно посылает свои статьи на испанском языке Хоан Айгуадэр, говорит о том, что цель совсем другая, чем у предыдущих статей, и что автор не Хоан Айгуадэр.

– Так точно, знаю, но у меня, товарищ полковник, на эту суку обширное раздражение.

– Ты велел уже нашим людям выяснить, с какого айпи-адреса это отослано? – спросил Вебер.

Когда Гусь не имел возможности употреблять более выразительные речевые обороты, он начинал выражаться с некоторой изысканностью. А в редких беседах с комбригом он всегда стремился держать марку человека солидного и выдержанного. Вместе с Зотовым, в то время ещё подполковником, они были в Чечне и однажды под Ачхоем попали в засаду. Броник, на котором боевая группа, сопровождавшая командира полка Зотова, ехала в качестве прикрытия, загорелся. Солдаты оставили броню и залегли в удобном кювете, выбитом в каменистом грунте.

– Да, конечно. Это первое, что я сделал. Очень удивлюсь, если это даст какой-то результат.

Хотя чеченцы не жалели патронов и лупили по взводу Гуся почем зря, Зотов, даже не пытался взять командование на себя. Он быстро разобрался, что засада не велика по силам и пытается взять над ними верх только боевым нахальством, поэтому решил посмотреть чего стоит в таком деле прапорщик.

– Ты уверен, что хочешь это услышать, Асад? – спросил Карл.

– Я их обойду, – доложил Гусь командиру. – Сержанты Локтев и Паркин – со мной. Вы разрешите?

Тот кивнул. Разве Марве и Нелле станет лучше, если он выйдет из игры? Он должен услышать это.

– «Исламская группа ускользнула» – это название, – сказал помощник Вебера. – Время отправки: 23:45 вчера. В строке темы написано: «Хоан Айгуадэр».

– Ты, командир прикрытия, прапорщик. Сам и соображай. А мы, чтобы не скучать, прижмем чечей огнем. Пока ты не выйдешь на новую позицию. Гусь тогда встретился взглядом с подполковником и увидел его смеющиеся глаза. Зотов нисколько не боялся ни стрельбы, ни того, что происходило вокруг. С того времени Гусь проникся особым уважением к офицеру, который в самом пекле, под обстрелом, не лаялся матом, предпочитая говорить без элоквенций.

И он стал читать:

– Значит, к этой суке у тебя обширное раздражение? – переспросил Зотов. – А ты думаешь, у меня не то же самое?

– Все же у меня больше причин, товарищ полковник.

– «По данным, полученным от находящегося в розыске иракца Галиба, операция, запланированная для проведения во Франкфурте, отложена на неопределенное время. Группа, состоящая из семи священных воинов, прибыла в Германию, чтобы выразить протест против оскорблений на религиозной почве, которым жители арабских стран и их единоверцы в Северной Африке и Азии все чаще подвергаются в европейских СМИ. Они требуют, чтобы СМИ всего мира начиная с завтрашнего утра прекратили порочить их веру и культуру. Если этого не произойдет, они нанесут жестокий удар в произвольно выбранных местах. Священные воины имеют серьезное вооружение. По словам представителя группы Галиба, первый удар будет нанесен храбрыми боевыми подругами Марвой и Неллой аль-Асади, которые с радостью отдадут свою жизнь за Аллаха».

– В чем они?

Он отложил айпад.

– Этот гад убил моего товарища. И за что? За деньги.

– Думаю, мы должны признать, что никогда раньше не сталкивались с такой тактикой террористов. Я совершенно убежден, что за этим не стоит ни одна из существующих террористических организаций.

Зотов с мрачным видом протянул через стол руку и тронул кисть Гуся.

– За деньги или просто так – без разницы. Он убил людей – вот главное.

– Давайте обсудим, что представляется нам ложным в этом сообщении? – сказал руководитель следственной группы. – Называется число семь, но зачем им было называть его? Может быть и меньше, и больше. Я считаю, что мы не можем доверять этой цифре.

– Нет, – Гусь мотнул головой упрямо. – Для Щербо деньги никогда не представляли фетиш. Он не мечтал стать богатым. А мог бы. Мы с ним однажды имели возможность взять миллионов двести себе.

– Вы видели фотографию двух женщин, которые сумели бежать из лагеря интернированных на Кипре? – сказал Вебер. – Я убежден, что они входят в эту группу, поэтому мы повсюду разослали их описание. Думаю, они покинули Кипр, почему бы нет? Галибу ведь это удалось. Кроме этого, нам известно о его подручном по имени Хамид, значит их уже четверо. Сверх того, к несчастью, сюда надо включить родственников Асада, их двое. Итого – шесть. Мы не можем исключать число семь, конечно, но мне кажется, ты прав, мы не знаем, сколько их, возможно, больше, – сказал Вебер.

Зотов удивленно посмотрел на прапорщика.

Асад молчал. Перед глазами у него стояла мерзкая ухмылка Галиба. И что они могли сделать теперь? Они должны были любыми средствами искать эту сатанинскую группу, и Асаду было не важно, каким образом. Раньше он надеялся, что этот негодяй сделает какую-то промашку, но теперь стало ясно: Галиб намеревается уничтожить Марву и Неллу и ему трудно помешать.

– Это когда? Почему не знаю?

– Мне не приходят в голову случаи, когда бы террористы-смертники называли свои имена ПЕРЕД совершением теракта, – продолжил Вебер.

– В Грозном. До вашего приезда. Мы в одном доме нашли сейф. Из любопытства рванули. А там деньги. Можно было поделиться. Только Щербо сказал: не надо. Мол, это плохая примета на войне солдату обогащаться. Могут убить. И мы ничего не взяли. Сообщили в штаб. Кто потом и куда все это пристроил, не знаю. И вот надо же, теперь Щербо убили за деньги..

Асад кивнул:

– Я понял тебя, Леонид Андреевич, и в конце концов не против того, чтобы проверить северный вариант. Но одного тебя не отпущу.

– Но вы поняли смысл этого сообщения? Все это чушь о мести европейским СМИ, потому что он обращается непосредственно ко мне. Для Галиба это игра кошки с мышкой. Но уж я позабочусь о том, чтобы получилось наоборот. Даже если это будет стоить мне жизни.

– Если разрешите, я возьму с собой трех ребят. Все таежники. Почти местные. Мы прочешем участок, будьте уверены.

– Ты понимаешь, как опасно это дело? У дезертира – автомат и пистолет. По тому, что он здесь натворил, такой сдаваться не станет.

33

– Это я учитываю.

Александр

– Допустим, ты его догонишь и встретишь. Что дальше?

День шестой

– Я его урою.

Он ненавидит этот звук и всегда ненавидел его. Когда начинал звонить мобильник отца, ему и матери полагалось сидеть тише воды ниже травы.

Зотов исподлобья посмотрел на прапорщика. Ответил, как отрезал:

– Разве я не говорил тебе, чтобы ты закрывал свой поганый рот, когда я говорю по телефону? – кричал потом отец, если он помешал ему во время разговора.

– Тогда не пойдешь.

И начинал трясти сына, как будто такое физическое воздействие сделает мозг более восприимчивым к запоминанию или пониманию. Даже матери доставалось по большому счету, если где-то на кухне продолжало что-то гудеть или же радио незамедлительно не выключалось. Мобильник принадлежал ОТЦУ, разговор был ОТЦОВСКИМ. И ничто другое по важности не могло даже приблизиться к этому уровню.

– Почему?

Александр, став тинейджером, понял, что большинство отцовских разговоров по телефону не имели ни малейшего значения, а его отец был ноль без палочки, требовавший уважения к себе, которого никак не заслуживал. И сейчас мобильник лежал в коридоре на полке и издавал свои дурацкие звуки колокола Вестминстерского аббатства. Александр инстинктивно ежился, хотя голова, к которой обычно подносился этот телефон, лежала теперь с превратившимися в лед глазами в камере глубокой заморозки при температуре минус двадцать градусов.

– Это будет расправой. Ты понимаешь, что каждый в нас с тобой будет тыкать пальцем?

Отец в последний раз был на работе четыре дня назад, и это, уж конечно, замечено. Если Александр будет вести себя неосторожно, он рискует увидеть на пороге дома кого-то из его коллег, который спросит, что же случилось. Было бы заманчиво наблевать на блестящие туфли этой канцелярской крысы и швырнуть ему в лицо правду, но допустить этого ни в коем случае нельзя, поэтому Александр встал. Он только что придумал новую стратегию, чтобы выиграть в раунде две тысячи шестьдесят семь, и сгорал от нетерпения опробовать ее, но разум победил.

– Пусть. В Чечне я тоже стрелял.

– Я хотел бы поговорить с твоим отцом, – услышал он голос, когда взял мобильник.

– Это другое. Там, если бы ты не стрелял, тебя в трибунал потащили.

– К сожалению, это невозможно. Мой отец переехал.

На другом конце наступила тишина, и Александр улыбнулся.

– Вот как… Странно, что он не сообщил об этом на работе. Когда это произошло?

– Четыре или пять дней назад.

– Ты не знаешь, у него появился другой номер телефона?

– Нет. Он просто уехал. У него есть где-то любовница, но больше я ничего не знаю. А что, он не приходил на работу?

– Нет, в том-то и дело. Прошу прощения, я говорю с Александром?

– Да.

– Я не узнал твоего голоса, Александр. Значит, ты не знаешь, где он сейчас находится?

– Нет, он просто взял да уехал. Совсем обалдел от своей новой. Мама думает, что они слиняли во Францию, где у той, кажется, есть квартирка.

– А с твоей мамой я могу поговорить?

Александр задумался. Надо же, хочет поговорить с ней, хотя только что услышал, что муж ни с того ни с сего ушел от нее. Вот поганец.

– Маме было бы неприятно говорить об этом. А кроме того, она уехала по делам фирмы. Я дома один, но я к этому привык.

Опять долгая пауза. Мужика словно мешком по голове стукнули.

– Да… спасибо тебе, Александр. Очень грустная новость. Передай привет маме и скажи, что мы вам сочувствуем. Когда узнаете, где находится твой отец, сообщите нам.

Александр, конечно, пообещал.

Он посмотрел на часы – двадцать минут десятого. По его подсчетам, через два часа до цели останется около пятидесяти раундов.

Через тридцать часов его мать откроет ключом дверь дома, первым делом увидит мобильник мужа, который заряжается на полке, куда она всегда кладет свои перчатки. Она удивится и позовет его. «ДОРОГО-О-ОЙ!» – прогремит по дому несколько раз, потом прозвучит ее раздраженный окрик. «Это наши серые будни», – скажет она.

Но в этом случае она феноменально ошибется.

Александр откинулся на спинку кресла и посмотрел в монитор. Это была безумная игра. Три часа он потратил на то, чтобы добиться последней победы, и теперь статистика показывала ему желтые, зеленые, красные и синие числа. Красивые цифры, внушающие большое уважение. Никто не сможет их повторить, в этом он был уверен. И пусть его одноклассники хвастаются, что посетили Мачу-Пикчу[46] и видели кондоров, летающих в лучах закатного солнца. Плевать он хотел на Мачу-Пикчу, Айерс-Рок[47], египетские пирамиды и всех тех девиц, с которыми они трахались в Париже, Амстердаме и Бангкоке. Никто из них никогда не сможет повторить того, что он только что совершил в этой игре, и никто никогда не сможет получить такое же удовлетворение.

Он покосился на свой мобильник. Оставалось пятьдесят побед! Разве ЭТО не юбилей и его не стоит отпраздновать? Но почему он должен отмечать в одиночестве событие, которое состоится в самом ближайшем будущем?

Александр захохотал. Время идет, и это наверняка огорчает его полицейского. Он сидит там, качаясь на своем конторском стуле, не зная, что предпринять в связи с этим делом. Сейчас Александр утешит его, потому что ничего нельзя предпринять. Что должно случиться, обязательно случится.

Он над ним посмеется, запутает его. Попробует сбить его с толку объяснениями, которых тот не ожидает, указать путь, который выглядит разумным, но на самом деле абсолютно тупиковый. Идиот запутается и начнет метаться. Какая отличная идея. Аж мурашки по спине бегают.

Александр нашел номер и был уже во всеоружии, когда полицейский ответил.

Антон Первушин

– Отдел «Q», Гордон Тэйлор. Это снова ты, Курт-Бриан?

Александр вскинул брови. Курт-Бриан? Что это значит?

– Перестань нам звонить, Курт-Бриан. Мы все равно тебе не верим. Не отнимай у нас время понапрасну.

ОХОТА НА ГЕРОСТРАТА

«Не отнимай у нас время понапрасну»? У полицейского, что ли, крыша поехала?

– Хорошо. Называй меня как хочешь, мне все равно, потому что у меня имя не как у тебя, лузера. Гордон Тэйлор, ха! Вообще, откуда ты такой понаехал? Мигрантское дитя, усыновленное дураками, которые не способны придумать более человеческое имя?

Часть первая. Жить стало веселей

– Все может быть, Курт-Бриан. А скажи-ка мне, ты еще кого-нибудь обезглавил за последнее время?

Звездочки в ряд, шортики в ряд: Трамвай переехал отряд октябрят.
Из трубки послышался какой-то шорох. Кто там шепчет? Женский голос? Мужик стал, во всяком случае, не таким, как был раньше.

Глава первая

– Так вот оно что, у тебя появился суфлер, Гордон. Мальчик на побегушках?

– Какой еще суфлер? – Наступила выразительная пауза. – Нет никакого суфлера, Курт-Бриан, – холодно сказал тот. – Если ты не ответишь на мой вопрос, я положу трубку.

В двадцати километрах к северу от небольшого города Кириши (Ленинградская область) в болотистых лесах расположилась неприметная воинская часть. Туда ведет не слишком ухоженное однорядное шоссе с большой удельной плотностью запрещающих знаков и надписей на единицу его протяженности. Тот из водителей, кто на свой страх и риск решился бы проехать под многочисленными «кирпичами» и добраться до того места, где шоссе заканчивается квадратной асфальтированной площадкой, увидел бы только массивные стальные ворота с жестяными пятиконечными звездами: по одной на створку; будку КПП со скучающими военнослужащими и высокую: в два метра — бетонную стену, поверх которой натянута колючая проволока под напряжением в несколько сотен вольт, о чем предупреждают выцветшие таблички. Отыщись такой водитель, он не нашел бы здесь для себя ничего нового: сколько подобных «территорий» раскидано по стране — но зато имел бы большие неприятности. По той простой причине, что, завидев его, военнослужащие сразу перестанут скучать и постараются выполнить свои обязанности с максимально возможным рвением.

– Дай мне свою бабу, а то я сам брошу трубку.

И счастье того любознательного водителя, которому повезет отделаться лишением прав, отправкой под конвоем в Санкт-Петербург и долгими беседами уже в родных пенатах с вежливыми молодыми людьми в штатском. Хуже, если ребята на КПП увлекутся и повредят ненароком гипотетическому водителю какой-нибудь жизненно важный орган, что малоприятно в любом случае.

Снова пауза.

Теоретически, конечно же, на подобную грубость легко нарваться, заглушив движок своего автомобиля у ворот любой самой обыкновенной воинской части: кто у нас вспомнит о правах человека? Но здесь получить затрещину совсем просто, потому что описываемая часть обыкновенной не является.

– Бросаю! – предупредил Александр, и в трубке снова раздался шорох.

Под ее прикрытием среди киришских лесов располагается Центр.

– Привет, Курт-Бриан. Ты говоришь с Розой. И мне плевать, что ты думаешь по поводу моего имени. Я вышла из возраста полового созревания и не реагирую на дебильные шуточки. Итак, кого еще ты обезглавил за последнее время? Или, может, ты просто несешь пургу, мечтая о девчонках, которые никогда даже не посмотрят на тебя, идиот?

С высоты птичьего полета территория, окруженная бетонным забором с электрифицированной колючей проволокой выглядит в той же степени безобидно, что и со стороны: прямоугольники корпусов с плоскими крышами, асфальтовые дорожки, небольшой парк, плац, спортивная площадка — ни намека на ракетные шахты, пусковые, гаражи с боевой техникой — самая мирная воинская часть среди всех воинских частей периода мирного сосуществования. Но именно здесь разрабатывается самое страшное оружие всех времен и народов. Оружия, от которого можно себя защитить лишь при условии, если хоть что-нибудь знаешь о его существовании, а также имеешь представление хотя бы в общих чертах о принципах его действия. И хотя о существовании этого оружия догадывались уже десятки тысяч, о принципах действия знали единицы, и все они были собраны здесь, в Центре — комплексе лабораторий прикладной психотроники Министерства Обороны Российской Федерации.

Александр почти кайфовал, потому что теперь он точно знал, что его воспринимали всерьез. А словами его никто не мог обидеть. Отец пытался с помощью слов раздавить и унизить его с самого детства, и все школьные годы его одноклассники делали то же самое.

Но слова – всего лишь пустой звук.

Знойным июльским утром 1994-го года по асфальтовой дорожке между корпусов Центра неторопливо шествовал средних лет человек в открытой безрукавке, зеленых шортах до колен и в синей с длинным козырьком кепке. Других прохожих в это время дня здесь было не встретить, разве что спешащего по своим срочным делам, обливаясь потом, солдатика из хозвзвода. Да и тот вряд ли обратил бы внимание на «шатающегося без дела» гражданского, пусть он и вырядился будто здесь пляж, а не воинская часть. Впрочем, гражданским, работающим в Центре, это дозволялось.

– Холостыми стреляешь, шлюха, – сказал он. – Слушай, что я тебе скажу, или верни мне Гордона.

– Я слушаю, только давай быстрее. У нас в конторе есть дела поважнее, чем с тобой трепаться.

Те, кто действительно мог обратить внимание на прохожего в синей кепке и сделать соответствующие выводы или находились сегодня вне территории Центра, или были уже мертвы.

«Так будет недолго», – подумал он.

– Я дам подсказку, тюльпанчик. Допустим, меня зовут Логан, и допустим, что я думаю пережить самого себя ровно на один год. Тогда сразу все встает на свои места, правда?

О последних никуда не спешащий прохожий позаботился самолично.

– Значит, тебя зовут Логан?! Может быть, твои отец и мать – фанаты Евровидения?

Они были мертвы больше часа, и никто из посторонних не поверил бы, покажи ему окровавленным штабелем сваленные тела, что это всего за несколько минут сделал один-единственный человек. И оказался бы не прав, потому что это сделал действительно он, произнеся в нужный момент и в нужное время всего лишь одну длинную и непонятную, очень странно прозвучавшую фразу. И то, что этот прохожий знал, где, когда и какие фразы нужно произносить, чтобы обыкновенные с виду люди, ни слова не говоря, молча и остервенело принимались убивать друг друга, ставило его в общий ряд с опаснейшими бойцами; с теми, кому не нужно оружия, чтобы защищаться и побеждать; с теми, кто оружие сам по себе. И главное, что прохожий это слишком хорошо понимал.

О чем она болтает, черт бы ее побрал?

Он приблизился, вышагивая все так же неторопливо и с достоинством: а куда теперь ему было спешить? — к контрольно-пропускному пункту, где спокойно покуривали двое: сержант и майор.

– Ясно, ты не знаешь Джонни Логана, как я поняла. Но в таком случае Логан – не твое настоящее имя, как я могу предположить?

Майор, дурея потихоньку от жары, с показным равнодушием во взоре наблюдал за прохожим, ожидая, когда тот полезет в карман шорт за пропуском и без особого воодушевления размышляя, что вот было бы неплохо этого интеллигента из шорт вытряхнуть, в сапоги и в наряд к котлам на кухню, а то развели тут, понимаешь, Монте-Карло, а мы страдай… Но прохожий не стал доставать пропуск. Войдя в домик КПП, он остановился перед «вертушкой», приветливо улыбнулся, после чего произнес:

Александр откинулся назад и стал смеяться, вопрос прозвучал еще несколько раз, и все это время его трясло от смеха. Ощущение блаженства было очень близким к тому, что он испытал, когда одержал свою две тысячи шестьдесят седьмую победу.

— ТА-А-ОТ ОЛИВА МОШТ.

– На сегодняшний день мне осталось одержать только пятьдесят побед, и мне кажется, что мы можем отпраздновать это вместе. Я подниму бокал колы, а вы у себя можете выпить шампанского, или что вы там пьете.

Черты потных лиц майора и сержанта разгладились и затвердели. Глаза опустели.

– Курт-Бриан Логан, ты смешон, – сказала женщина. – Мы ничего не празднуем вместе с сумасшедшими.

Майор выпрямился, уронив табурет, медленным движением вытащил из чехла штык-нож и так же медленно, хотя и аккуратно перерезал горло сержанту. Сержант, не издав ни звука, свалился ему под ноги. После чего майор перерезал горло самому себе. И тяжело осел на дергающегося сержанта, с всхлипом выпустив из легких последний воздух.

– Очень может быть. Поздравляю, теперь ты уже знаешь, что Логан – это фамилия. Хороший ход, Терновая Роза[48]. Возвращаясь к твоему вопросу, ответ «нет». Следующее отрубание головы состоится завтра в восемнадцать часов. Goodbye, Mommy![49]

Прохожий в синей кепке постоял, словно о чем-то важном задумавшись, потом вышел за периметр части.

У ворот он снова на минуту задержался, снял кепку, чтобы утереть выступивший на лысом черепе пот, снова натянул ее, пряча темные округлой формы пятна вокруг макушки, потом достал из кармана баллончик с колпачком пульверизатора и, по-прежнему никуда не торопясь, старательно вывел краской над одной из жестяных звезд два слова: «Я ВЕРНУСЬ».

34

Через час он выбрался на шоссе Кириши-Петербург и остановил попутку до Города.

Роза

День шестой

Глава вторая

– Он специально дал нам подсказку, Роза? – спросил Гордон после того, как они во второй раз прослушали запись разговора.

В отдельном кабинете ресторана «Невские берега» за бокалом игристого шампанского между полномочными представителями двух могущественных ведомств состоялся следующий разговор.

– Да, почему бы и нет? Во всяком случае, он сказал очень странную вещь, что сможет пережить самого себя ровно на один год. Очень странно.

Представитель ФСК (Федеральная Служба Контрразведки): Сегодня, уважаемый коллега, нам предстоит обсудить еще один вопрос.

– У меня мурашки по коже забегали. А ты веришь, что он всерьез собирается кому-то завтра отрубить голову?

Представитель ЦРУ (Центральное Разведывательное Управление): И я, уважаемый коллега, даже догадываюсь, о чем пойдет речь. «Свора Герострата»?

– Да, и все указывает на то, что своей матери. Он каким-то образом изолировал родителей, так что они не могут помешать ему осуществлять все его опасные и больные идеи.

Представитель ФСК: Многое я бы отдал, чтобы узнать имя вашего информатора.

– Ты имеешь в виду, что он на самом деле реализует угрозы об убийстве первых попавшихся людей после того, как одержит в своей игре победу номер двадцать один семнадцать?

Представитель ЦРУ: Его настоящее имя вам все равно ничего не скажет.

– Да, именно этого я и боюсь. Он сумасшедший.

Представитель ФСК: Вы думаете?

– Не пора ли нам кого-то еще подключить к этому делу, Роза? Мне не нравится, что на нас двоих лежит вся ответственность. Вдруг он осуществит свои угрозы? Маркус сказал ведь, что нам надо обратиться в службу безопасности полиции?

Представитель ЦРУ: Я уверен.

Она долго смотрела на него. Если Гордон будет не способен продолжать и бросит работу в середине расследования, то одной ей не справиться. Но кто им поможет? В отделе убийств по горло работы. Слишком много перестрелок в городе, слишком много убийств, все загружены с утра и до вечера. Но что у них есть с Гордоном, кроме предположений? Парень явно не в себе, и вдруг окажется, что больная фантазия – самое большое его преступление? Что он способен лишь на телефонный треп, по поводу которого останется только пожимать плечами?

Представитель ФСК: Это интересно. Но вернемся к делу. Думаю, не раскрою большого секрета, если скажу вам, что с программой «Свора Герострата» у нас возникли определенного рода трудности.

– Ладно, – сказала она, чтобы успокоить Гордона. – Я обращусь в службу безопасности полиции, хотя Карл считает, что надо держать ее подальше от отдела «Q».

Представитель ЦРУ: Подопытный кролик научился открывать клетку?

– А если они займутся этим делом?

Представитель ФСК: Если бы только это…

– Пускай. Мы будем работать, как работали раньше, правда?

Представитель ЦРУ: Мы в курсе ваших проблем, уважаемый коллега. И я вас хорошо понимаю. Мало приятного, когда какой-нибудь проект выходит из-под контроля. А насколько нам известно «Свора Герострата» — это был ОЧЕНЬ серьезный проект.

Он кивнул.

Представитель ФСК: Очень серьезный и перспективный. Если бы не «лампасы» с их амбициями, если бы программу и Центр передали нам…

Придется ей рано или поздно позвонить в службу безопасности полиции, но в любом случае не сейчас.

– Этот парень не упоминает других членов семьи. Как ты думаешь, он единственный ребенок? – спросил Гордон.

Представитель ЦРУ: Все это не предмет для серьезного разговора, уважаемый коллега. И замечу лишь, что так как ваше ведомство переживает сегодня не лучшие времена, то даже мы при всей нашей информированности не возьмемся предсказать, чем для вас обернулась бы экспроприация Центра при данном развитии ситуации. Может быть, сегодня вы прекратили бы свое существование как государственное учреждение.

– Несомненно! Кроме того, у мальчишки явно было препоганое детство, если хочешь знать мое мнение.

Представитель ФСК: Все ж таки вы нас недооцениваете, уважаемый коллега.

– Но ведь не из-за бедности?

– Ну уж нет. Он из тех, кто упорно компенсирует нехватку любви и нежности тем, что день и ночь проводит у компьютера. А у кого может быть такая возможность? Только у детей тех, черт возьми, кто не убивается в попытках заработать что-нибудь на пропитание.

Представитель ЦРУ: Вовсе нет. Не поймите меня превратно, не подумайте, что своим сомнением я пытался как-то вас задеть, тонко оскорбить. Вы бесспорно выдающиеся профессионалы, но когда имеешь делать с программами подобного уровня сложности, нужно быть готовым к любым сбоям. Слишком много случайных факторов в действии. Если вы помните, наше Управление уже обжигалось на реализации аналогичных проектов. Вам, нужно отметить, повезло больше… А может быть, это и не везение, а еще одно свидетельство вашего профессионализма. Ведь не исключено?..

– Ты уверена? Может, он живет на пособие.

– Не думаю. Запас слов и его речь показывают, что он вырос в доме, где хотя бы изображают средний класс.

И знаете, второе мне кажется теперь более вероятным, поскольку уж очень настойчиво вы пытаетесь убедить меня, что до сих пор ваше ведомство не имело касательства к разработкам психотронного оружия. Я полагаю, вы с самого начала держали руку на пульсе. А ныне, когда одна из самых перспективных программ вдруг сбоила, вся ответственность ложится на «злобных» генералов-заговорщиков, а ваше ведомство вроде бы и не при чем? Очень умно! Мы в свое время действовали более прямолинейно и допустили потому ряд грубейших просчетов.

– И все же что он имел в виду, когда сказал, что переживет самого себя ровно на один год? Это как-то связано с числом двадцать один семнадцать?

Представитель ФСК: Хорошо. Будем полагать, что вы путем чисто логических умозаключений разгадали направление нашей стратегической линии. Но тогда вопрос: что столь выгодное положение (а все его выгоды полминуты назад вы со свойственной лично вам проницательностью изложили), что оно нам дает? Генералы уйдут в отставку, может быть, даже и под суд: их карта бита. А нам теперь предоставляется почетная возможность расхлебывать кашу, которая давно успела остыть.

– Не знаю. Возможно, нас запутывает совпадение с номером жертвы на Кипре. А ведь это может быть и просто какой-то год, правда? – Роза написала число на листке бумаги и сосчитала сумму всех его цифр, в конечном счете получилось две единицы. «Это намек на двоих, отца и мать, которых он хочет убить?» – подумала она. Но тогда зачем он говорит, что выйдет на улицу и убьет многих?

– Как по-твоему, его реакция была очень странной, когда ты упомянул утонувшую женщину? – спросила она.

Представитель ЦРУ: Любите вы, русские, образно выражаться. Как это? «Каша, успевшая остыть»? Неплохо. Но если говорить серьезно, то ваше положение на самом деле выгодно как в тактическом, так и в стратегическом плане. Ловите своего кролика, получайте ордена и премиальные, тихо прибирайте программу к рукам. Тем более, что вы сами этого хотели.

Гордон пожал плечами:

Представитель ФСК: Если бы так просто… (что-то бормочет) Да, мы на первых этапах примерно так себе дальнейшее развитие событий и представляли. Только вот наш кролик не захотел оставаться ушастым травоядным животным. Он переквалифицировался в хищники и умело обходит любые красные флажки, расставляемые на его пути. И в его возможностях, заметьте, бегать от нас до конца века: слишком мощным арсеналом нашего кролика в свое время снабдили. Слишком мощным. А нам остается обнюхивать остывающие следы… Все-таки это была чрезвычайно перспективная программа.

– Трудно сказать. После этого он некоторое время молчал.

Представитель ЦРУ: Иными словами, вам ничего не остается, кроме как обратиться к нам за помощью? Я правильно вас понял, уважаемый коллега?

– Гм! Но если мы ошибаемся и имеется в виду год, то о чем можно думать? – спросил она.

Представитель ФСК: Иными словами, да. Это ведь не только НАША проблема, это по большому счету и ВАША проблема. Третьи страны, арабы, корейцы, китайцы, японцы давно проявляют интерес к подобного рода тематике, и если через нашего кролика произойдет утечка некоей принципиально важной информации, то…

– Что этот год будет очень не скоро.

Представитель ЦРУ: Да-да, нетрудно оценить масштаб последствий… Думаю, уважаемый коллега, наше Управление не останется в стороне. Мы постараемся оказать вам посильную помощь при условии выработки в дальнейшем программы паритетного контроля над всеми без исключения разработками в этой области. Пора положить конец сбоям. И у вас, и у нас.

– Попробуй погуглить, Гордон.

Представитель ФСК: Вы, конечно же, понимаете, уважаемый коллега, что подобные вопросы решаются на самом высоком правительственном уровне, а время не ждет, ваша помощь нужна нам уже сейчас.

– Как?

Представитель ЦРУ: И мы ее окажем уже сейчас. Любое сотрудничество начинают с доверия. Мы доверяем вам, вы доверяете нам. Чем плох расклад?

– Да напиши число, черт возьми.

Представитель ФСК: Уважаемый коллега, я предлагаю тост за доверие.

– Цифрами или буквами?

Представитель ЦРУ: С воодушевлением вас поддерживаю!

Роза показала ему цифры на клавиатуре, и он набрал.

– 2117 – так СМИ называют эту женщину с Кипра, и есть шведская марка одежды, – сказал он через несколько секунд. – Есть еще астероид. Да много здесь всяких вариантов.

– Понятно, значит, тупик. Напиши теперь так: «год 2117».

На это ушло две секунды.

– Статья из газеты «БТ»: «Шестьсот тысяч человек смогут перебраться на Марс в 2217 году». Но тут разница в сто лет.

Глава третья

Роза схватилась за голову. Перебраться на Марс? Как долго придется выслушивать весь этот бред? Колонизация космического пространства не состоится никогда, вообще никогда. Все это пустые фантазии и бесполезная трата денег.

— Боря, возьмешь меня замуж?

Она сидела и размышляла, пока Гордон прокручивал одно за другим предсказания о конце света в следующем столетии.

– Там есть хоть что-нибудь интересное? – спросила она.

Я остановился в положении «брюки натянуть»: одна нога уже в штанине, другая согнута на весу.

– По поводу конца света много чего есть. Может быть, он хочет, чтобы мы думали, что для него это конец света?

— Почему бы и нет? — отвечал я невозмутимо. — Тогда, надеюсь, редкое удовольствие сменится доброй привычкой.

– Да-да, только ждать придется слишком долго. Попробуй написать «Логан 2117».

Елена засмеялась, разглядывая меня с постели светящимся очень таким женским взглядом. Она лежала, натянув простыню до подбородка и заложив руки за голову.

Раздался стук клавиатуры.

— Знаешь, — сказала Елена, — мне как-то нагадали, что первый мужчина, которому я задам этот вопрос, именно так на него ответит.

Роза была рядом с экраном, когда руки Гордона вдруг замерли в воздухе.

— Интересно, — усмехнулся я, осторожно продел в брюки вторую ногу и взялся за ремень, — и кто же тебе так точно нагадал? Цыганка в цветастом платке? Астролог в колпаке и мантии?

– Бинго, – сказал он. – Есть голливудский фильм с Хью Джекманом 2017 года, который так и называется: «Логан».

— Вот и нет. Никогда не догадаешься.

– Дьявольски странное совпадение, но здесь разница в сто лет, потому что ты ошибся, Гордон. Попробуй еще раз написать правильно: «2117» и потом «Логан».

— И с трех раз не догадаюсь?

Он так и сделал.

– Отлично, – засмеялся он. – Много тут. «Логан-авеню 2117» в США. Ты думаешь, в этом есть смысл?

— И с трех, и с десяти. Не маг, не факир, не астролог, не цыганка.

Роза вздохнула:

– И много такого?

— Ну тогда «Книга перемен». Или компьютерная программа, ее заменяющая.

Он посмотрел на экран:

— Совсем холодно.

– Много.

— Сдаюсь! — я расправил небрежно отброшенную вчера ночью футболку.

– Забудь об этом.

Елена смилостивилась: