— Ты в курсе дела?

Пейтон сочла за лучшее промолчать.

— Иначе и быть не может, — Леонард облегченно вздохнул. — Но это дело не только ваше. Мы с Грейс потеряли всякий покой. Барри перешел границы разумного.

— Ты хочешь сказать, что Барри сует свой пенис в чужую дырку?

Леонард оторопел и настороженно огляделся по сторонам.

Пейтон усмехнулась. В обществе родителей Барри она никогда не позволяла себе не то что грубить, но даже повышать голос, с неизменным спокойствием выслушивая их бесконечные наставления и слащавые похвалы, которыми особенно одолевала ее «любящая» свекровь. Все, хватит! Жаль, что попался под руку Леонард, а не Грейс. Что-то он скис. Ничего, стерпит, а дома найдет утешение у жены. Его маленькие мясистые губы, скривившиеся от тупого недоумения, как у обиженного младенца, вполне приспособлены для того, чтобы сосать женскую грудь. Дома он найдет им применение. Без утешительницы мужчине не обойтись.

— Мне нет дела до этого, — холодно продолжила Пейтон. — Пусть сует свой поганый пенис хоть в мясорубку. Я сыта им по горло. Приелось.

— Я понимаю, ты не в себе, — примирительно сказал Леонард, — и все же я договорю до конца, у тебя твердый характер — выдержишь. Эта женщина… Рэчел… она беременна, хочет рожать, уперлась. Она нам звонила — весьма решительная особа. Довела Грейс до мигрени, да и меня выбила из колеи. А у меня свои неприятности — на работе. Ты же знаешь, я собираюсь в этом году оставить дела — возраст, пора. Все было бы хорошо, но только несколько дней назад я получил уведомление о скорой ревизии. Просто не повезло: ревизия — редкость. Последний раз нас шерстили лет десять назад. Так вот, чтобы не вдаваться в детали, скажу тебе главное. Я хочу перевести крупную сумму на твой банковский счет, но это деньги для Кэша, я это оговорю. Произойти может всякое, и я не собираюсь бедствовать на старости лет. Но самое главное, я хочу обеспечить внука. Замечательный парень! Но я не желаю, чтобы дотошные ревизоры трясли мой банковский счет, и собираюсь перевести деньги офшорным трансфертом. Только ничего не говори Барри, иначе он замучит меня телефонными разговорами, задавал бесчисленные вопросы, да и тебя изведет.

Пейтон не слушала. Она не могла поверить, что Барри ей изменил. Пейтон знала, что все мужчины не без греха, да и сама она далеко не безгрешна, и все-таки неожиданное известие затронуло ее за живое.

— Да ты меня не слушаешь, Пейтон, — сказал Леонард.

— Немного разнервничалась. Пожалуй, выпью еще. — Она поманила официанта.

— Так вот, — продолжил Леонард наставительным голосом, — я пришлю тебе в офис кое-какие бумаги. Подпиши, заверь свою подпись и сразу вышли обратно. Поверь, у тебя не будет никаких неприятностей. Речь идет об обычных мерах предосторожности, в бизнесе неизбежных. Кроме того, эта Рэчел может припереть Барри к стенке. Полагаю, он не сделает глупости, но она может потребовать отступного, а на нет и суда нет… А вот и утка, выглядит аппетитно. Я положу тебе кусочек, не возражаешь?

Перепады в голосе Леонарда начинали Пейтон нервировать. Чем он руководствовался, понять было трудно, ибо выделяемые им во фразах слова особой смысловой нагрузкой не отличались, но тем не менее он находил их с той же сноровкой, с какой ювелир с лупой в глазу отделяет от стразов настоящие камни.

Но вот, слава богу, угомонился, ест свою утку, фаршированную кешью. Пейтон сделала судорожное движение подбородком. Сделав глоток из рюмки, задумалась. Она не имела ни малейшего представления, как поведет себя Барри в сложившейся ситуации. Почувствует ли себя виноватым? Хотя он, вероятно, и раньше развлекался на стороне, а сейчас ненароком вляпался. И зачем только на протяжении многих лет ее мучила совесть после очередного падения? К тому же она изменяла мужу вдали от дома, всерьез не предполагая уйти от него, а возвратившись домой, снова становилась верной женой и добродетельной матерью.

Ее размышления прервал Леонард.

— И не забудь, когда станешь разговаривать с Кэшем, сказать ему, чтобы он нам позвонил. Кэш не звонил нам… — Леонард поджал губы и поднял глаза к потолку. — Да, пожалуй, неделю — целую вечность.

Вероятно, Леонард полагал, что Кэш звонит домой каждый день, хотя он, как и всякий студент, не часто вспоминал о своих родителях.

Когда Леонард ушел, Пейтон сначала снова обратилась к официанту, а потом еще долго сидела за столиком, подперев рукой подбородок. Поразмышляв, она решила мужа простить. С кем не бывает? Она знала об этом лучше многих других. Однако вечером, дома, она не стала ждать мужа и залезла в постель, а когда щелкнула дверь, притворилась, что спит.



На следующий день, к немалому удивлению Пейтон, ей позвонила Белинда, предложившая, как и Леонард накануне, вместе позавтракать. Пейтон было не до того, чтобы впутываться в чужие дела — Белинда сама заварила кашу, пусть ее и расхлебывает — но отказать золовке, говорившей с непривычным для нее волнением в голосе, она не решилась.

Белинда сослалась на занятость, и Пейтон согласилась приехать к ней в офис. Приемная была забита одними мужчинами. Почти все небритые, волосатые, в кожаных куртках, они нервно расхаживали по комнате и поминутно чесались, словно давно не мылись. У каждого была фотография, которую они то и дело оценивали критическим взглядом. Видно, Белинда набирала артистов на роли гангстеров, хиппи или художников.

Приглядевшись, Пейтон заметила в помещении и двух других посетителей, спокойно сидевших в кресле. В одном из них она узнала известного французского комика. Другой, в широкополой шляпе и сюртуке, с тощей седой бородкой, был ярко выраженным евреем. Впрочем, это мог быть и артист, загримированный и одетый, готовый к пробе.

Белинды не было, и Пейтон вскоре стало не по себе: ей казалось, что ее окружает толпа безумцев, в глазах которых светилась несбыточная надежда. Но вот она наконец пришла, и все ее ожидавшие разом остановились, постаравшись придать лицу самоуверенность и спокойствие.

Белинда была крупная мужеподобная женщина с короткой стрижкой и могучими бедрами, видно, казавшаяся собравшимся всесильной волшебницей, способной вытащить их из безвестности, а то и сделать кинозвездой.

Она остановилась около долговязого парня и сурово произнесла:

— Юсеф, а ты зачем здесь торчишь? Тебя ждет Генри, ступай к нему. Кроме того, через два часа приедет Джеймс Айвори, он тоже хочет видеть тебя.

Все взгляды с нескрываемой завистью устремились на немыслимого счастливца.

— А вы, парни, — Белинда обвела взглядом соискателей ее благорасположения, — пока покурите. Я займусь вами позже. Только скажите Алисе, где вас найти.

Белинда не одна управляла студией, но ее внушительная фигура, напористость и непререкаемый тон делали ее в глазах посетителей, постоянно обивавших порог приемной, вершительницей судеб. Она относилась к тому редкому числу женщин, перед которыми раболепствуют и которым постоянно преподносят цветы и дарят конфеты.

Белинда привела Пейтон в кафетерий неподалеку.

— Как дела на работе? — спросила Пейтон, опустившись на стул.

— Превосходно. — Глаза Белинды зажглись. — Фильм «Нисколько не удивлен» явился гвоздем сезона. Мы рассчитываем на награды в нескольких номинациях. Три фильма в работе. — Глаза Белинды неожиданно потускнели. — Мне кажется, он собрался жениться, — выдавила она.

— О ком ты?

— О Дамиане Уэстерли. Это я, дура, сделала его знаменитостью и по глупости дала ему роль в одном фильме с Каллиопой Ван, этой напыщенной сумасбродкой. Не могу поверить, что он бросил меня ради нее. Да, она моложе меня, привлекательней, допускаю, но ее звездный час давно позади — год-другой, и ее имя станут набирать мелкими буквами. А что может быть хуже стареющей кинозвезды?

Пейтон поежилась. Сейчас польется рассказ о неблагодарности этого Дамиана и о коварстве сумасбродной кинозвезды, и Белинда будет жужжать, как прялка, на которой иногда упражнялась Нелл, да еще станет утомительно повторяться, как заезженная пластинка, ища поддержки и сострадания. И с чего на нее нашло? Всегда рассудительная, спокойная, казалось, любящая жена… Да и стоит ли так убиваться из-за потерянного любовника? Сама Пейтон никогда не испытывала мучений при расставании с кавалером. С глаз долой — из сердца вон!

— Может, поговорим о другом? — улыбнувшись, сказала Пейтон. — А то мне кусок в горло не лезет. — Она положила поднесенный ко рту бисквит на тарелку.

— Да ты пойми меня — я не знаю, что делать, — взмолилась Белинда. — Все надо мной смеются, а я делаю глупость за глупостью. Вчера позвонила ему домой.

— Кому?

— Да Дамиану — кому еще? Его не было дома, и я оставила сообщение: попросила немедленно позвонить. Он и не подумал! Вероятно, привел к себе Каллиопу. Представляю, как они надо мной потешались, перемывая мне косточки.

«Опомнись, Белинда, тебе перевалило за пятьдесят, ты не семнадцатилетняя дурочка, чтобы страдать от безответной любви» — эти слова уже вертелись у Пейтон на языке, но, взглянув на ее измученное лицо, на круги под глазами, она мягко произнесла: — Поговори с матерью, она мудрая женщина. Может, что тебе посоветует.

— Я с ней уже говорила. Талдычит одно: вернись к Джонатану. Да и разговаривает со мной как с неразумным ребенком.

— Таковы, видно, все матери. — Пейтон вздохнула.

— Ладно. И впрямь пора сменить тему. Собственно, я пригласила тебя на ланч, чтобы поговорить о Виктории.

— О Виктории? Давно не встречалась с ней, потеряла из виду.

— А мы встречаемся до сих пор. Так вот, она ВИЧ-инфицирована, и уже много лет.

— Боже мой, какой ужас! — Пейтон похолодела. — Бедняжка Виктория. Трудно ее винить, но она была неразборчива: спала с каждым, кого подцепит, а во времена нашей молодости резиной пренебрегали. Видно, она и дальше не защищалась.

— Дело не в сексе. Виктория говорит, что всему виной шприц какого-то наркомана, о который она нечаянно укололась, когда работала няней. Это было давно, двадцать пять лет назад. Все бы еще ничего, если уместно так говорить, — больные СПИДом могут протянуть долго, но все дело в том, что у Виктории цирроз печени, а больным СПИДом печень не пересаживают. Кроме того, у нее опухоль в голове.

Пейтон оцепенела, ее сковал ужас, на лбу выступила испарина. Она вспомнила, как Виктория с деланным недовольством рассказывала о душераздирающем происшествии, случившемся с ней во время дежурства. Тогда тот случай казался комичным, анекдотическим. Это было давно, еще до замужества. Но в те далекие времена ей однажды пришлось заняться с Викторией лесбийской любовью. Она могла от нее заразиться.

— А что говорят врачи? — выдавила из себя Пейтон.

— Говорят, дело нескольких месяцев.

Пейтон задумалась. Нужно помочь Виктории. Вернувшись из Гонконга, надо попытаться найти врача, практикующего нетрадиционную медицину, — что с того, что Барри ее клеймит, он может и ошибаться. Пейтон слышала, что какой-то целитель в Мехико берется за безнадежно больных. Бедняжка Виктория! А ведь она жила припеваючи. Она из богатой семьи, ни в чем не нуждалась. Родители души в ней не чаяли. Пейтон немного завидовала Виктории и, может быть, потому постепенно отошла от нее. А, может, всему виной были их интимные отношения? Мужчины тоже не жаждут видеть своих бывших любовниц.

— Это ужасно, просто не верится, — с трудом произнесла Пейтон.

— Что делать! — Белинда тяжко вздохнула. — А ты выглядишь превосходно. Снова куда-нибудь собираешься?

— На днях отправляюсь в Гонконг.

— Желаю успеха. А мне пора на работу. Поди парни меня заждались. Жаль их. Перебиваются с хлеба на воду, и никакой перспективы. В массовке много не заработаешь, а эпизодическая роль — для счастливца. — Белинда положила деньги на стол. — И вот что еще… — Она замолчала, а затем, видно, решившись выпить чашу до дна, неловко проговорила: — Если тебя будут расспрашивать обо мне, скажи, что я успокоилась и думать забыла о Дамиане. Намекни, что у меня на примете кто-то другой. Да ты сообразишь, что сказать.

— Не беспокойся, соображу, — ответила Пейтон, хотя и не представляла, кто станет ее расспрашивать об интимной жизни Белинды.

— А как Барри? — спросила Белинда, поднявшись из-за стола.

— Как всегда, процветает. — Пейтон помедлила и спросила: — А ты слышала, что он тоже выкинул номер? — Она прикусила язык, но уже было поздно: слово «тоже» прозвучало как порицание. Однако Белинда то ли пропустила фразу мимо ушей — она рылась в сумке, пытаясь найти помаду — то ли посчитала, что лезть в бутылку не стоит. Подкрасив губы, она попрощалась и направилась к выходу, оставив Пейтон допивать кофе.

Пейтон не могла успокоиться. Виктория умирает, а ей всего пятьдесят. Пейтон вздохнула: скоро и у нее круглая дата — они с Викторией одногодки. Она никогда не думала, что однажды, проснувшись, ей придется смириться с ужасной мыслью: ей уже пятьдесят! — старость не за горами. Впрочем, ей грех жаловаться. Она здорова, крупные неприятности и невзгоды обошли ее стороной, жизнь катится по наезженной колее. Не всем так везет. Многие работают по четырнадцать часов в сутки, калечатся в шахтах, умирают молодыми от тяжелой болезни после долгих мучений.

Скоро пятьдесят… Может, сделать подтяжку лица? Хотя лицо гладкое, лишь небольшие морщинки в уголках глаз. Недавно она рассматривала свои фотографии двадцати-двадцатипятилетней давности. Она почти нисколько не изменилась. Правда, теперь ей помогает косметика, выгодная прическа, продуманная одежда. С подтяжкой лица можно и подождать.

Пейтон вспомнила, как на эту неприятную операцию решилась ее свекровь. Тогда у Пейтон был непродолжительный отпуск, и она согласилась поухаживать за свекровью после возвращения из больницы. Грейс увезли рано утром и в тот же день привезли домой. Увидев ее, Пейтон пришла в неподдельный ужас: лицо свекрови было полностью забинтовано, как будто ее избили бейсбольной битой. Сама идти она не могла, и ее отвели в комнату под руки, а едва уложили в постель, ее вырвало.

Сопровождавшая ее медсестра отвела Пейтон в сторону и, проинструктировав, как ухаживать за больной, поджав губы, недовольно добавила:

— После операции она обмочилась. Ее грязное белье в сумке.

Пришлось раскошелиться.

Грейс стонала всю ночь, а когда Пейтон к ней подходила, бормотала что-то невразумительное. Из бинтов сочился зловонный гной вперемешку с кровью, а утром обессилевшую свекровь пришлось снова переодевать, менять постельное белье и вытирать пол: Грейс опять вырвало. Свекровь провела в постели два дня. За это время ее дважды перебинтовывала все та же неулыбчивая, суровая медсестра, приезжавшая на машине. После нее оставалась куча смрадных бинтов, какие-то склянки из-под лекарств, и Пейтон приходилось заниматься уборкой и проветривать комнату, чтобы не доводить ее до состояния больничной палаты, обычно пахнущей лекарствами и мочой.

Грейс поднялась с постели на третий день, а спустя еще день-другой уже бодро расхаживала по дому, довольная тем, что помолодела «лет на двадцать, не меньше!». Тогда Пейтон подумала, что наступит время, и ей самой придется пройти неприятную процедуру. Но теперь, после тяжких воспоминаний, она твердо решила повременить. Да и к чему торопиться? Она и так пользуется успехом у кавалеров.

Выйдя из кафетерия, Пейтон отправилась в магазин, не отказавшись от мысли купить новую блузку с каскадом оборок и глубоким вырезом на груди.

О подтяжке лица она больше не вспоминала и через три дня улетела в Гонконг.

Глава шестая

Нелл вовсе не сочиняла, что ее предки были состоятельными людьми. И впрямь, приехав в Америку вместе с первыми колонистами, они быстро разбогатели. Одни стали плантаторами, другие — заводчиками, третьи — судовладельцами, не гнушавшимися заниматься работорговлей. Об их достатке свидетельствовали шикарный особняк в окрестностях Бостона, участок земли в Южной Африке на мысе Доброй Надежды и еще к ним в придачу и вовсе редкая собственность — целый остров, и не где-нибудь, а под боком — у берегов Мэна.

Однако со временем часть из них разорилась, другие умерли, не оставив наследников, и в итоге единственным состоятельным человеком остался дальний родственник Нелл, доживший до девяноста трех лет. Однако, дожив до глубокой старости, он, видимо, впал в слабоумие, ибо, отойдя в мир иной, завещания не оставил, и все им нажитое, вместо того чтобы попасть в одни крепкие руки, способные поддержать честь славного рода (о чем без устали пеклась Нелл), разошлось между двадцатью тремя родственниками, слетевшимися, словно мухи на мед.

Нелл досталось немного, но все же этих денег хватило, чтобы поступить в привилегированное учебное заведение — «для благородных девиц», как она сама его окрестила. Но пройти полный курс обучения Нелл не сумела — забеременев, вышла замуж. Ее муж, отец Пейтон, сбежав во Флориду, стал водителем-дальнобойщиком, видно, поборов тягу к бутылке. Однажды он все-таки объявился, чтобы забрать Донни, к тому времени пристрастившегося к наркотикам, на лето в Эстонию, о которой Донни потом вспоминал с нескрываемым отвращением, однако в подробности не входил.

После этого муж Нелл снова пропал. Позже выяснилось, что он живет в Сент-Огастине,[9] женившись в четвертый раз и купив небольшой мотель. Больше Пейтон о нем ничего не слышала. Не поддерживала она отношений и со своими дальними родственниками; впрочем, она и знала о них лишь понаслышке. Пейтон росла в доме матери, общаясь, в основном с ней. С парнями она почти не встречалась и большим сексуальным опытом до замужества похвастаться не могла.

Невинности ее лишил Эрни, но первый опыт ей не понравился, и она потом долго с отвращением вспоминала, как его отвратительный красный в прожилках член вонзился ей между ног, вызвав страшную боль, и как она потом морщилась под тяжестью ходившего над ней ходуном потного тела, выслушивая мерзкие стоны Эрни, закончившиеся удушливым выкриком: «Я кончаю, кончаю! Давай и ты!»

До этого она занималась иногда мастурбацией, прислушавшись к советам школьных подруг. Но кульминационный момент после раздражения клитора ярких ощущений не вызывал, и она полагала, что только пенис, проникнув внутрь влагалища, может принести настоящее удовольствие, до которого были падки даже самые романтичные героини из прочитанных книжек.

Пейтон проснулась в шесть, разбуженная мелодией «Она пошла в горы». Она вставала в шесть каждый день — выгуливать утром собак приходилось лишь ей, ибо Нелл вставать ни свет ни заря категорически отказалась — «дамы из высшего общества в такую рань не встают».

Однако на этот раз вставать не хотелось: накануне вечером в баре она позволила себе лишнее — Виктории не откажешь, уговорила. Хорошо бы еще поспать. Во сне она часто летала, а сновидения были светлыми, радостными: она встречалась с добрыми, отзывчивыми людьми, бывала в заморских странах, стояла на палубе корабля под полными парусами…

Однако время не ждет. Пейтон потянулась и спустила ноги с кровати. Одевшись, пошла на кухню пить кофе. Монти, Руфус, Генри и Дейзи уселись вокруг, выказывая явное нетерпение. Пристегнув к их ошейникам поводки, Пейтон надела пальто и, прихватив веник, совок и небольшое ведерко, повела собак на пустырь, держа их попарно, предусмотрительно не давая им волю, чтобы не растянуться от неожиданного рывка, что однажды с ней по неопытности случилось.

На улице было холодно, и собаки, быстро закончив свои дела, к немалому удовольствию Пейтон, затрусили обратно к дому, к своим подстилкам, чтобы еще немного вздремнуть и, верно, побродить во сне по болотам, охотясь на пернатую живность.

Фли зимой не выгуливали, да и чтобы справить нужду, крохе хватало листа газеты. Когда собаки возвращались с прогулки, она забиралась на спинку одной из них по своему державному выбору и тут же закрывала глаза. Что снилось ей, сказать трудно, но, несомненно, тоже что-то приятное.

Барри обещал Пейтон позвонить на работу, чтобы договориться о встрече, но он мог и не выполнить обещания — случайное знакомство ко многому не обязывает, да и чего только парни не обещают, выпив рюмку-другую. Тем не менее Пейтон решила сразу принарядиться, чтобы с работы не возвращаться домой. Обычно она надевала свитер и джинсы, хотя Полли Бодейкин, пекущаяся о престиже агентства, не раз твердила о том, что на работу надо ходить в строгом костюме. Да на такую одежду денег не напасешься! Костюм быстро теряет вид. К тому же пустые хлопоты — клиенты в офис приходят редко, преимущественно звонят. Что же надеть? Может, вечернее платье? Да в нем, пожалуй, замерзнешь.

— Надень прозрачный бюстгальтер, чтобы были видны соски, — подала голос Нелл.

— Ma!

— Не возмущайся, я знаю, что говорю. У тебя изумительная фигура, ее надо подать.

— Но я должна выглядеть респектабельно.

— О респектабельности на время забудь. Сначала окрути этого парня. Ты думаешь, он заметил, во что ты была одета? Спроси, не вспомнит. Высокая грудь и аппетитная попка — вот с чего он глаз не сводил.

Не оставив совет матери без внимания, Пейтон надела поверх ажурного лифчика блузку с глубоким вырезом, потом решилась на мини-юбку, а поверх чулок надела теплые гетры (в ресторане их можно снять). Наряд дополнил жакет, по уверению Нелл, модный и элегантный, хотя она его и купила всего за семь долларов, не упустив распродажу в закрывавшемся магазине.

Нелл и дальше не оставила дочь советами. Стоило Пейтон сесть перед зеркалом и открыть косметичку, как Нелл, устроившись в кресле, принялась поучать:

— В меру румян…

— Тушь без излишка…

— Не размалевывайся помадой — вульгарный вид тебе ни к чему.

Когда Пейтон встала со стула, Нелл оценила ее взглядом художника и удовлетворенно сказала:

— Пикантно и целомудренно. Такую замуж возьмет любой. Да только ты не тушуйся, не упусти жениха.

Пейтон машинально скосила глаза на сундук, пылившийся у стены между такими же запыленными стопками газет и журналов. Этот сундук, еще с детства находившийся в ее полном распоряжении, подарила ей Нелл, оторвав от себя объемистое вместилище, вполне пригодное для целой кучи разного хлама.

— Этот сундук тебе для будущего trousseau,[10] — сказала она тогда. — Придет время, и ты соберешься замуж! Без trousseau замуж выходят лишь нищенки.

Но в те годы до свадьбы было еще далеко, и Пейтон использовала сундук для игрушек — главным образом кукол, в которые она часто играла вместе с Викторией. Любимой игрой была игра «в свадьбу». Одну из кукол, соблюдая строгую очередность (чтобы никого не обидеть), наряжали невестой, другие — большей частью калеки, кто без глаза, а кто без ноги — становились подружками новобрачной, родителями с обеих сторон и прочими родственниками, без которых свадьба — не свадьба. А вот роль жениха всегда исполняла одна и та же кукла, с натяжкой, но все-таки сходившая за мужчину, но чтобы можно было не сомневаться в мужских достоинствах новобрачного, ему между ног в заранее сделанное отверстие вставляли или маленький корнишон, или руку одной из кукол.

С той поры прошло много лет, Пейтон в куклы давно уже не играла, а вот troussea и в сундуке так и не появилось.

К удивлению Пейтон, Барри позвонил уже утром — после первой же лекции, как он радостно сообщил. Однако он поставил Пейтон в тупик, спросив, в каком ресторане она хочет поужинать. В ресторане она никогда не была, а когда обедала в городе, то, в лучшем случае, заходила в пиццерию. Видно, почувствовав ее замешательство, Барри взялся решить вопрос сам, добавив, что позвонит еще раз в конце рабочего дня.

В тот день работы было немного, и у Пейтон хватало времени, чтобы поразмышлять о предстоявшем свидании, но, к ее удивлению, она — хоть убей — не могла представить себе, как выглядит Барри.

Он позвонил в пять часов и, сообщив, что в половине седьмого всех участников конференции собирают в его отеле на прощальный коктейль, пригласил Пейтон в гостиницу, чтобы принять участие в маленьком торжестве, после чего они пойдут в ресторан.



Хотя Пейтон и работала в туристском агентстве, она никогда не бывала в гостиницах, казавшихся ей неведомым миром, предназначенным для богатых туристов и бизнесменов. Подойдя к многоэтажному зданию, выстроенному из стекла и бетона, она робко открыла дверь и оказалась в огромном холле, посреди которого бил фонтан, тренькая низвергавшимися струями. В дальнем конце помещения виднелись кабины лифтов.

Барри не было. Пейтон села в свободное кресло, но когда прошло пятнадцать минут, ей стало не по себе: казалось, все на нее косятся — и те, кто сидят в креслах у столиков, и те, кто проходят мимо. Внезапно ей попалось на глаза объявление, она подошла — то, что нужно: вот растяпа, не заметила раньше. В объявлении говорилось, что прощальный коктейль для участников симпозиума дантистов состоится в девятом холле.

Пейтон облегченно вздохнула и направилась к лифту. Поднявшись на нужный этаж и следуя указателю, она подошла к высоким стеклянным дверям, за которыми виднелась обширная комната с двумя барами у противоположных стен помещения и небольшим помостом для музыкантов. Их ожидали пианола, труба, гитара и барабаны. В комнате было несколько человек. Едва Пейтон открыла дверь, как к ней подошла высокая худощавая женщина в строгом костюме.

— Вы к кому? — спросила она.

— Мне здесь назначили встречу.

— Вы — зубной врач?

— Нет. — Пейтон смешалась.

— Здесь собираются только дантисты, участники конференции, и гости, приглашенные ими.

— Но меня пригласили.

— Без сопровождающего я вас пустить не могу, извините.

Суровое лицо женщины, казалось, окаменело, в то же время исполнившись непреклонной решимостью не пустить в холл постороннего.

Возможно, она поступала правильно. В коридоре у гардероба раздевалась стайка гоготавших девиц, вряд ли пришедших на официальный прием. Но вот стали появляться дантисты, кто один, а кто — с дамой. Однако Барри все не было. Пейтон едва стояла: ноги не слушались, подгибались — что за пытка высокие каблуки! Да и зачем она нарядилась? Пейтон чувствовала себя посторонней и чуть было не согласилась в душе с похожей на надзирательницу в тюрьме неприятной особой, остановившей ее у двери.

Пейтон вздохнула: вечно ее преследуют неудачи, как неопытную бегунью. Стоит раздаться на старте выстрелу пистолета, и она — или, как заводная игрушка, бежит в неправильном направлении, или ее обходят соперницы. Она собралась уйти, но, вспомнив наставления Нелл, решила пересилить себя.

Между тем прошло двадцать минут. Коридор опустел, у гардероба не было ни души — похоже, все собрались. Может, Барри уже давно в зале, она могла его не заметить. Пейтон подошла к двери и прижалась к стеклу. Впустую! Лиц в толпе было не разглядеть, и все же она сумела заметить, что все женщины с кавалерами.

Вот так всю жизнь — одной ей не везет. Вечно одна — подонка Эрни да еще двух парней, знакомство с которыми прекратилось после первой же ночи, в расчет можно не брать. И как это у Виктории все получается? Стоит прийти с ней в бар, парни к ней так и липнут, а на нее — ноль внимания.

Пейтон вспомнила, как летом прошлого года, в курортный сезон, они с Викторией подрабатывали в Кейп-Коде,[11] устроившись официантками в ресторанчик. Так Виктории там не давали проходу, и она выбирала, предпочитая солидных мужчин с толстым бумажником. Один из них свез ее на ярмарку в Норгемптон, откуда она вернулась, увешанная пакетами. Виктория знала, что делала: за месяц ее одели на два года вперед.

Пока она развлекалась, Пейтон скучала, и Виктория, глядя на ее неустроенность, даже предложила опробовать один из старых испытанных способов уличного знакомства, известных со школьных лет: вылить за шиворот приглянувшемуся «объекту» чуток охлажденного чая или пустить в дело пульверизатор с дезодорантом. Однако Пейтон решительно отказалась — навязываться желания не было. Однажды сдуру она уже проявляла активность: бегала за Эрни, как ненормальная, а его невнимание к ней только распаляло ее. А чем все кончилось? Жуть!

Оторвавшись от тяжких воспоминаний, Пейтон решила сходить в туалет, а затем ехать домой, чтобы рассказать Нелл о своей неудаче и в который раз обмануть ее ожидания. Однако, проходя мимо лифта, она машинально взглянула на раздвигавшиеся в стороны двери и увидела Барри.

— Прошу прощения, — сказал он. — Вы давно ждете меня?

На нем были свитер, мешковатые брюки и стоптанные ботинки, а его лохматые волосы походили на вызывающую прическу рокеров семидесятых годов. Если бы Пейтон не пришлось ждать, она, возможно, потеряла бы к нему интерес, однако долгое ожидание не только примирило ее с внешностью кавалера, но и сделало его привлекательным.

— Минут пять, — ответила Пейтон. — Я недавно пришла.

— Еще раз прошу извинить меня, — смущенно произнес Барри. — У меня были кое-какие дела. Вам следовало позвонить мне в номер из зала, там есть телефон.

— Меня в зал не пустили, — ответила Пейтон.

Она сдала пальто в гардероб и подошла к зеркалу, чтобы поправить прическу. Увидев свое отражение, пришла в замешательство: быть может, ее одежда совсем не к месту — женщины в зале одеты просто. Однако она успокоилась, посчитав, что одета ярко, но не вульгарно, и выглядит пикантно, но целомудренно, как со знанием дела сказала Нелл. Пейтон приободрилась. Ничего страшного: пусть она выделится хоть раз, а если другие обыденны и невзрачны — это их дело!

И все же появление Пейтон в зале, наполненном музыкой и возбужденными голосами, чему способствовало выпитое спиртное, привело к неожиданному эффекту: труба дала петуха, гитара тренькнула невпопад, пианола взяла неверный аккорд, а барабан громыхнул. Мужчины одобрительно загудели, а остолбеневшие женщины зашептались.

— Что вы будете пить? — спросил Барри, подведя Пейтон к свободному столику.

Она не хотела попасть впросак, показаться вульгарной, но, не представляя, что приличествует пить даме на официальном приеме, решила своему вкусу не изменять.

— Рюмку водки, пожалуйста, — сказала она.

— Вы меня подождете, пока я схожу за напитками?

— Пойду лучше с вами, — ответила Пейтон, заметив, что ее не оставляют вниманием.

Остаться под косыми взглядами — перспектива не из приятных. Да она протрет стул, ерзая от неловкости.

У стойки, не успев заказать напитки, Барри заговорил с широкоплечим приземистым человеком, по-видимому, тоже дантистом. Обменявшись с ним несколькими словами, Барри извинился и пояснил:

— С этим человеком я работал в Чикаго, он был моим шефом. Недавно он перебрался в Нью-Йорк и теперь заведует отделением стоматологической хирургии в клинике Хиллсайд-Бай в центре Манхэттена. Встретив меня на симпозиуме, он пригласил меня на работу, а я до сих пор не решил, поехать ли мне в Нью-Йорк или перебраться в Бостон.

— Зачем вам перебираться сюда, если вы можете получить место в Нью-Йорке?

— Вам нравится Нью-Йорк?

— Я никогда не была там, но Бостон мне надоел. Хотела бы жить в Нью-Йорке. Наверное, увидишь — захватит дух. — В голосе Пейтон слышались нотки провинциальной простушки.

Заказав Пейтон водку, а себе шотландское виски с содовой, Барри спросил:

— Сядем за столик или вы хотите познакомиться с моими друзьями? — Он показал на группу мужчин, стоявших неподалеку, кто с рюмкой, а кто с бокалом в руке.

— Лучше сядем за стол, вы мне расскажете о себе, но ели у вас дела…

— Все дела я уже закончил, — беззаботно произнес Барри, усевшись напротив Пейтон. — Прослушал курс лекций, побывал на выставке нового оборудования и даже получил несколько деловых предложений.

Далее последовал длинный рассказ о планах Барри на будущее, о частной практике, которой он хочет обзавестись, о перспективах лазерной техники и о других, не менее перспективных нововведениях, которые он станет непременно использовать.

Пейтон не поняла добрую половину, не помогли и вопросы: Барри сыпал непонятными терминами и даже приводил выкладки баснословных доходов, которые принесут ему его начинания. Однако было заметно, что Барри говорит искренне, не рисуясь. Пейтон хорошо поняла лишь одно: из Бостона Барри направляется на горнолыжный курорт, а значит, у него водятся деньги и, вероятно, немалые.

После третьей рюмки она решила, что Барри — настоящий богач. Она подсела к нему поближе и не ошиблась — Барри сменил тему, опустившись на землю.

— Неужели у вас нет парня? — заинтересованно спросил он. — Вы такая красивая, просто не верится. Вы похожи на девочку, за которой я увивался в школьные годы. — Барри взял Пейтон за руку.

Она улыбнулась и, с опаской оглядевшись по сторонам, поцеловала его в пухлую щеку. Нет, он не был парнем ее мечты, но она бы не отказалась улечься с ним в койку. Придя к этой мысли, она всполошилась, вспомнив наставления Нелл — «но только не ложись с ним в постель, поспешишь — все испортишь». Действительно, торопиться не надо. Барри от нее без ума.

Из гостиницы Барри повез Пейтон в зубоврачебный кабинет, уступленный ему на вечер приятелем, где снял ей камни с зубов.



Барри занимался зубами Пейтон в течение года, раз в месяц приезжая в Бостон — чаще на семинар, конференцию или выставку, а иногда единственно для того, чтобы продолжить врачевание пациентки, которую принимал в зубоврачебном кабинете своего друга.

Ее зубы оказались запущенными. Помимо двух искусственных передних зубов, которые пришлось заменить, Барри пломбировал ей другие зубы, иногда удаляя нерв, а на некоторые, кривые или источенные, ставил коронки. Пейтон часами сидела в кресле, удивляясь, что может нравиться человеку, который ковыряется у нее во рту, вероятно, кишащему гнилостными бактериями.

Однако незавидные зубы его, видимо, не смущали, и он нередко, заглядывая ей в рот, говорил, казалось, на полном серьезе: «От вас веет жаром» или, варьируя фразу: — «Ваш жгучий взгляд не дает мне работать».

С открытым ртом, обычно набитым ватой, Пейтон ответить, естественно, не могла, и на том дело заканчивалось, предоставляя в дальнейшем повод для размышлений: искренен Барри или подшучивает над ней.

Однако, в конце концов, она поняла, что Барри относится к ней серьезно. Он нисколько не походил на тех легкомысленных, беспечных парней, которые, едва познакомившись с понравившейся девицей, пытаются стянуть с нее трусики в ближайших кустах. Придя к этой мысли, Пейтон сочла возможным приступить к решительным действиям, чтобы вынудить Барри наконец объясниться.

Однажды, выплюнув вату после пломбирования зуба, она усадила Барри на свое место и, расстегнув ему молнию на ширинке, взяла его пенис в рот, еще не отошедший от укола новокаина. Объяснения не случилось, но Барри, придя в экстаз, осыпал ее лицо страстными поцелуями, и Пейтон впервые в жизни почувствовала, что ее, возможно, любят по-настоящему.

Барри часто звонил ей (он жил в Чикаго), а когда не заставал ее дома (Пейтон иногда ходила в кино или встречалась в баре с Викторией), то всегда просил передать, чтобы она ему позвонила, как бы поздно ни возвратилась.

В этих случаях Нелл встречала ее словами:

— Звонил Барри. Просил тебя позвонить. Будь с ним поласковей, не упусти жениха.

Правда, фразы варьировались, но суть была одинакова.

Барри вел себя деликатно и никогда не допытывался, с кем она проводила время, хотя в его голосе и звучали тревожные нотки. Впрочем, через минуту он начинал рассказывать о себе, о своих планах на будущее, неизменно предвкушая быстрый успех.

Однажды он разоткровенничался:

— В любом бизнесе надо брать быка за рога, использовать новейшие технологии, идти в ногу со временем. Не всем такое дается. К примеру, взять моего отца. Сейчас у него куча денег, но он долгие годы проработал простым бухгалтером, корпя над своими бумагами по четырнадцать часов в день. А в каких условиях он работал! Я однажды был в его офисе — настоящая конура. Правда, он все же разбогател, видно, вложив накопленные по доллару, а то и по центу деньги в какой-то прибыльный бизнес. Но сколько лет на это ушло! Такая жизнь не по мне. У меня есть идеи, их надо только осуществить. — Барри говорил искренне, убедительно.

Нелл давно спала сладким сном, и потому Пейтон ответила не менее убедительно:

— А ты знаешь, чего сейчас хочется мне? Мне хочется, чтобы ты был рядом со мной и я могла бы взять в руку твой толстый пенис.



— Я хочу жениться на тебе, — сказал Барри, когда лечение Пейтон близилось к завершению, — но пока не делаю тебе предложения. Видишь ли, мои родители прочат мне в жены одну молоденькую еврейку, а если им что-то втемяшилось в голову, их с места не сдвинешь. Но я их уломаю, не сомневаюсь.

А вот Пейтон одолели сомнения. Вряд ли она понравится родителям Барри. Она из бедной семьи, недостаточно образованна, не блещет манерами. Хотя чем она хуже других? Но только вряд ли родители Барри знают, что нынешние девицы — и еврейки не исключение — нюхают кокаин, курят марихуану, увлекаются пирсингом, ложатся в постель сразу с несколькими парнями, занимаются лесбийской любовью, осаждают секс-магазины и готовы раздеться перед любой фотокамерой. Конечно, со временем, выйдя замуж, женщины оставляют былые пристрастия, вспоминая о них лишь в разговорах с подругами, вдали от детских ушей.

Предосудительные наклонности почти миновали Пейтон, и все же она искренне полагала, что родители Барри не примут ее как равную. Так и вышло. Выйдя замуж за Барри, она явственно ощутила, что его благопристойные рассудительные родители относятся к ней если не с явным пренебрежением, то уж точно со снисхождением, особенно Грейс, которую примиряла с непутевой невесткой лишь возможность учить ее уму-разуму, непрестанно одаривая советами.

Накануне свадьбы Белинда уступила ей свою ванную комнату. Помывшись, Пейтон стала убирать за собой. Вытирая запотевшее зеркало, она увидела в нем отраженные стрелки своих наручных часов. Подергиваясь, секундная стрелка шла вспять, и Пейтон вдруг пришла в голову мысль, что если каким-то волшебным образом перенестись в свое прошлое, то, верно, под ноги посыплются одна за другой прожитые минуты, круглые и колючие, как низвергающиеся крупинки песочных часов.

Задумавшись, Пейтон взяла бутылку с шампунем, чтобы поставить ее на место, но бутылка неожиданно выскользнула из рук и разбилась, выплеснув зеленоватую жидкость, которая растеклась языками по полу, распространяя запах бергамота и мускуса. Осколки поблескивали на кафеле, словно песчинки истекшего времени, словно прожитые минуты. Пейтон вздохнула. Если бы чудо и в самом деле произошло, она смогла бы беспристрастно взглянуть на себя из прошлого, ибо в ней было нечто такое, чего она до сих пор не могла постичь, хотя вроде бы ничем не отличалась от окружающих. Видно, Грейс права, сказав Барри, что у нее в душе какая-то червоточина.

Глава седьмая

Утром раздался стук в дверь. Сочтя, что явилась горничная, Пейтон крикнула «Зайдите попозже» и повернулась на другой бок. Стук повторился. Пейтон встала с кровати и, одернув ночную рубашку, с недовольным выражением на лице направилась к двери. На пороге стоял Сянь Жун.

— Я пришел извиниться, — мягко произнес он. — Вчера я поступил нетактично.

— Что вы, что вы. Из нас двоих о снисхождении могу просить только я. — Пейтон приветливо улыбнулась. — Навязчивость женщине не к лицу. Да вы входите. Мы можем быть просто друзьями.

Когда она проснулась, рядом никого не было. Неужели Сянь Жун ушел, даже не попрощавшись? Пейтон похолодела. А что если он и впрямь проходимец? Он мог стащить паспорт, деньги, кредитную карточку. Она приподнялась на локтях, огляделась и облегченно вздохнула. Сянь Жун стоял у окна, раскуривая сигару и постепенно окутываясь голубоватым дымком.

Пейтон уронила голову на подушку, поежилась. Все тело ломило, а кожа казалась липкой, как у новорожденного младенца, которого не успели как следует обтереть.

Впрочем, кто помнит, как выбирался из плодного пузыря, чтобы заявить пронзительным криком о своем появлении в этом мире?

Пейтон взглянула на Сянь Жуна. Он все еще стоял у окна, уставившись на тлеющий кончик своей сигары. Пейтон взяла полотенце, висевшее на спинке кровати, и стала обтирать ляжки, живот, влагалище. В сексе без грязи не обойтись, но разве кто о ней думает, когда впереди ни с чем не сравнимое наслаждение?

Впрочем, Пейтон не раз признавалась себе, что нередко ложилась в постель с мужчиной, чтобы достичь определенной цели — занимаясь любовью с Барри, она толкала его к женитьбе, а отдаваясь другим, исходила и вовсе из прозаического меркантильного интереса: поживиться за счет любовника. Всю жизнь она, как паук, плела паутину, чтобы заманить в нее жертву. Правда, ее нередко мучила совесть, и она не раз пыталась вырваться из собственноручно сплетенной сети, но только запутывалась в ней все больше и больше. Вероятно, она погрязла в грехе.

Пейтон никогда не читала Библии, не ходила в воскресную школу, но десять библейских заповедей ей были знакомы. Впрочем, она относилась к ним без должного почитания. Да и как иначе к ним относиться, если ими сплошь и рядом пренебрегают, не то, что в прежние времена!

Пейтон вспомнила историю Ингрид Бергман, популярной киноактрисы, которая то ли забеременела, наставив мужу рога, то ли забеременела, сойдясь с женатым мужчиной, но так или иначе совершила по тем временам неслыханное распутство, непозволительное для дамы из общества, за что и подверглась всеобщему осуждению, заставившему ее бежать из страны. Но только история та лучилась давным-давно. Теперь чуть ли не у каждой кинозвезды внебрачный ребенок. Да что кинозвезды, они в жизни устроились, — но теперь рожают и школьницы.

Процветает и зависть. Если у соседа появился дорогой престижный автомобиль, то спокойствие не придет, пока не обзаведешься таким же автомобилем.

А заповедь «не укради»? Да ее преступают и бедные, и богатые. Богатые продают дутые акции, создают подставные фирмы, уклоняются от уплаты налогов, и все им, как правило, сходит с рук. Бедным на краже или мошенничестве лучше не попадаться.

Пейтон и сама однажды поспособствовала мошенничеству, поддавшись уговорам приятеля. Как же его звали? Пейтон напрягла память — кажется, Доминик. Он был французом, а французские имена у нее в голове попросту не держались, особенно женские. К тому же все Иветты, Сюзанны, Моники у нее ассоциировались с жительницами захолустного городка во французской Канаде, которые к двадцати двум годам успевают обзавестись несколькими детьми, мал мала меньше, а к тридцати увядают, походя лицом на печеное яблоко. Так вот, этот Доминик, воспользовавшись кредитной карточкой Пейтон, купил ей дорогое пальто, после чего она сразу позвонила в компанию, выдавшую ей карту, и слезным голосом сообщила, что ее обокрали. В результате у нее появилась дорогая обнова, а кредит она так и не оплатила.

Вспомнив этот не красящий ее случай, Пейтон не похвалила себя, но и не огорчилась. А Доминик пошел дальше и однажды украл у мультимиллионера малолетнего сына. Доминик рисковал, но риск оправдался: он получил большой выкуп. У Доминика была большая семья, и ее нужно было кормить. Правда, чем он кончил, Пейтон не знала.

А заповедь «не убий»? Да убийства совершаются каждый день, но только если убийца богат, он, как правило, наказания избегает, а если не женат да еще известен на всю страну, его освобождения из-под временного ареста сдут тысячи экзальтированных поклонниц, готовых отдаться ему, едва он поманит пальцем.

Библейские заповеди нарушаются постоянно, но только Пейтон, в отличие от многих других, после каждого грехопадения мучила совесть. Она грешила и каялась, решила и каялась.



Пейтон позвонила в буфетную, и вскоре официантка катила в комнату небольшой столик с напитками. Пейтон окинула столик взглядом, но ее настроение не улучшилось. Еще полчаса, и небольшой праздник кончится. Она вновь будет одна, уподобившись оказавшемуся среди бушующих волн обессиленному пловцу с потерпевшего крушение корабля. Разве кто ей поможет выплыть? Рассчитывать приходится лишь на себя. А если она и выберется на берег, то непременно угодит в яму, одну из тех, которыми так богата земля, похожая на гигантский круг швейцарского сыра. Собравшись с силами, можно выбраться из ямы, но лишь для того, чтобы в очередной раз оступиться, а потом снова лезть вверх, испытывая горечь, подавленность и отчаяние. Что случилось? Неужели годы рут свое? Раньше она одиночества не боялась. Стоило ей получить свое от очередного любовника, она торопилась избавиться от него. Теперь положение изменилось. Пейтон почувствовала отчаяние. Она села в постели, посмотрела в окно. Что сейчас — утро, день, вечер? К кровати подошел Сянь Жун.

— Прошу, — сказала Пейтон, показывая жестом на столик.

Себе она взяла виски с ананасовым соком. Из фужера торчал бумажный зонтик в виде розового фламинго.

Пейтон вздохнула. Да, маленький праздник заканчивается. Музыка затихает, карусель пошла на последний круг.

— Так вы пробудете в Гонконге еще неделю, — сказал Сянь Жун, — а мне в дорогу через два дня: дела в Милане.

— Чем вы занимаетесь?

— Если в двух словах, то — импортом-экспортом. Но, может, вы лучше расскажете о себе?

Однако Пейтон рассказывать о себе не хотелось. Да и о чем рассказать? О муже-дантисте? О своих бывших любовниках? Ее выручил Сянь Жун, поддержав разговор.

Оказалось, что его в малолетнем возрасте привез в Гонконг дед, бежавший из Китая в связи со сменой власти в стране. Деду удалось не только бежать, но и вывезти из Китая немаленький капитал. Жизнь снова наладилась, но потом дедушка умер, и Сянь Жун оказался на улице. Он бродяжничал, перебивался с хлеба на воду, но постепенно встал на ноги и теперь имеет свой бизнес.

Сянь Жун говорил степенно, размеренно, с серьезным выражением на лице, и все-таки Пейтон опять поймала себя на мысли, что он похож на лису. Казалось, он вот-вот сменит тон и скажет сладкоречивым голосом рыжехвостой плутовки: «Доверься мне, мой цыпленочек, и я освобожу тебя от невзгод». И все же Сянь Жун Пейтон нравился. Он был обаятелен да и ласков в постели.

— Я вечером занят, — сказал Сянь Жун, — но, может, мы встретимся завтра? Вместе поужинаем. Я свезу вас в такое место…

— Идет! Замечательно! — воскликнула Пейтон голосом обрадованной девицы, которая, ни на что не надеясь, вдруг получила приглашение на свидание.

Опомнившись, она понадеялась, что ее восклицание сошло за американскую непосредственность.

Сянь Жун повязал галстук, надел пиджак. Теперь он казался старше. Поначалу Пейтон сочла, что ему тридцать, не больше, но теперь, присмотревшись, она увидала и мешки под глазами, и морщины в уголках глаз. Пожалуй, он лишь не намного моложе ее. Она едва не спросила «Сколько вам лет?», но вовремя спохватилась: он мог задать такой же вопрос.

— До завтра, — сказала Пейтон. Сянь Жун остановился в дверях.

— А что, если до завтра не ждать? — проговорил он. — Я могу прийти и сегодня, когда закончу свои дела. Вы меня примете поздно вечером?

— Приходите, я буду ждать. — Пейтон уронила голову на подушку.

— Вот и прекрасно. — Сянь Жун улыбнулся. — Значит, до вечера. А вы поспите, ведь я же вас разбудил.



Проснувшись, Пейтон надела купальный костюм и, облачившись в халат, направилась в бассейн. Она любила купаться, испытывая при этом животное наслаждение, позволявшее отрешиться от житейских забот и тягостных размышлений.

В воде были двое, оба — мужчины в голубых резиновых шапочках. Заметив Пейтон, они подняли голову, но, по-видимому, решив, что останавливать взгляд на женщине неприлично, поплыли не спеша дальше.

Скинув халат и подойдя к краю бассейна у глубины, Пейтон нырнула. Последовал удар, сотрясший все члены, но неприятное ощущение от удара моментально сменилось чувством довольства, которое она неизменно испытывала при переходе из одной стихии в другую, как ей казалось, более безопасную.

Вынырнув, Пейтон поправила защитные очки и не спеша поплыла брассом, затем перевернулась на спину. Полчаса удовольствия, а потом снова обыденная действительность, которая покажется еще более безысходной. Пейтон вздохнула: от реальности не уйти. Разве уподобишься приверженцам дзэна, чуть ли не повседневно прибегающим к медитации? Пейтон нахмурилась. Да что это с ней? Сегодня даже купание не помогает избавиться от тяжких раздумий.

Между тем, один из купавшихся, оказавшийся толстяком, отдуваясь и фыркая, стал медленно подыматься по лесенке, держась за металлический поручень. Вряд ли он напоминал Барри, но только Пейтон вспомнила о муже. Опять вздохнула.

Замужество ей счастья не принесло. Следуя наставлениям матери и стараясь «очаровать завидного жениха», она искренне полагала, что выйдет замуж не только за состоятельного, но и за одухотворенного человека. А кем оказался Барри? Жвачным животным, семяпроизводителем! Иных достоинств у него нет.

Впрочем, и у других женщин мужья не лучше, но многих это не беспокоит. У таких иные заботы: найти сыну достойную половину или удачно пристроить дочь. Тем и занимаются на вечеринках и пикниках. А женщинам победнее даже не до детей. У них и времени нет. Они крутятся у плиты да чинят одежду, а если выпадет свободный часок, болтают с соседками, чтобы отвести душу, им хватает и этого.

Несбывшиеся мечты, утраченные надежды — о них мало кто размышляет. Даже писательницы приукрашивают мужчин. Что ни герой — благородный, добродетельный человек, а то и рыцарь в буквальном смысле этого слова. Недаром почти каждый роман, соединив на своих страницах героя и героиню, заканчивается словами: «Они жили долго и умерли в один день».

Однако ни в одном романе не рассказывается о жизни героя и героини хотя бы год спустя после свадьбы — о том, как, положим, рыцарь, возвратившись из дальних странствий, едва оказавшись за замковыми воротами, расстегивает свои кожаные штаны и тянет истомленный воздержанием пенис к устам героини или, сняв с нее пояс верности, бросает ее в постель, так красочно описанную в романе: на четырех столбиках с бархатным балдахином, с которого ниспадает полог, призванный защищать от холода отошедшую ко сну госпожу.

Естественно, в романе ни слова и о следующем эпизоде, когда через день-другой рыцарь объявляет не подозревающей о подвохе осчастливленной героине, что ему снова пришла пора заняться рыцарским бизнесом и он уезжает в Святую Землю на поиски чудодейственного Грааля.

Героиня остается одна, и на нее снова сваливаются многочисленные хозяйственные заботы, ибо озабоченный своими рыцарскими делами супруг даже не потрудился нанять управляющего. А через шесть недель героиню начинает тошнить, после чего неудержимо тянет к солениям.

Пейтон представила себе Барри. Вот он сидит на диване и с идиотским выражением на лице смотрит по телевизору спортивную передачу, время от времени вскрикивая, словно его ужалили. А вот, напустив на лицо серьезное выражение, рассуждает о стоматологических новшествах, толкует, что непременно обзаведется лазерной техникой, хотя знает, что еле сводит концы с концами. А вот он с умным видом изучает в ресторане карточку вин, хотя ничего в них не смыслит и, как правило, пьет шотландское виски с содовой. А вот он в кабине лифта, забитого пассажирами, громко смеется над собственной шуткой, заставляя Пейтон съежиться от стыда.

Нет, Барри не похож на героя романа.

Купание не взбодрило. Вероятно, все еще сказывались смена часовых поясов и утомительный перелет, а может, она просто выпила лишнее. Пейтон снова почувствовала себя одинокой, несчастной.

Хотя вроде бы и жаловаться не на что. Она замужем, в отличие от многих обездоленных женщин, у нее взрослый сын, избежавший пагубного влияния улицы. Она здорова, ее фигура с годами не изменилась: все та же высокая грудь, тонкая талия, мягкие иссиня-черные волосы. Она по-прежнему привлекательна, пользуется успехом.

Но, может, она неумеренно чувственна? Наверное, так и есть, и в ней, где-то внутри, сидит похотливое, сладострастное существо, которое терзает ее, в то же время стремясь выскользнуть из темницы, но только она, вопреки своему благому намерению, не дает ему вырваться на свободу.

А что если Сянь Жун не придет? Тогда придется опускаться в бар, снова пить… Может, ей повезет, и на нее обратят внимание. Тогда, хотя бы на время, она утихомирит чувственного буяна.



Пейтон вышла на улицу. Отель стоял в пешеходной зоне, и сейчас все пространство перед гостиницей было заполнено, казалось, тысячами прохожих, главным образом филиппинками, молоденькими и стройными, которые без умолку тараторили непривычными для приезжего голосами. Казалось, они даже не говорят, а щебечут, стрекочут, чирикают, производя впечатление, что в округу слетелось великое множество воробьев. Филиппинки приезжали в Гонконг на заработки и работали за гроши чуть ли не круглосуточно.

Пейтон пошла прогуляться, чтобы не оставаться одной в кажущемся сумрачным и пустым гостиничном номере и не ждать с томлением Сянь Жуна, уподобившись школьнице, не отходящей от телефона в ожидании звонка кавалера, который, возможно, и думать о ней забыл.

Конечно, Пейтон не пылала любовью, да и не знала, что такое любовь, влюбляться ей сроду не приходилось. Но Сянь Жун производил приятное впечатление, в нем было что-то загадочное, да и в постели он доставил ей настоящее удовольствие.

Пейтон нахмурилась. Какая несправедливость: она стареет, еще несколько лет, и на нее никто не прельстится — останется делить постель с Барри, но Барри не в счет. А вот мужчины ее возраста будут по-прежнему нарасхват. Если она умрет, Барри женится на другой, немного погорюет и будет — не век траур носить. А случись что с Барри, она останется одинокой до конца дней.

Парило, воздух был неподвижен — ни дыхания ветерка, и Пейтон, поразмышляв, опустилась в подземку. К ее удивлению, в вестибюле было на редкость чисто. На большом телевизионном экране крутили рекламный ролик. Народу было немного. Металлический женский голос сначала на китайском, а затем на английском монотонно оповестил, что следующий поезд придет через три минуты.

К разочарованию Пейтон, умиротворенной цивилизованным видом гонконгской подземки, в подошедшем поезде толпился народ. Пейтон машинально вошла в вагон, смирившись с тем, что ей придется стоять. Однако ей повезло: какой-то парень, видно, пребывавший в задумчивости, внезапно вскочил с сиденья и ринулся к двери. Пейтон заняла его место, весьма довольная тем, что опередила других.

И тут она увидела прямо перед собой мясистую покрытую густыми черными волосами огромную руку с вызывающе крупным перстнем на среднем пальце. Пейтон почувствовала эротическое влечение. Возможно, она бы не отказалась, чтобы эта рука покоилась рядом с ней, на ее подушке. В ней было что-то сальное, непристойное, но в то же время и притягательное. Она могла бы принадлежать восточному деспоту, необузданному и страстному.

Пейтон закрыла глаза, чтобы не видеть этого человека. Ее тянуло встать и выскочить из вагона, но поезд не снижал скорость. Но в то же самое время она явственно ощущала, что если эта рука коснется ее груди, она не вскрикнет, не шелохнется, а замрет от непомерного вожделения, хотя и выставит себя на посмешище. Пейтон трясло. Но вот поезд остановился, и она стремительно поднялась и бросилась к двери, расталкивая толпу.

Она попала на улицу с дешевыми магазинами. Безвкусно оформленные витрины выглядели чрезмерно ярко и пышно, выставив напоказ одежду, усыпанную серебристыми блестками или декорированную разноцветными бабочками. На тротуарах толкались подростки: парни с прическами валиком или со старомодными китайскими косичками, в одежде не то панков, не то рокеров, и девицы с ярко-рыжими волосами, забранными в поросячьи хвостики, в башмаках на огромной платформе либо в клоунских туфлях с загнутыми носами — смешные, похожие на кукол с растопыренными руками, их ткни — и они повалятся. За выставленными на улицу столиками, уставленными пластмассовыми стаканчиками — красными, зелеными, голубыми — пили газированную бурду.

Увидев пятиэтажный универмаг, Пейтон зашла внутрь. Поднявшись на лифте на пятый этаж, она стала прохаживаться по залам, задерживаясь у секций с одеждой и постепенно спускаясь вниз. Одежда в универмаге выгодно отличалась от продававшейся внизу в маленьких магазинчиках, хотя и была самой обыкновенной: синие джинсовые костюмы, прямые жакеты, длинные расклешенные юбки. Да и покупатели — главным образом молодежь — вели себя по-другому. Они медленно расхаживали по залам, вероятно, пытаясь найти что-то особенное — стильное, на их взгляд. Однако по их унылому виду можно было понять: полки пусты. Странное дело, Пейтон вдруг показалось, что она неожиданно очутилась в ином, незнакомом мире, со своими стандартами, хотя и напоминающими привычные, но в чем-то неуловимо обескураживающе несхожими.

Недаром на нее никто не взглянул. Раньше стоило поманить пальцем, и впереди бурная ночь. Но чаще всего не требовалось и этого — не заметить ее было нельзя. Видно, она все-таки постарела, и теперь ее участь — лишь любоваться молодыми красавцами. Впрочем, может, она принижает свои возможности. Сегодня вечером она получит ответ. Сянь Жун ведь моложе ее — лет на десять, не меньше — и, если он не обманет, придет, то, следовательно, она все еще привлекательна, а значит, и молода.

Но она может и ошибаться. Все люди едят, испражняются, сочетаются браком, разводятся, работают, воспитывают детей, но вне зависимости от успехов и социального положения каждый считает себя пупом земли, но только приходит срок, и всякий ощущает свою беспомощность. Может, и ее время пришло?

На улице накрапывал дождь. Полнеба затянула исполинская туча. Там и сям на черном фоне выделялись беловато-желтые завитки, придававшие туче особенно жуткий вид. Над головами прохожих развернулись разноцветные зонтики, похожие на птиц, распустивших крылья в пустой попытке взлететь. Дождь усилился и вот полил как из ведра.

Пейтон зашла в ближайшее здание и оказалась на небольшой невзрачной площадке с облупленными стенами. Наверх вела лестница, а рядом с ней размещался старинный лифт с дверью-гармошкой. Прислушавшись к разговору двух женщин, видно, тоже нашедших здесь убежище от дождя, Пейтон поняла, что наверху магазин.

Она поднялась на второй этаж и пришла в неимоверное удивление. Неказистая плохо освещенная лестница привела в просторное светлое помещение с прилавками красного дерева и сверкающими витринами. Под стеклами лежали браслеты, колье, жемчужные ожерелья — правда, на цены лучше было и не смотреть. На одних полках дорогое белье, другие полны лайковой обуви. Магазин для богатых.

В дальнем конце помещения Пейтон увидела вывеску «ЧАЙНЫЙ ДОМИК». Внутри стояло несколько столиков, на них — вазы с пирожными, синими, красными и зелеными башенками. В небольшой комнате хозяйничали две женщины, обе — японки с восковыми, бесстрастными лицами, в темных платьях-рубашках. Они походили на буддийских монашек или даже на пришельцев с другой планеты. Пейтон хотелось пить, но ей стало не по себе.

Когда она вышла на улицу, ее встретили неоновые огни, появившиеся на зданиях. Одни горели ровным, казалось, призрачным светом, другие вспыхивали и гасли, третьи бежали, стремясь обогнать друг друга. Дождь прекратился, напоминая о себе лужами и мокрыми линялыми рекламными транспарантами, висевшими так низко поперек улицы, что, казалось, в них запутается даже автобус.

Увидев вывеску «СОКИ», Пейтон зашла в небольшое душное помещение. Она заказала арбузный сок и села за столик, весьма довольная тем, что нашла свободное место у настежь открытой двери. Намного легче не стало: воздух был насыщен удушливыми испарениями. Пейтон медленно пила сок, когда на губах что-то хрустнуло. Решив, что это арбузное семечко, она поднесла ко рту носовой платок. Разжав руку, содрогнулась от омерзения. Это было не арбузное семечко, это был таракан. Пейтон стремительно поднялась и, бросив скомканный платок в урну, вышла на улицу.

Пейтон трясло от непомерного отвращения, и только пройдя квартал, она чуть успокоилась. В конце концов таракан — всего лишь обычное насекомое. К тому же ей нередко попадалась в еде разная дрянь, но она относилась к ней без особой брезгливости. И Пейтон решила, что до конца своих дней не забудет мерзкого хруста раздавленной ею гадости.

Придя в себя, Пейтон вспомнила о Сянь Жуне. Впереди бурная ночь. Однако в душу тут же вкралось сомнение: он может и не прийти. Существовал какой-то трудно объяснимый закон: человек, чувствуя, что его домогаются, не проявляет ответного интереса.



В гостинице ее ждало сообщение. Сянь Жун сообщил, что приедет к одиннадцати часам. Пейтон усомнилась — скорее всего, он вообще не приедет, а она, как дура, принарядится, размалюет себе лицо и будет с замиранием сердца ждать заветного стука в дверь или телефонного звонка снизу. Но если он позвонит, то, вероятно, лишь для того, чтобы скомканно извиниться и сообщить, что у него появились безотлагательные дела. Да она спятит, если такое случится. А если он придет, что тогда? Возможно, она взглянет на него другими глазами и искренне удивится, что западала на какого-то идиота, мечтая с ним переспать еще раз. Скоро все выяснится, главное — убедиться, что она все еще привлекательна.

Неужели годы берут свое? Какая несправедливость! Хорошо бы, если бы человек, начиная, положим, с пятидесяти, не старился, а, наоборот, молодел. Тогда в пятьдесят он бы выглядел лишь на сорок, в шестьдесят — на тридцать, в семьдесят — на двадцать, в восемьдесят — на десять, а в глубокой старости походил бы на грудного младенца. Лучше превратиться в младенца, чем попасть в богадельню. Жизнь слишком сурова, но в двадцать лет об этом не думают. Каждый считает, что вечно останется молодым.

Ладно, надо принять горячую ванну, в любом случае, освежиться не помешает: ноги так и гудят. Пейтон разделась, даже не позаботясь о том, чтобы зашторить окна. Ее номер находился на двадцать втором этаже, к тому же был конец рабочего дня, и в здании напротив, в котором размещались лишь офисы, светилось всего несколько окон. Да и что с того, если ее увидят? Пейтон опустилась на стул и провела руками по набухшим соскам.

Глава восьмая

Пейтон не могла толком понять: то ли ей Барри вообще никогда не нравился, то ли она остыла к нему. Вылечив ей зубы, он знакомства не оборвал и по-прежнему часто звонил, начиная понемногу надоедать.

Но вот однажды, видно, почувствовав, что Пейтон отдаляется от него, Барри приехал в Бостон, даже не позвонив. В китайском ресторане, куда он привез ее на такси, он неожиданно встал со стула и, неловко упав на колени, проговорил, вытянув шею:

— Пейтон, прошу тебя, выходи за меня.

Кто-то хихикнул, но постепенно в ресторане установилась полная тишина. Все взоры обратились на них. Официанты замерли с подносом в руках.

Барри походил на гуся, и Пейтон представила себе, как они идут вперевалку по берегу озера, и Барри-гусь щиплет траву, орудуя красным клювом. Да, лебедем он, видно, не станет, но все же, выйдя за Барри, она сможет покинуть неустроенный птичий двор, населенный одними курами.

Когда Пейтон произнесла «Да», посетители ресторана дружно зааплодировали. Барри полез в карман и вытащил оттуда небольшую коробочку, обитую синим бархатом. В коробочке оказалось золотое кольцо.

— Фамильное, — пояснил он, — мне его подарила бабушка.

Пейтон примерила — велико. Барри успокоил.

— Выстучим, отрихтуем — работа невелика. Будет впору, не беспокойся.

Пейтон, неожиданно для себя, облегченно вздохнула. Как гора с плеч. Неуверенность и сомнения позади. Ей действительно пора замуж. А кто ее возьмет, кроме Барри? В то же время Пейтон была немного разочарована. Объяснение Барри походило на избитую сценку из низкопробного кинофильма с «волнующими» эффектами, способными выбить слезу из легковерной домохозяйки.

— Пейтон, я счастлив, — добавил Барри.

Он достал носовой платок и вытер вспотевший лоб. Видимо, объяснение далось ему нелегко.

Было бы лучше, если бы предложение делали женщины, решила про себя Пейтон. Они лучше владеют собой, у них больше воображения. Они бы не превратили важное событие в жизни каждого человека в нелепый, дурацкий фарс. К тому же женщины более жизнестойки, в случае отказа не стали бы сильно переживать. Утешение бы нашлось: напыщенный идиот! — да он сам меня недостоин.

Пейтон позвонила домой. Узнав невероятную новость, Нелл возгласила:

— Поздравляю тебя! Видно, советы матери пошли тебе впрок, иначе ты бы этого дурня не окрутила.

Позже, когда Барри уехал, Пейтон позвонила отцу, впервые за последние восемь месяцев. Отец сообщил, что еще несколько лет назад положил в банк две тысячи долларов, предназначенные ей в виде свадебного подарка. Пейтон диву далась. Отец помнит о ней!



— Позвоню родителям, — сказал Барри, когда они приехали в Уортингтон.

Нелл не было дома, но она оставила коротенькую записку, составленную из одних восторженных восклицаний.

— Мне выйти? — спросила Пейтон.

— Зачем? — удивился Барри.