— Претор, судьи, сенаторы, — громко заговорил Цезарь, чтобы было слышно и толпе.

Народу это понравилось, но претор нахмурился. Юлий принял его настрой во внимание. Инстинктивно он чувствовал, что защита чести Мария больше обращена к людям, страдавшим под гнетом Суллы, чем к молчаливым судьям, однако заигрывание с плебсом было опасно тем, что Цезарь мог настроить суд против себя в этом деле. Следует быть осмотрительнее.

— Этому делу гораздо больше, чем пять недель, — начал он. — Оно началось однажды ночью три года назад, когда город оказался на грани гражданской войны. Марий был назначен консулом Рима, и его легион охранял город от атак…

— Я прошу суд заставить ответчика прекратить бессвязное бормотание, — перебил его Руфий, встав со своего места. — Дело касается владения домом, а не исторических фактов.

Судьи посовещались какое-то время, потом один из них встал.

— Не перебивай, Руфий. Ответчик имеет право представить дело так, как он считает правильным, — сказал он.

Адвокат замолчал и сел.

— Спасибо, — произнес Юлий. — Как вам хорошо известно, Марий был моим дядей. Он взял на себя защиту города, когда Сулла отправился в Грецию, чтобы нанести поражение Митридату, с чем он, надо отметить, не справился…

В толпе раздались смешки, но сразу воцарилась тишина, едва претор бросил строгий взгляд в ее сторону. Юлий продолжал:

— Марий был уверен, что Сулла вернется в город с целью присвоения власти. Чтобы это предотвратить, он укрепил стены Рима и подготовил своих людей к отражению нападения. Если бы Сулла подошел к городу, не имея тайных намерений, ему было бы позволено снова занять свой консульский пост, и мир в городе остался бы незыблемым. Вместо этого он послал убийц, напавших на Мария в темноте с целью трусливого убийства. Люди Суллы открыли ворота и позволили своему хозяину войти в Рим. Я думаю, это был первый за триста лет вооруженный захват города…

Цезарь остановился на секунду, чтобы перевести дыхание, и посмотрел на судей, пытаясь определить их реакцию на свои слова, но те сидели неподвижно, ничем не выдавая своих эмоций.

— Мой дядя был убит кинжалом, убит рукой Суллы, и, хотя его легион храбро сражался, солдаты тоже пали от рук захватчиков…

— Это уже слишком! — закричал Руфий, вскакивая с места. — Он чернит имя горячо любимого правителя Рима при полном попустительстве суда! Я должен просить вас наказать его за безрассудство!

Один из судей наклонился к Юлию.

— Ты испытываешь наше терпение, Цезарь. Если дело обернется против тебя, можешь быть уверен, что суд учтет неуважение к себе, когда дойдет до приговора. Ты понимаешь это?

Юлий кивнул, почувствовав, как у него пересохло в горле.

— Да, понимаю. Но слова должны быть сказаны, — ответил он.

Судья пожал плечами.

— Это твоя голова, — пробормотал он.

Цезарь судорожно вздохнул, прежде чем заговорить снова.

— Все остальное вам уже известно. Как победитель, Сулла присвоил себе звание диктатора. Я не буду говорить об этом периоде в истории города…

Судья резко кивнул, а Юлий продолжил:

— Хотя Сулла незаконно захватил Рим, Мария объявили предателем, и его собственность продали с молотка. Дом был выставлен на аукцион и куплен истцом, то есть Антонидом. Легион Мария был разбит, а имена легионеров вычеркнуты из списков сената.

Цезарь замолчал, склонив голову, словно стыдясь такого поступка. Среди сенаторов поднялся легкий шум: они перешептывались, обмениваясь мнениями.

Юлий поднял голову, и его голос разнесся над судом и толпой.

— Мое дело состоит из трех пунктов. Начнем с того, что Перворожденный снова внесен в списки. А если легион себя ничем не запятнал, как можно называть предателем его командира?.. Во-вторых, если Марий был несправедливо наказан, значит, его собственность должна перейти к оставшимся наследникам, то есть ко мне. И последнее: прошу мои действия по возвращению дома, украденного ворами, извинить, их оправданием может послужить несчастная судьба Мария. Большое преступление было совершено, но не мной, а против меня.

Из толпы донеслись одобрительные крики, и стражники опять угрожающе взялись за рукояти мечей.

Судьи посовещались, потом один из них сделал знак Руфию, что он может ответить.

Адвокат встал, тяжело дыша.

— Попытки Цезаря запутать дело бессмысленны, закон ясно видит все факты. Я уверен, что судьям доставил удовольствие экскурс в историю, как и мне самому, но, полагаю, всем понятно, что подобная интерпретация дела окрашена наличием родственных отношений ответчика с небезызвестным лицом… Мне, конечно, доставило бы удовольствие оспорить иллюзию, представленную как факт, но лучше я буду руководствоваться принципами законности и не стану терять время на фантазии ответчика.

Руфий посмотрел на Юлия и дружески улыбнулся ему, чтобы все могли увидеть, что он прощает молодому человеку его глупость.

— На абсолютно законном аукционе, как уже было сказано, мой клиент купил дом. Его имя стоит на всех документах, в том числе и на купчей. Использовать вооруженных солдат, чтобы украсть чужую собственность, — это возвращение к использованию силы в решении споров. У меня нет сомнений, что все заметили касание этого замечательного щита копьями в начале суда. Напоминаю, что символический акт борьбы выглядит именно так. В Риме мы не вынимаем мечи в качестве окончательного аргумента в споре, а предоставляем решение закону.

Адвокат снова улыбнулся.

— Я сочувствую доводам, которые приводил молодой Цезарь, но они не способны пролить ни малейшего света на это дело. Уверен, ему хотелось бы пойти еще дальше и обратиться к истории дома вплоть до закладки фундамента, но в таком раздувании дела нет необходимости. Я могу повторить свои слова насчет самого сурового наказания, хотя и сожалею, что Рим может потерять столь пылкого молодого трибуна…

Весь облик Руфия выражал глубокую печаль по поводу грядущего сурового наказания, когда он занял свое место и заговорил о чем-то с Антонидом, смотревшим на Юлия прищуренными глазами.

Цезарь снова поднялся с места.

— Так как почтенный Руфий ссылается на документы и купчую, я думаю, он принес их в суд для изучения, — сказал он.

Судьи посмотрели на Руфия: тот саркастически усмехнулся.

— Если бы собственность была лошадью или рабом, несомненно, я представил бы вам купчую. К несчастью, это дом, внезапно захваченный вооруженными людьми. Документы остались внутри, и Цезарю это хорошо известно.

Судья, постоянно говоривший за своих коллег, хмуро посмотрел на Юлия.

— Эти документы у тебя? — спросил он.

— Клянусь, у меня их нет, — ответил Юлий. — В доме Мария нет и следа купчей.

Цезарь опять сел. Поскольку прошлой ночью по совету Квинта он сжег все бумаги, его совесть была чиста: не прозвучало ни слова лжи.

— Итак, ни одной из сторон не могут быть представлены никакие документы на собственность? — спокойно продолжил судья.

Юлий покачал головой. Руфий повторил это движение, хотя его лицо сморщилось в гримасе раздражения. Он опять встал и обратился к судье:

— Мой клиент предполагал, что эти важные документы могут исчезнуть до суда, — сказал он с едва скрываемой насмешливой улыбкой, предназначенной Юлию. — Поэтому мы пригласили свидетеля, который присутствовал на аукционе и может подтвердить законность покупки советника Антонида.

Свидетель встал со стула. Цезарь узнал его: это был один из тех, кто сидел рядом с Катоном в здании сената — сутулый, тщедушный человек, постоянно убирающий со лба прядь жидких волос.

— Я, Публий Тенелия, подтверждаю законность сделки.

— Могу я задать вопрос этому человеку? — спросил Юлий и, получив разрешение, вышел вперед.

— Ты присутствовал на аукционе? — задал он вопрос.

— Да. Я был там с начала до конца.

— Ты видел, что купчая была подписана Антонидом?

Человек заколебался, прежде чем ответить.

— Я видел, — сказал он.

Однако глаза у него бегали, и Юлий понял, что Тенелия где-то врет.

— Значит, ты видел документ лишь мельком? — настаивал он.

— Нет, я видел его отчетливо, — более уверенно ответил свидетель.

— Какую сумму заплатил истец?

За спиной мужчины Руфий улыбнулся этой уловке. Она не должна была сработать, потому что свидетеля тщательно подготовили к таким вопросам.

— Тысячу сестерциев, — триумфально ответил мужчина.

Но его улыбка тут же погасла, потому что из толпы неожиданно посыпался град насмешек.

Многие на скамьях повернулись к плебеям и, к своему удивлению, увидели, что пока шел суд, улицы заполнились людьми. Каждый свободный пятачок был занят, и на самом Форуме не осталось места от набившихся зрителей.

Судьи стали переглядываться, а претор поджал в тревоге губы. Наличие такой большой толпы могло спровоцировать беспорядки, и он решил послать гонца в казармы, чтобы оттуда прислали еще солдат.

Когда толпа успокоилась, Юлий продолжил:

— Готовясь к этому делу, я оценил дом, уважаемые судьи. Если бы он продавался сегодня утром, покупателю пришлось бы заплатить около миллиона сестерциев, но уж никак не тысячу. Я прочитаю отрывок из «Двенадцати таблиц», проливающий свет на это дело.

Когда он приготовился процитировать отрывок из древнего манускрипта, Руфий картинно поднял глаза к небу, а свидетель, которого еще не отпустили, стал беспокойно топтаться на месте.

— Собственность не может быть продана, если не проведена оценка, — громко сказал Юлий.

Толпа встретила это заявление с восторгом.

— Тысяча сестерциев за имущество, стоящее миллион? Разве можно это назвать оценкой? Если нет даже купчей, чтобы доказать факт приобретения, то никак нельзя сказать, что сделка была совершена законным путем!..

Руфий медленно поднялся со своего места.

— Цезарь хочет нас убедить, что в «Таблицах» запрещена практически любая торговая сделка… — начал он. В толпе засвистели, и претор послал в казармы еще одного гонца. — Снова хочу повторить, что Цезарь пытается запутать суд бесполезными инсинуациями. Свидетель доказал, что покупка действительно имела место… Сумма не имеет никакого значения. Мой клиент — практичный человек.

Он сел на место, пряча раздражение. Нельзя было позволить, чтобы сделка выглядела обычной наградой Суллы своему приспешнику, хотя Цезарь уже дал это всем понять. Конечно же, в толпе Антонида знали, и на него обратилось немало злых взглядов, от чего он весь съежился.

— Более того, — продолжал Юлий, так как Руфий молчал. — Коль скоро факт заниженной цены дома был подтвержден собственным свидетелем Антонида, я хочу привлечь внимание суда к другому моменту. Если вердикт суда признает меня законным наследником дома, я потребую арендную плату за два года пользования им истцом Антонидом. Обычная цена за поместье такого размера — тридцать тысяч сестерциев, которые я добавляю к своим требованиям. Это деньги, потерянные моей семьей за указанный срок.

— Что?! Как ты смеешь?.. — гневно воскликнул Антонид, вскакивая с места.

Руфий силой усадил его обратно, что-то настойчиво шепча на ухо.

Когда Антонид успокоился, адвокат обратился к судьям:

— Ответчик публично высказывает презрение к оппоненту, уважаемые судьи, провоцируя моего клиента. Дом был пуст, когда истец заключил законную сделку и купил его. Ни о какой арендной плате не может быть и речи!

— Моя семья предпочла держать его пустым, это было их право. Тем не менее деньги могли быть заработаны для меня, но не для арендатора, которого вы представляете, — парировал Юлий.

Судья кашлянул, потом наклонился к двум своим коллегам, чтобы посовещаться.

После минутного обмена мнениями он сказал:

— Дело кажется достаточно ясным. Есть ли у вас еще что сказать, прежде чем мы удалимся на совещание?

Юлий напрягся, но все, что он хотел сообщить, было уже произнесено. Его взгляд остановился на все еще закрытых тканью щитах, однако Цезарь преодолел желание открыть их на обозрение толпе, догадываясь, что судьи сочтут это дешевым представлением.

Юлий не знал, каким будет вердикт: когда же он повернулся к Квинту, тот безучастно пожал плечами.

— У меня все, — сказал Цезарь.

Толпа приветствовала его и осыпала насмешками Руфия, который тоже закончил свое выступление.

Трое судей поднялись с мест, поклонились претору и отправились в здание сената, где они должны были вынести окончательное решение. Дополнительная группа солдат, вызванная из казарм, вооруженная мечами, расчистила им дорогу.

Когда судьи ушли, претор встал и обратился к толпе, напрягая голос, чтобы было слышно всем:

— Когда вернутся судьи, беспорядков быть не должно, каким бы ни оказалось решение. Любые враждебные действия будут быстро и строго наказаны. Вы мирно разойдетесь. Любой, кто ослушается, пожалеет об этом.

Претор сел, не обращая внимания на злобные взгляды, которые бросали на него жители Рима.

Тишина продолжалась не более нескольких секунд, а потом одинокий голос крикнул:

— Марий!..

К нему тут же присоединились те, кто стоял рядом: через несколько мгновений уже вся толпа топала и скандировала имя победителя кимвров и тевтонов, а собравшиеся сенаторы нервно озирались, внезапно осознав, что их отделяет от сборища разбушевавшихся плебеев только лишь жидкая шеренга солдат.

Юлий решил, что настал самый подходящий момент снять покрывала с остальных работ Александрии. Он нашел ее взглядом среди зрителей на скамьях и сдернул покрывало с одного из щитов, увидев взволнованную улыбку девушки.

Толпа взорвалась радостным криком — люди увидели три скрещенные стрелы Перворожденного, любимого легиона Мария. Брут встал и тоже принялся кричать: сидевшие рядом с ним люди последовали его примеру.

Претор резко приказал что-то Юлию, но тот ничего не расслышал сквозь рев неуправляемой толпы.

Цезарь переходил от одного щита к другому, снимая покрывала. С каждым его шагом крики людей становились все громче: тот, кому были видны изображения на щитах, передавал остальным описание в деталях. В неистовом восторге в воздух взметались кулаки. Перед людьми вставали сцены из жизни Мария: сражения в Африке, триумфальное шествие по улицам Рима, гордая поза на городской стене…

Юлий выдержал драматическую паузу и подошел к последнему щиту. Толпа успокоилась, как будто ей был подан условный знак. Последнее покрывало было снято. Оно сияло в утреннем свете гладкой поверхностью: изображения не было.

В полной тишине Цезарь крикнул:

— Граждане Рима, мы оставили последний щит для того, чтобы изобразить сегодняшний день!..

Ответом ему был такой взрыв восторга, что претор вскочил и что-то прокричал стражникам. Пространство между толпой и судом было увеличено с помощью солдат, отогнавших людей назад. Они беспорядочно отступали, выкрикивая оскорбления в адрес Антонида. Снова зазвучало имя Мария; казалось, весь город скандирует имя славного полководца.



Корнелия видела, как в сумеречном свете Тубрук наклонился к Клодии и поцеловал ее. Так нежно, что на это больно было смотреть, но она не могла отвести взгляда.

Женщина пряталась за темным окном, чувствуя себя еще более одинокой, чем обычно. Клодия попросит свободы, сомнений в этом нет, и тогда у нее совсем никого не останется…

Корнелия горько улыбнулась, пытаясь восстановить в памяти моменты нежности, случавшиеся в ее семейной жизни. У них все было по-другому. У Юлия так много энергии, что кажется, будто он может взять весь Рим в свои руки… но только не ради нее. Корнелия помнила слова, которые он произносил, когда еще был жив Марий. Ей приходилось закрывать мужу рот рукой, чтобы не позволить слугам отца услышать, о чем они говорят. Тогда в нем было столько жизнерадостности! Теперь рядом с ней незнакомец.

Раз или два Корнелия внезапно замечала в его глазах былой огонь, когда Цезарь смотрел на нее, но он тут же угасал, как только она успевала это понять. Бывало, женщина собирала все свое мужество, чтобы потребовать от мужа любви, чтобы разбить лед, появившийся между ними. Ей хотелось этого, она желала Юлия, но каждый раз воспоминание о похотливых руках Суллы принимало решение за нее, и Корнелия продолжала спать одна, мучимая ночными кошмарами.

Сулла мертв, говорила она себе, но видела перед собой лицо диктатора, и иногда ей казалось, что дуновение ветра приносило его запах. Ужас заставлял несчастную заворачиваться в одеяло, чтобы отгородиться от остального мира.

Тубрук обнял Клодию, и она положила голову ему на плечо, что-то шепча на ухо. Время от времени Корнелия слышала ее приглушенный смех и завидовала им. Она не сможет отказать Клодии, если та попросит свободы, хотя мысль о том, что жена Цезаря превратится в соломенную вдову, пока муж добивается побед над врагами и занимается своим легионом, была невыносима.

Корнелия видела раньше этих отвратительных матрон с нянями для их детей и рабами, которые работают по дому. Они проводили время, покупая дорогие ткани или организовывая различные общества в своем кругу, который Клодия всегда высмеивала. Как эти двое могут ее пожалеть, если думают только о собственном будущем счастливом браке?

Корнелия сердито вытерла глаза. Ей слишком мало лет, чтобы горевать, сказала она себе. Если понадобится год, чтобы выздороветь, значит, она будет ждать. Хотя Юлий и изменился в плену, все равно это тот самый молодой человек, которого она знала. Тот, кто рисковал жизнью из-за гнева ее отца и все равно приходил к ней в комнату по скользкой крыше. Если она сможет сохранить того человека в памяти, значит, сумеет опять поговорить с ним, и он вспомнит ту девушку, которую когда-то любил. Возможно, беседа не перерастет в ссору, и они не оставят друг друга в одиночестве…

Во внутреннем дворе мелькнула тень, и Корнелия подняла голову, чтобы посмотреть, кто бы это мог быть. Возможно, один из солдат, осуществляющий обход территории, подумала женщина, но тут же невольно улыбнулась. Это оказался Октавиан, подсматривающий за влюбленными. Если она его окликнет, будет нарушен момент уединения Тубрука и Клодии. Оставалось надеяться, что у Октавиана хватит здравого смысла не подходить к ним слишком близко.

Юлий тоже вырос внутри этих стен и однажды был так же очарован любовью, как Октавиан.

Корнелия наблюдала, как мальчик крадется вдоль водосточного желоба, глядя на Тубрука. Пара опять поцеловалась: старый солдат нагнулся к земле и, усмехаясь, стал что-то там искать. Когда Тубрук нашел, что хотел, Корнелия увидела, как он отвел назад руку, а потом сильным движением бросил камешек туда, где прятался Октавиан.

— Иди спать, — сказал он мальчику.

Корнелия улыбнулась и отошла от окна, решив воспользоваться дельным советом.



— Двери сената открываются!.. — услышал Юлий голос Квинта.

Он повернулся и увидел выходящих из здания судей.

— Довольно быстро управились, — заметил один из помощников.

Адвокат кивнул.

— Быстро — не значит хорошо, особенно в делах, касающихся собственности, — пробормотал он зловеще.

Цезарь похолодел от внезапного предчувствия. Все ли он сделал правильно? Если решение будет принято не в его пользу, а судьи согласятся с предложением вынести самый суровый приговор, он будет мертв еще до заката. Юлий слышал звук их шагов, словно они отмеряли последние мгновения его жизни. Он почувствовал, как по спине под тогой заструился холодный пот.

Вместе со всеми присутствующими Цезарь встал. Солдаты, сопровождавшие судей от здания сената, заняли свои места во второй линии охранения между судом и толпой, не снимая рук с рукоятей мечей.

У Юлия защемило сердце. Если они ждали беспорядков, значит, судьи предупредили их о своем вердикте…

Трое судей с достоинством прошли к своим местам. Цезарь отчаянно пытался поймать их взгляды и догадаться, что его ждет. Но ему это не удалось. Толпа молчала: напряжение возрастало с каждой секундой.

Судья, который на протяжении всей процедуры говорил от имени остальных, с суровым выражением лица заговорил.

— Вот наш вердикт, Рим, — провозгласил он. — Мы искали правду и говорим от имени закона…

Юлий затаил дыхание. Воцарившаяся тишина казалась почти болезненной после криков и смеха, заполнявших Форум до этого момента.

— Я решаю в пользу истца Антонида, — произнес первый судья, вжимая голову в плечи.

Толпа заревела от гнева, но тут же все стихло, когда поднялся второй.

— Я также решаю в пользу Антонида. — сказал он, и его голос утонул в реве возмущенной толпы.

У Юлия закружилась голова.

Трибун встал и посмотрел на толпу, на бронзовые щиты с изображением Мария, потом перевел взгляд на Юлия.

— Как трибун я имею право наложить вето на решения моих коллег. Мне не так легко это сделать, и я очень внимательно изучил все аргументы «за» и «против». — Он сделал паузу, чтобы еще больше подчеркнуть важность момента. — Сегодня я объявляю вето. Решение суда — в пользу Цезаря, — возвестил трибун.

Толпа обезумела от восторга, и имя Мария зазвучало с новой силой.

Юлий обмяк на своем стуле, вытирая со лба пот.

— Все отлично, парень, — улыбнулся ему Квинт. — Здесь много людей, которые теперь будут знать твое имя, словно ты занимаешь высокий пост… Мне доставила удовольствие твоя идея со щитами. Показуха, конечно, но людям понравилось. Прими мои поздравления.

Цезарь медленно выдохнул, все еще чувствуя головокружение: он только что был в непосредственной близости от катастрофы.

Когда Юлий пересекал Форум, чтобы подойти к тому месту, где сидел Антонид, у него дрожали ноги. Достаточно громко, чтобы его слышали судьи и толпа, он сказал, грубо схватив «пса Суллы» за тогу:

— Я требую у тебя мои тридцать тысяч сестерциев!

Тот застыл на месте от бессильной ярости, разыскивая взглядом Катона. Юлий тоже повернулся, не разжимая руки. Он видел, как Катон встретился с советником взглядом и медленно покачал головой. Антонид казался ошеломленным неожиданным поворотом событий.

— У меня нет денег, — пробормотал он.

Подошел Руфий:

— Обычно на выплату такого большого долга дается тридцать дней.

Юлий холодно улыбнулся.

— Нет, я получу деньги сейчас, или должник будет связан и продан как раб.

Антонид яростно пытался освободиться, но ему никак не удавалось разорвать хватку Цезаря.

— Катон, ты не можешь им позволить увести меня!.. — закричал он, когда сенатор повернулся к нему спиной, собираясь покинуть Форум.

Помпей тоже находился среди толпы, с явным интересом наблюдая за этой сценой. Антонид сохранил достаточно здравого смысла, чтобы вовремя прикрыть рот и не выкрикнуть правду о смерти его дочери, потому что понимал: либо Катон, либо Помпей, либо сами убийцы лишат его жизни после такого откровения.

Брут встал и подошел к Цезарю. В руках у него была веревка.

— Свяжи его, Марк, но не сильно. Я хочу получить за него как можно больше на невольничьем рынке, — жестко сказал Юлий, на мгновение дав волю злости и презрению.

Брут очень быстро выполнил распоряжение, засунув жертве в рот кляп, чтобы приглушить вопли. Судьи безучастно смотрели на происходящее, зная, что все делается в рамках закона, хотя те, кто принял сторону Антонида, стояли с покрасневшими от негодования физиономиями.

Когда работа была сделана, Руфий привлек внимание Юлия, коснувшись его руки.

— Ты хорошо говорил, Цезарь, но Квинт слишком стар, чтобы в будущем быть твоим адвокатом. Я надеюсь, ты запомнишь мое имя, если тебе понадобится когда-нибудь человек, знающий законы…

Юлий пристально посмотрел на него:

— Вряд ли я забуду тебя.

Когда Антонида связали, претор объявил процесс закрытым, и толпа опять возликовала. Хотя Катон ушел первым, все остальные сенаторы чувствовали себя очень неуютно в присутствии такого большого количества народа, который они представляли.

Юлий и Брут поволокли упирающегося Антонида, бросив его на платформу, где размещались щиты.

Александрия обошла мнущихся на месте сенаторов, чтобы добраться до Цезаря; ее глаза сияли.

— Отличная работа. На мгновение мне показалось, что ты проиграешь.

— Мне тоже. Я должен благодарить трибуна, ведь он спас мне жизнь.

Брут фыркнул:

— Он представляет интересы плебса, если ты помнишь. Они разорвали бы его на части, проголосуй он, как остальные, против тебя. Боги!.. Посмотри на них!

Марк помахал рукой жителям Рима, которые подошли совсем близко, чтобы посмотреть на Юлия.

— Встань рядом со щитами и благодари народ за поддержку, — радостно сказала Александрия.

Что бы теперь ни случилось, она знала, что будет востребована и сможет получать хорошие деньги от богатых римлян.

Толпа приветствовала Цезаря. На щеках Юлия от удовольствия выступил румянец, когда его имя произносилось вместе с именем Мария.

Он поднял руку, салютуя людям и понимая, что слова Квинта были правдой. Имя Цезаря запечатлелось в умах жителей Рима. Кто знает, к чему это в конце концов приведет?..

Встало солнце, осветив Форум и бронзовые щиты, созданные Александрией. Они засверкали, и Юлий улыбнулся, надеясь, что Марий тоже их видит, где бы он ни был.

ГЛАВА 33

Утренний воздух был полон первого весеннего тепла. Юлий бежал по своему любимому лесу, чувствуя, как ноги освобождаются от накопившегося напряжения последних дней.

Когда все волнения остались позади, он стал проводить очень много времени в казармах Перворожденного, возвращаясь домой только для того, чтобы поспать. Солдаты, которых он нанял в Африке и Греции, прекрасно адаптировались, а те из прежних легионеров, кто остался в живых, были счастливы видеть, как возрождается любимый легион Мария.

Люди, которых прислал Катон, были молоды и не имели шрамов. Юлию очень хотелось расспросить новичков об их прошлом, но ему удалось сдержать себя. Никаких вопросов, пока не будет принята присяга, и не важно, что их прислал Катон. Они все узнают в свое время. Рений проводил с ними каждую свободную минуту, используя опытных солдат для обучения и тренировки новобранцев.

Хотя легион не развернулся и наполовину, слух о нем дошел до других городов, а Красс обещал заплатить за всех рекрутов, соответствующих стандартам Перворожденного, которых им удастся набрать. Долг был ошеломляющим, однако Цезарь согласился. Чтобы создать легион, требовалось целое состояние. Размеры сумм крутились где-то в подсознании Юлия, но он игнорировал их.

Каждый день со всех концов страны приходили люди, привлеченные обещаниями специальных представителей Юлия, посланных в дальние провинции.

Это было необыкновенно волнующее время. Когда садилось солнце, Цезарь неохотно покидал казармы, потому что дома его ожидал холодный прием.

Хотя они делили кровать, Корнелия вскакивала каждый раз, когда он ее касался, и злилась, пока муж не терял терпение и не уходил в другую комнату. С каждой ночью становилось все хуже и хуже, и он засыпал, мучимый желанием. Юлий очень скучал по жене, но — по прежней.

Иногда он поворачивался к ней, чтобы поделиться мыслью или пошутить, но обнаруживал выражение горечи на ее лице, горечи, которую он не мог понять. Временами Цезарю хотелось перейти в другую комнату и привести туда какую-нибудь девушку-рабыню, чтобы наконец получить облегчение. Но он понимал, что тогда Корнелия просто возненавидит его, и ему приходилось страдать долгими ночами, злиться, переживать, пока долгожданный сон не приносил успокоение.

Во сне Цезарь видел Александрию.

Хотя это было не совсем удобно, все-таки он трижды придумывал повод, чтобы взять с собой в город Октавиана, объясняя это тем, что мальчика надо отвести в мастерскую Таббика. На третий раз Юлий столкнулся там с Брутом и после нескольких неловких минут поклялся себе больше не ходить туда.

Цезарь остановился на холме недалеко от ограды, возведенной отцом Светония, откуда было хорошо видно его поместье. Может быть, пришло наконец время что-нибудь сделать по этому поводу?..

Чувствуя, как его легкие наполняет свежий воздух, а на лбу от бега выступил легкий пот, Юлий ощутил духовный подъем, потому что его питала своей энергией земля, на которой он родился. Рим готов к переменам. Он это чувствовал так же, как едва различимую смену времени года, которая вернет на улицы и поля летнюю жару.

Цокот копыт вывел его из мечтательного состояния, и Юлий сошел с тропинки, так как звук становился все громче. Он догадался, кто это, прежде чем увидел маленькую фигурку на спине самого мощного жеребца из своей конюшни. Цезарь заметил, что мальчик научился держать равновесие, но притворно нахмурился, и это заставило Октавиана резко остановиться.

Жеребец фыркал и гарцевал на месте, дергая поводья, ясно давая понять, что ждет сигнала пуститься в галоп. Мальчик соскользнул с коня, уцепившись одной рукой за гриву. Юлий ничего не сказал.

— Прости меня, — начал Октавиан, покраснев от смущения. — Ему надо было прогуляться, а парни из конюшни не любят трудной работы. Я знаю, что обещал…

— Пойдем со мной, — перебил его Цезарь.

Они молча спускались с холма: впереди шел Октавиан, ведущий жеребца, а за ними Юлий. Мальчик думал про себя, что лучше бы его выпороли: хуже будет, если отправят назад в город и он больше никогда не увидит коня. Глаза наполнились слезами, которые он поспешно вытер. Цезарь будет его презирать, если увидит, что он плачет, будто ребенок. Октавиан решил, что выдержит наказание без слез, даже если его отправят назад.

Юлий крикнул, чтобы открыли ворота, и повел мальчика к конюшне. Некоторых лошадей продал Тубрук, когда надо было платить выкуп, но скакунов лучших кровей он оставил, чтобы потом заняться их разведением.

Поднималось солнце, когда Цезарь вошел в тень конюшни, принеся туда дыхание человеческого тепла. Он помедлил мгновение, так как лошади повернули к нему головы, чтобы поприветствовать его, вдыхая воздух мягкими носами. Ничего не объясняя, Юлий подошел к молодому жеребцу, которого вырастил и обучил Тубрук, и провел рукой по мощной коричневой спине.

Он надел на коня упряжь и выбрал седло, сняв его с полки на стене. Все так же молча Юлий вывел на утреннее солнце тихонько фыркающего скакуна.

— Почему ты больше не берешь своего маленького пони? — спросил вдруг он у Октавиана, похлопывая жеребца по спине.

Крупный конь возвышался над ним, но стоял спокойно, не реагируя на похлопывание, и ничем не выдавал свой норов, на который так жаловались конюхи.

— Ты знаешь, что мы с тобой родственники, правда? — спросил Юлий.

— Мама мне говорила, — ответил мальчик.

Цезарь немного подумал. Он подозревал, что его отец воспользовался бы плетью, если бы обнаружил, что сын рискует самым лучшим жеребцом, заставляя его скакать галопом по лесам, но ему не хотелось портить радужное настроение, которое сегодня овладело им. В конце концов, он ведь обещал Александрии…

— В таком случае пошли, кузен. Давай посмотрим, так ли ты хорош, как думаешь.

Лицо Октавиана буквально засветилось от радости, когда Юлий вывел лошадей. Мальчик легко вскочил на спину коня. Цезарь сделал это более степенно, но потом вдруг свистнул и пустил лошадь в галоп вверх по холму.

Октавиан мгновение смотрел на него, открыв рот, потом широко улыбнулся, ударил пятками в бока скакуна и пронзительно закричал. Ветер трепал его волосы.



Когда Юлий вернулся домой, Корнелии очень хотелось его обнять. Разрумянившийся после верховой езды, с взлохмаченными волосами, он выглядел таким юным и полным жизни, что это разбивало ей сердце. Женщине хотелось видеть, как он улыбается, чувствовать силу его рук, хотелось спрятаться в его объятиях, но вместо этого она услышала свой сердитый голос, звучавший с привычной уже горечью. При всем своем желании более мягких слов она найти не могла.

— Как ты полагаешь, сколько еще я буду жить здесь, как в тюрьме? — требовательно сказала Корнелия. — Ты вовсю пользуешься свободой, а я ни есть, ни прогуляться не могу без сопровождения твоих солдафонов из Перворожденного!

— Они здесь только для твоей защиты, — ответил Юлий, уязвленный до глубины души.

Корнелия со злостью посмотрела на мужа.

— Как долго, Юлий? Ты лучше других знаешь, что могут пройти годы, пока твои враги перестанут быть опасными. Ты хочешь, чтобы я провела взаперти остаток своей жизни? А твоя дочь? Когда ты в последний раз держал ее на руках? Ты хочешь, чтобы она выросла в одиночестве?

— У меня была масса дел, Корнелия, и ты знаешь об этом… Обещаю, что выделю для нее время. Возможно, солдаты перестраховываются, — признал Юлий, — однако я приказал им обеспечивать твою безопасность, пока мне не удастся ликвидировать угрозу, исходящую от убийц.

Корнелия выругалась, чем буквально поразила Цезаря.

— Это все из-за убийства дочери Помпея? А до тебя не доходит, что опасности может вообще не существовать? Всем известно, что у Помпея неприятности из-за чего-то, не имеющего ничего общего с деятельностью сената. Мне запрещены даже короткие поездки в город, где я могла бы хоть как-то разрушить монотонность своей жизни. Это слишком, Юлий! Я больше не могу этого переносить!..

Корнелия не могла удержаться, хотя не находила себе места от смятения. Все не так. Муж должен видеть ее любовь, а он все время убегает.

Юлий смотрел на нее, выражение его лица стало жестким.

— Ты хочешь, чтобы я оставил свою семью беззащитной перед лицом врагов? Я не могу. Нет, я не буду! Меры против моих недругов уже принимаются. Сегодня Антонид был повержен на глазах у Катона и его сторонников. Они узнали, что я опасен для них, и это во много раз увеличивает риск. Даже если убийцы решат уничтожить только меня, то и вам пощады не будет.

Корнелия глубоко вздохнула, чтобы усмирить колотящееся в груди сердце.

— Для того чтобы спасти нас и твою гордость, мы стали пленниками в собственном доме?!

От гнева Юлий прищурил глаза.

— Какого ответа ты ждешь от меня? — воскликнул он. — Хочешь вернуться к отцу? Отправляйся, но солдаты пойдут с тобой и там построят крепость. До тех пор, пока все мои враги не будут мертвы, тебя будут охранять!

Юлий закрыл лицо ладонями, словно хотел спрятать разочарование, охватившее его. Потом протянул руки к жене и прижал к себе напряженное тело.

— Моя гордость здесь ни при чем, Корнелия. В моей жизни нет ничего более важного, чем ты и Юлия. Мысль о том, что вам кто-то может навредить… просто непереносима. Мне необходимо знать, что ты в безопасности.

— Это неправда, — прошептала она. — Тебя волнует то, что происходит в городе, а вовсе не семья. Ты больше уделяешь внимания своей репутации и любви народа к тебе, чем нам.

Слезы полились из глаз Корнелии, и Юлий еще крепче прижал жену к себе. Его привели в смятение слова жены, и он сопротивлялся внутреннему голосу, который говорил, что в них есть доля правды.

— Нет, дорогая, — ответил он, стараясь оставаться спокойным. — Ты важнее, чем все остальное.

Женщина отодвинулась от Юлия, чтобы посмотреть ему в глаза.

— Тогда давай уедем отсюда. Если это правда, забирай свое золото, свою семью и оставь все проблемы здесь. Есть другие земли, где можно поселиться и от которых Рим находится достаточно далеко, чтобы беспокоить нас, где твоя дочь сможет расти без страха. У нее даже сейчас ночные кошмары, Юлий. Я больше беспокоюсь о том, как влияют эти ограничения на маленькую, а не на меня. Если мы так много значим для тебя, давай уедем из Рима.

Цезарь закрыл глаза.

— Ты не можешь… не можешь просить меня об этом, — сказал он, стараясь не встречаться взглядом с женой.

Пока Юлий говорил, Корнелия высвободилась из его объятий, и хотя ему очень хотелось снова ее обнять, он не посмел этого сделать. Ее голос, резкий и громкий, заполнил всю комнату.

— Тогда не говори, что ты заботишься о нас, Юлий. Больше никогда не говори такого! Твой драгоценный город опасен для нас, а ты прячешься за ложью о долге и любви.

Из покрасневших глаз Корнелии опять ручьем полились злые слезы.

Женщина распахнула дверь, прошла мимо двух солдат из Перворожденного, стоявших напротив. Их лица побледнели от того, что они услышали: оба воина, уставившись куда-то в пол, последовали за Корнелией на приличном расстоянии, явно опасаясь спровоцировать ее чем-нибудь.

Юлий, оставшись один в комнате, беспомощно опустился на кушетку.

За три дня, прошедших после суда, они поссорились уже трижды, и на сей раз очень серьезно. Он пришел домой с ощущением триумфа, а когда рассказал обо всем Корнелии, это каким-то образом вызвало настоящий взрыв: жена кричала на него со злостью, какой он никогда от нее не ожидал. Юлий надеялся, что Клодия где-то рядом: только эта женщина могла ее успокоить. Что бы он ни говорил, все только усугубляло ситуацию.

Он угрюмо придумывал убедительные аргументы. Корнелия не понимала смысла его деятельности, и кулаки Цезаря сжались от внезапного раздражения на самого себя. У него достаточно денег, чтобы увезти семью отсюда. Поместье можно продать алчным соседям: он оставит возню в сенате и борьбу за власть другим. Тубрук уедет, и все будет так, словно семья Цезарей никогда не играла значительной роли в великом городе.

На память пришел момент, когда управляющий руками трогал черную землю на поле. В то время Юлий был совсем маленьким мальчиком… Нет, он на своей земле и никогда не покинет ее, как бы ни было ему стыдно перед Корнелией. Когда все враги будут повержены, она поймет, что это были всего лишь проходящие неприятности, и они смогут увидеть, как их дочь растет в мирных объятиях Рима. Если бы только она могла потерпеть… он все уладит в свое время.

Юлий вышел из состояния мрачной задумчивости. Было уже около полудня. Совещание в сенате намечалось на ранний вечер, и ему надо поспешить, чтобы закончить дела с отцом Светония, прежде чем отправляться в город.

Октавиан находился в конюшне: он помогал Тубруку сесть на лошадь. Жеребец, на котором мальчик ездил верхом этим утром, блестел, вычищенный щеткой. Юлий похлопал родственника по плечу. Воспоминание о воодушевлении, которое он ощутил во время прогулки верхом, на мгновение ослабило его злость. С чувством вины Цезарь понял, что рад уехать из поместья, подальше от своей жены.



Земли, принадлежащие отцу Светония, находились ближе к городу, чем владения Цезаря, и на довольно большом участке граничили с ними. Хотя сенатор не имел военной должности, он содержал довольно большое количество стражников, которые заметили двух всадников, лишь только те пересекли границу поместья, а потом сопроводили их к главному зданию с профессиональной осмотрительностью и сноровкой.

Вперед были посланы гонцы, и когда Юлий и Тубрук приблизились к входу в дом, они переглянулись, впечатленные увиденным.

Усадьба, где вырос Светоний, имела площадь в два раза большую, чем унаследовал Юлий. Та же речка, которая питала его собственную землю, протекала и по владениям Пранда, давая растениям пышность и яркость. Вход в усадьбу находился в тени древних сосен, и на дорожке, ведущей к нему, было прохладно от нависающих ветвей.

Тубрук неодобрительно фыркнул.

— Такое место невозможно защитить, — пробормотал он. — Под этими деревьями враг может легко подобраться незамеченным, поэтому необходимы крепкая внешняя стена и ворота. Я смог бы захватить это поместье с двадцатью людьми.

Юлий не ответил.

У него не выходила из головы мысль о собственном доме со свободным пространством вокруг него. Раньше он не понимал, какой след оставило влияние Тубрука — особенно после восстания рабов много лет тому назад. Дом Светония был красив, что составляло разительный контраст с его суровым и ничем не украшенным жилищем. Возможно, Корнелия принимала бы ситуацию легче, если бы строение было меньше похоже на солдатскую казарму.

Они спешились и вошли через покрытую черепицей арку в открытый сад, где слышалось журчание ручейка, прятавшегося за цветущими кустами. Юлий снял с лошади тяжелые мешки и водрузил их себе на плечи. Тубрук подхватил остальные, передав поводья рабам, которые вышли им навстречу. Гостям предложили сесть в маленькой прохладной комнате и подождать.

Юлий устроился поудобнее, не сомневаясь, что сенатор может игнорировать их присутствие большую часть дня. Тубрук подошел к окну, чтобы посмотреть на цветы. Цезарь подумал, что Корнелии могло понравиться, если бы вокруг ее дома тоже росли экзотические растения.

В комнату вошел молодой раб и поклонился гостям.

— Сенатор Пранд ждет вас. Пожалуйста, следуйте за мной.

Тубрук удивленно поднял брови: он не ожидал, что их примут так быстро. Цезарь пожал плечами, и они отправились вслед за рабом в дальнее крыло дома, где слуга открыл им дверь и поклонился, когда они вошли.

Сенатор Пранд и его сын стояли в комнате, больше похожей на храм, чем на место, пригодное для жизни. Богатые, украшенные мрамором стены и пол и даже домашний алтарь, расположенный в дальней стене. В комнате витал легкий аромат благовоний, и Юлий с удовольствием вдыхал его. Без сомнения, его поместье нуждалось в переделках. С каждым шагом он замечал новые интересные детали — от бюстов предков до коллекции греческих и египетских диковин на стене. Это была расчетливая демонстрация богатства, но Юлий рассматривал все с точки зрения необходимых изменений в собственном доме, поэтому основная цель хозяевами не была достигнута.

— Не ожидал тебя увидеть, Цезарь, — начал Пранд.

Юлий оторвался от созерцания обстановки и открыто улыбнулся.

— У тебя очень красивый дом, сенатор. Особенно сад.

Пранд удивленно заморгал, потом нахмурился, вспомнив, что должен быть вежливым.

— Спасибо, трибун. Я много лет потратил на то, чтобы сделать его таким. Но ты так и не сказал, с какой целью посетил мой дом.

Юлий снял с плеча мешок и опустил его на мраморный пол. Раздался звон монет, который ни с чем невозможно было спутать.

— Тебе прекрасно известно, зачем я здесь, сенатор. Я пришел, чтобы выкупить назад землю, которая была продана во время нашего со Светонием заключения.

Юлий посмотрел на молодого человека и увидел на его лице знакомую высокомерную усмешку. Цезарь не стал отвечать на нее, оставаясь невозмутимым. Он должен иметь дело с отцом, а не с сыном.

— Я планировал построить на этой земле дом для моего сына, — начал сенатор.

Юлий перебил его:

— Ты говорил мне. Я принес сумму, которую ты заплатил, и еще четверть сверх того, чтобы компенсировать нарушение ваших планов. Я не стану торговаться с вами насчет своей земли. И больше не сделаю такого предложения, — твердо закончил он, развязывая мешок, чтобы показать золото.

— Это… справедливое предложение. Хорошо, я прикажу рабам перенести границу на прежнее место.

— Что?.. Отец, ты не можешь… — сердито начал Светоний.

Сенатор повернулся к сыну и крепко сжал его руку.

— Молчи! — приказал он.

Молодой человек недоверчиво покачал головой, когда Цезарь подошел к сенатору, чтобы обменяться рукопожатиями в знак совершения сделки.

Не говоря больше ни слова, Юлий и Тубрук ушли, оставив Прандов наедине.

— Зачем ты это сделал, отец? — с яростным изумлением спросил Светоний.

— Ты глупец, сын мой. Я люблю тебя, но ты дурак. Ты был вместе со мной в суде. Этот человек не из тех, кого хотелось бы иметь врагом. Тебе все понятно?

— А что насчет дома, который ты собирался строить? Боги, я столько времени провел с архитекторами!..

Сенатор Пранд посмотрел на сына: в его глазах засветилось разочарование, и это подействовало на Светония сильнее, чем удар.

— Поверь мне, Светоний. Ты недолго прожил бы в этом доме, так близко расположенном к его землям. Понимаешь ты или нет, но я сейчас спас тебе жизнь. Сам я не боюсь Цезаря, но ты — мой старший сын, и он слишком для тебя опасен. Ему удалось напугать Катона, он вселит страх и в тебя.

— Меня не напугают Цезарь или его солдаты! — закричал Светоний.

Отец печально покачал головой.