Перебив его, Ясуко заговорила:

— По правде говоря, я не знаю, хочет ли Соитиро-сан узнать о том, что известие пришло. Но поскольку это почтовое отправление пришло из организации, от которой Соитиро-сан ждал сообщения, я подумала, что стоит оповестить его об этом… Вот и всё.

— Что за организация?

Ясуко опустила глаза.

— Вы хотите сказать, что это известие и поездка в Кабукитё могут помочь инспектору Кадзи? Пожалуйста, не скрывайте, расскажите. Ради инспектора Кадзи.

Ясуко задумалась. Через некоторое время она подняла слегка влажные глаза.

— Я вам больше ничего сказать не могу. Пожалуйста, спросите лично у Соитиро-сан.

5

Как и ожидалось, попасть в центральное управление полиции было сложно.

Прежде всего Уэмура предъявил заместителю начальника полиции заявление о назначении адвоката и попросил о встрече с Кадзи Соитиро. Тот до смешного растерялся. Похоже, его сильно шокировало то, что бывшего инспектора полиции Кадзи будет защищать частный адвокат. Остальные находящиеся рядом сотрудники административного отдела все как один бросали на Уэмуру недружелюбные взгляды. В этом не было ничего удивительного. Сегодня утром газетой «Тоё» была раскрыта тайная сделка полиции и прокуратуры, поэтому атмосфера внутри управления была накалена.

Начальник административного отдела, осуществлявший контроль над следственным изолятором, позвонил в уголовный отдел, располагавшийся на третьем этаже. С важным видом спустился начальник уголовного отдела, представившийся как Коминэ. Он был категоричен. Идет расследование, поэтому они не могут дать разрешение. Прокурор тоже дал распоряжение ограничить свидания. Коминэ повторил это три раза. На вопрос Уэмуры, какой прокурор ведет дело, он ответил, что это заместитель прокурора Сасэ Морио. Коминэ вел себя столь высокомерно и так вызывающе улыбался, поскольку, наверное, был уверен, что раз полиция и прокуратура заключили сделку, то и от прокурора получить разрешение на свидание тоже будет невозможно. Но когда Уэмура сообщил ему, что они с Сасэ в одно время учились в учебном центре по повышению квалификации юристов, улыбка исчезла с его лица, и он сильно побледнел.

Уэмура быстро взял такси и поехал в прокуратуру.

На охране он записался на прием. Примерно через двадцать минут охранник позвал его. Кабинет прокурора Сасэ находился на третьем этаже в самом конце.

Помощник прокурора отсутствовал. Сасэ, который был в кабинете один, сидел за столом спиной к окну и просматривал бумаги.

— Привет! Какая неожиданная встреча…

Так приветствовал Уэмуру Сасэ. Это была их первая встреча через двадцать лет после выпуска из учебного центра.

— Я так и подумал, что, скорее всего, это ты, — сказал Уэмура, садясь на складной стул, предназначавшийся для задержанных.

Когда он услышал новость о том, что инспектор полиции убил свою жену, то подумал, что, исходя из серьезности дела, вести его наверняка будет второй заместитель прокурора, который по сути является главным[48]. Поскольку они обменивались новогодними открытками, Уэмура знал, что эту должность занимает Сасэ. Всего десять дней назад Уэмура отправил ему открытку, сообщив, что вернулся и будет работать адвокатом.

— Что, много забот?

Сасэ усмехнулся и посмотрел на волосы Уэмуры. У самого него, по сравнению с прошлыми годами, провалились щеки, а в изначально спокойном облике появилось нечто устрашающее.

— В полиции было шумно, и здесь тоже неспокойно?

В ответ на слова Уэмуры Сасэ хмыкнул.

— Благодаря журналистам с богатым воображением…

— Что, все это неправда?

— Ну если раздуть из этого историю, конечно, поднимется интерес, — равнодушно произнес Сасэ и посмотрел в глаза Уэмуры. — Ты будешь защищать Кадзи Соитиро?

— Да. Поэтому и пришел. Дай разрешение на свидание.

— Это невозможно, — быстро сказал Сасэ.

Александр Щербаков

— Почему? Что мешает встрече задержанного с адвокатом?

Рассказы из жизни А. П. Балаева

— Расследование еще продолжается. Подожди еще немного.

— Существует правило, что свидания предоставляются в любое время. По-моему, прокуратура тоже должна была начать придерживаться этого правила.

Золотой куб

— Из-за этой нелепой статьи мы все на взводе. Хоть как-то пойми это.

Вы меня, товарищи, простите, но я должен отвлечься несколько от нашей темы и рассказать вам кое-что из юмористической, если хотите, трагедии жизни Александра Балаева. Именно юмористической, именно трагедии и именно про стоп-спин. Да-да. Обо всем остальном я вам уже рассказывал, а если и не обо всем, то случай уж больно подходящий.

В том, как говорил Сасэ, чувствовалась высокомерность. Человеку, который сдал квалификационный экзамен на звание юриста, будучи еще студентом университета, было незнакомо чувство долго спящей под землей куколки бабочки.

— В таком случае, — твердо произнес Уэмура, — я буду подавать в окружной суд предварительную апелляцию на препятствование свиданиям адвоката с задержанным. Соберу журналистов, и тогда вам мало не покажется.

Вот недавно один писатель подарил мне книжку. Про Галилея, Ньютона, Эйнштейна и меня. Так мне, знаете, нехорошо как-то стало. Будто смотрю это я на президиум физики, сидят там все люди солидные, степенные, вдвое больше натуральной величины, а сбоку в кресле болтает ножками какой-то шалопайчик в коротких штанишках, сандалики до полу не достают. «А это, говорю, — что за чудо морское?» — «А это, — отвечают, — и есть вы, Александр Петрович Балаев, замечательный и заслуженный физик нашего времени». — «Да какой же это физик! — кричу. — Это же попрыгунчик какой-то, молоко на губах не обсохло. Случайный кавалер фортуны». — «А это, — говорят, — ваше личное мнение, которое никого не касается. Вы, пожалуйста, не усложняйте вопрос, Александр Петрович, и не мешайте наглядной пропаганде образцов для нашего юношества». И убедительно излагают окружающим невероятную историю, будто я с детства задумчиво глядел на вертящийся волчок. А меня как холодной водой обдает. А вдруг это и не выдумки, вдруг это я сам по божественному наитию бреханул когда-нибудь, а до них дошло. На волчок иначе как задумчиво и смотреть-то, по-моему, невозможно. Только задумчивость эта какая-то не такая, не дай бог никому: сидишь и ждешь, когда же это он дрогнет и начнет покачиваться. Нетворческая задумчивость.

Сасэ пристально посмотрел на него.

— Из-за чего ты так переживаешь?

А по правде говоря, или, как это мне сейчас представляется, вся эта история началась, конечно, не с волчка, а со студенческих времен, с того самого вечера, когда в общежитии мы, изнывая от безделья, смотрели по телевизору инсценировку по Уэллсу. Помните, там есть у него рассказ про человека, который мог совершать чудеса. Смотрели мы и от нечего делать изощрялись в остроумии. И когда герой под конец остановил вращение Земли, и все понеслось в тартарары и море встало на дыбы — здорово было снято, как сейчас помню, — кто-то ляпнул: «Эх, плотину бы сюда!» Кто-то добавил: «Да турбину бы сюда». И кто-то кончил: «Ну, и чаю мы с тобой наварили бы тогда!» Все, конечно, грохнули. Может, это само так получилось, может, чьи-то вирши припомнились, не знаю. Я по стихам не специалист. Но эти стишки в память мне запали. Вместе с видом моря, вставшего на дыбы. И посредством этого аудиовизуального воздействия, как тогда говорили, выпала во мне в осадок четкая логическая цепь: «Остановка вращения освобождает энергию, которую можно полезно использовать». Не от изучения маховика, хотя я его изучал — ведь изучал же! — а от непритязательного и, собственно, не очень смешного анекдота. Так уж, видно, я устроен, что запоминаю не через обстоятельства дела, а через обстоятельства около дела. Так, значит, я с этой логической цепью и бегал, как сорвавшийся Барбос, и висела она при мне без всякой пользы и употребления но как говорят, весомо, грубо, зримо. Как не о чем становилось думать, хоть и редко это бывало, все выводила меня память на эти дурацкие стишки. Бормотал я их, бормотал и автоматически принимался прикидывать, что бы такое крутящееся остановить да как бы получить такую волну, как там, в фильме, какую бы там приспособить плотину и турбину, и в каком виде наварить означенный чай. Для пущей ясности даже кустарное начало к этим стишкам присочинил: «Твердое остановилось, жидкое бежать пустилось. Вот бежит оно, бежит, так что все кругом дрожит». А дальше уже про плотину и турбину.

Уэмуре показалось, что он разгадал его чувства, и еще больше разозлился.

— Это я должен спросить тебя об этом. Что с вами? Тайком сговорились с полицией… И это называется прокуратура? Не стыдно?

И вот как-то опаздывал я на работу безнадежно и решил часок в парке побродить, чтобы потом разыграть в проходной сцену возвращения из местной командировки. Во избежание персональных неприятностей. Бродил-бродил и добродился до того, что начал эти стишки по обыкновению повторять. И место я очень хорошо запомнил: такой склон, на нем здоровый пень, опилки свежие вокруг — вдруг сообразил: электрон вращается вокруг оси? Говорят, вращается. А вот если это вращение остановить, что получится? Стал дальше соображать — ничего не сообразилось. С какой он скоростью вращается? Какая энергия во вращении запасена? И спин он, конечно, спин — веретено, но ведь и говорится, что все это так, формально, а по сути дела… А что по сути дела? Да и потом спины равновероятно разориентированы. А сориентировать их можно? И стали меня мучить какие-то казарменные кошмары. Помните, там у Грибоедова сказано: «Он в три шеренги вас построит. А пикнете, так мигом успокоит». Представляете себе картину: все валентные электроны в металлическом кубике выстроены в этакое трехмерное каре а ля Луи Надцатый вертящихся веретен. А. Балаев подает команду. Раз-два! Все веретена останавливаются — бах! — возникает всплеск освобожденной энергии, загораются лампочки, чайники кипят, троллейбусы бегают и т. д. и т. п. Отлично! А во что превращаются эти стоячие веретена, что являет собой электрон без спина? Теперь вы мне это все на пальцах объясните, а тогда некому было. Человек достойный этого дела наверняка бы так не оставил, стал бы книжки читать, размышлять по ночам в супружеской постели. Может, темку бы открыл. А я бросил. Занялся люмонами, потом на волновые аномалии перебросился, потом… Потом много всего было.

— Не дай ввести себя в заблуждение. Разве было такое, чтобы газеты писали правду?

Лет пять или шесть прошло. А может, и больше. Изредка я вспоминал всю эту историю, с энергией спина разбирался, картинку рисовал: электрон в виде веретена, вектор спина а виде копья и две-три школьные формулы: веер Филиппова, распределение валентных спинов по Джеффрису и преобразованную мной самим матрицу Бертье-Уиннерсмита.

— Не обманывай меня. Это ведь факт, что Кадзи ездил в Кабукитё?

И вот однажды застал меня за этим занятием Оскарик Джапаридзе.

— Бродил по улицам в поисках места, чтобы умереть… Это все, что сказал Кадзи.

— Что это у тебя? — спрашивает.

— В таком случае дай мне встретиться с ним. Я хочу услышать это собственными ушами.

— Да так, — говорю. — Фестончики скудоумия. Шизок.

— Брехня, — говорит Оскарик.

Сасэ шумно выдохнул.

Садится, начинает писать, запинается и смотрит на меня искоса.

— Хорошо, давай. Завтра подойдет? Пятнадцатого декабря, с часу дня в течение пятнадцати минут. Устраивает?

— Слушай, — говорит, — а может, и не совсем брехня? Выкладывай.

Уэмура кивнул. Вообще он рассчитывал на тридцать минут, но не хотел еще больше омрачать их встречу спустя двадцать лет.

Ну и выложил я ему всю эту альгамбру.

— Архимед! — говорит Оскарик, головой крутит и удаляется по своим делам.

К тому же он тоже был виноват. Он не должен был вступать в перебранку с прокурором, размахивая лозунгами о справедливости. А уж то, каким способом он получил разрешение на назначение себя защитником, было не лучше, чем то, что сделали с показаниями Кадзи полиция и прокуратура.

— Я твой должник.

Обозлился я. И задумался всерьез, как же все-таки поставить эксперимент. И вдруг пришла мне в голову ясная, отчетливая мысль. Как будто в мозгу какая-то перепонка лопнула. И все одно к одному, логично, очевидно. И выходит чудовищный результат: электрон с тормозящимся спином дает ориентирующее поле. Грубо говоря, сам по стойке смирно стоит и соседей заставляет. И начинается спонтанный процесс. И осуществляется идиотическое видение о каре электронов.

Уэмура уже начал подниматься, но Сасэ остановил его.

Очумел я от этой мысли. «Наверняка, — думаю, — где-нибудь напорол». Пускай, думаю, полежит недельки три, угар сойдет, и поглядим.

— Тебе сколько лет исполнилось?

Хожу, как в полусне, дела не делаю, функционирую через пень-колоду. Как дьюар: внутри все кипит, а снаружи жестяная банка.

— Сорок девять.

И вот день на третий сижу это я в курилке, и вдруг влетает туда Оскарик.

— Тоже…

— Слышь, Саня, — говорит, — я тебя ищу-ищу. Куда ты подевался? Я тут сложил балладу. Смотри, что из этого получается.

— Что тоже?

И прямо на кафельной стенке начинает мне изображать; И так у него, хитрюги, все ловко выходит. И вдруг — спотык!..

— Кадзи Соитиро тоже сорок девять лет.

— Брек! — говорю.

— Я знаю. И что?

И на той же плитке начинаю его сигмы разгибать.

Отвечая на вопрос Уэмуры, Сасэ выглядел не как прокурор.

— Ах, вот как! — говорит Оскарик. — Ну, как знаешь, как знаешь.

— Когда приближаешься к пятидесяти годам, что-то меняется?

И сублимирует в неизвестном направлении.

— В каком смысле?

— Может быть, в состоянии души… во взглядах на жизнь, на смерть…

Смотрел я, смотрел на его каракули, ничего не высмотрел и поплелся домой. Дома еще часа три ковырялся. «Нет, — думаю, — недаром тебя, Саня, отцы-профессора определили по экспериментальной части. Теоретик из тебя, как из шагающего экскаватора: за сто метров горы роешь, а под пятой лягушки спят». Стал я выписывать на лист слева свои закорючки, справа Оскариковы. До середины дописал и все понял. И где я вру, и где Оскар врет, и что должно быть в действительности. Задачка — чистая арифметика, опыт — что поленья в печку класть. Сижу, смотрю, очами хлопаю, а тут звонок. Телефон. Оскарик звонит.

Уэмуре показалось, что Сасэ проник в самую глубину его души.

— Ничего не меняется. Я думал, что, когда мне исполнится пятьдесят, смогу стать хоть немного мудрее. Но абсолютно ничего не меняется. Такой же неопытный…

— Санечка, — говорит. — А это вот не купишь?

Он говорил все так, как думал на самом деле.

И начинает мне те же выкладки теми же словами.

Сасэ кивнул.

— У самого есть, — говорю. — А дальше вот что.

— Кадзи хочет умереть в пятьдесят.

— Альгамбра, — отвечает он. — Ты, Саня, голова, и я, Саня, голова! А что из этого проистекает?

— Что?

— А проистекает, — говорю, — то, что если ты немедленно ко мне не проследуешь, то я за себя не ручаюсь. Вплоть до ломки мебели и битья посуды. Нету никакой моей мочи перед лицом открывшихся перспектив…

— Причина мне неизвестна, но он точно хочет умереть. Я несколько раз допрашивал его и пришел к такому выводу.

По-честному, на этом вся история открытия и кончается. Без всяких там задумчивых волчков. Ей-богу! Ведь правда же, неинтересно! Ньютону хоть яблоко на голову упало — предмет эстетичный по форме и аппетитный по содержанию. А мне что прикажете? Так в веках и оставаться при кафельной скрижали из курилки? Осатанеть можно от тоски. Чем не юмористическая трагедия?

— Почему ты так думаешь?

Ну ладно, сатанеть мы не будем. У нас для этого других причин достаточно. Я вам не случайно всю эту историю рассказывал, а в виде присказки. А сказка-то будет впереди. И не вся. Не вся, отрывочек только.

— «Человеку суждено жить под небом лишь полвека». Так он написал перед тем, как явиться с повинной.

Кончили мы с Оскариком расчеты в три дня, обоснование эксперимента написали и вломились к Земченкову, к Виктор Палычу. Да-да, к тому самому. Он уже членкором был, нашим замом по науке. Так и так, говорим, нужен нам для эксперимента не больше, не меньше, а куб из золота с ребром в семьдесят сантиметров.

Значит, завещание…

Он, душа, аж взвился:

Уэмура всматривался в профиль Сасэ, чей взгляд устремился в окно. Он не мог разгадать его истинные намерения. Зачем тот раскрыл информацию, которая касается расследования, адвокату, находящемуся по другую сторону? Может быть, чтобы попросить его быть мягче? Или чтобы поручить Уэмуре то, что не удалось ему: выяснить тайны души Кадзи?

— Да вы что, ребята! Вы понимаете, сколько он будет весить?

Уэмура не мог понять это. Но видел, что профиль человека, который в учебном центре по повышению квалификации юристов был фантастически работоспособен и прозорлив, сейчас приобрел некоторые признаки меланхолии и потерял былой блеск.

— Понимаем, — говорит Оскарик. — В исходном виде шесть и шестьдесят пять сотых тонны. Но это только в исходном, потому что мы его с трех сторон просверлим через каждые десять сантиметров сквозными каналами, чтобы обеспечить охлаждение жидким водородом и получить узлы массы. И штуцера приварим. Тоже золотые, Вот эскиз, посмотрите.

Уэмура вышел из прокуратуры и на автобусе поехал в офис.

— Ох, люблю я вас, ребята! — говорит Виктор Палыч. — Очень вы хорошие ребята. А сколько будет стоить этот ваш кубик, вы себе отчетливо представляете?

— Это как сказать, — говорю. — Если по международному курсу, то шесть с половиной миллионов рублей без стоимости обработки. Ну, обработка-то недорогая, тысяч двадцать потянет, спецсверла опять же делать надо.

Он заставит Кадзи сказать правду.

— А больше вам ничего не надо? — спрашивает он. — Может, еще штук сто Ко-и-Нуров по углам, а?

Не ради самого Кадзи и, конечно, не ради Симамуры Ясуко и Сасэ.

— Надо, — хором говорим мы с Оскариком. — Но тут мы подумали: если немножко разорить у Благовещенского стенд и кое-что переделать — немного, тысяч на двести пятьдесят — триста, — то мы обойдемся.

— Ах, обойдетесь, — говорит Виктор Палыч. — А что в результате?

По дороге Уэмура продумывал текст факса, который он собирался отправить во все СМИ. «Сегодня я назначен частным адвокатом господина Кадзи Соитиро. Завтра в центральном управлении полиции в 13 часов намечено мое свидание с ним. По окончании перед зданием управления я расскажу о результатах нашего разговора…»

— А в результате, — говорю я, — будем иметь электростанцию на сто восемьдесят мегаватт с собственным потреблением сорок. Итого чистый выход сто сорок мегаватт. Это с запасом. Три года можно так работать. А потом еще три года будем иметь сто пятьдесят мегаватт при собственном потреблении пятьдесят, но уже без запаса. А потом куб надо будет заменять, потому что он будет уже на треть палладий.



— Палладий, — говорит он. — Две тонны палладия — это тоже неплохо. Ну, а какова вероятность успеха?

6

— Нас двое — природа одна, — говорит Оскарик. — Значит, вероятность успеха шестьдесят шесть и шесть в периоде. Иными словами, две трети.

На следующий день дул сильный порывистый ветер и шел дождь.

— Ну, вот и прекрасно, — говорит Виктор Палыч. — А знаете ли вы, какой годовой бюджет у нашего института?

Уэмура рано утром пришел на работу и, закончив разные мелкие дела, в 10 часов покинул офис. Накануне вечером он позвонил в редакцию газеты «Тоё» — перед свиданием с Кадзи хотел поговорить с журналистом, написавшим сенсационную статью.

— Знаем, — говорю. — Что-то около восьми миллионов.

Когда, сложив зонтик, адвокат открыл дверь в кафе, он увидел, что у окна сидит человек, похожий на того, кто был ему нужен.

— Вот именно что около. Восемь миллионов сто двадцать шесть с половиной тысяч рублей. И за каждый рубль я сражался, как Илья Муромец. Так что ваши семь миллионов плюс столько же на непредвиденные расходы для меня добыть ровным счетом никаких трудов не составляет. Да и вероятность какая! Балаев и Джапаридзе против матери-природы! Еще и половину меня запишите. Выйдет без малого семьдесят один с половиной процент! Все ясно. Все работы прекращаем, всех докторов и профессоров увольняем на пенсию, чтобы они институтское производство не загружали своими мелочами. Кстати, и у Благовещенского стенд отбираем, нечего ему с ортометронами возиться, когда нас такие идеи озаряют. И наваливаемся! Золото уже везут в спецвагоне, тридцать три богатыря его стерегут. Балаев и Джапаридзе у сверлильного станка на карачках ползают, стружечку золотую в мешочек собирают-для отчета. И через полгода — от силы через три квартала — членкор Земченков включает рубильник. Гром и молния! И нас с вами в наступившей тишине остальными двадцатью восемью с половиной процентами невероятности по шеям, по шеям! Так, что ли, молодые люди?

— Господин Накао из «Тоё»?

— Да нет, — говорю, — не так, конечно. Но делать-то надо, Виктор Павлович! И меньшие размеры эксперимента ничего не дадут. Критический конус не развернется. Вы посмотрите расчеты.

В ответ мужчина растерянно кивнул. Наверное, не стоило упоминать название газеты…

— Посмотрю, посмотрю, — говорит Виктор Павлович. — Обязательно посмотрю. И не только я посмотрю. Все посмотрят. А чего не поймем, молодые люди, так обязательно у вас спросим. И для начала, будьте любезны, вы расчетики свои приведите в божеский вид, размножьте экземплярах в двадцати, как положено… Сколько вам на это надо?

Они наскоро обменялись визитками.

— Четыре дня и один час, — ехидно говорит Оскарик. — День в порядок приводить, три дня бегать, просить и час печатать.


Журналист газеты «Тоё» Накао Ёхэй.


— Спокойней, — говорит Виктор Павлович. — Спокойней, Оскар Гивич. Впрочем, я не возражаю, если вместо расчетов вы возьметесь за реконструкцию нашей копировки и закупку оборудования. Не хотите ли?

— Извините, что оторвал вас от дел…

— Не хочу, — говорит Оскар.

Уэмуре казалось, что автор такой сенсации должен пребывать в веселом расположении духа, но сидевший перед ним Накао выглядел мрачно и даже как-то испуганно. Взгляд у него бегал по сторонам.

— Вот и никто не хочет, — говорит Земченков. — Все хотят что-нибудь этакое открыть. И приходится все Льву Ефимовичу делать, да и мне еще ему помогать. А он Лев, да не Толстой, и Ефимович, да не Репин. Ни написать, ни нарисовать действующего оборудования не может. А так бы хорошо было! Так вот, значит, экземплярчики мне на стол. С визой ваших обоих руководителей. И Фоменко, и Месропяна. Семинар у нас до февраля расписан, так мы проведем внеочередной. В отделе у Благовещенского. Тем более что и стенд его вам подходит. Устраивает?

Уэмура догадался, в чем дело. В реакции, которую продемонстрировали сегодня утром все вышедшие издания. В офисе он пробежал их глазами, но ни одна не опубликовала какую-либо дополнительную информацию о деле Кадзи. Когда-то знакомый журналист рассказал ему, что сенсация впервые становится сенсацией после того, как другие издания напишут об этом. Таким образом, получается, что из статьи Накао, проигнорированной остальными изданиями, сенсации не вышло.

— Устраивает, — говорим.

В общем, ничего не оставалось, как спросить:

— Ну, вот и лады! А экземплярчик без виз, если хотите — можно от руки, только поаккуратней, — препроводите быстренько Григорий Давыдовичу, — это помощник был у Земченкова по ученой части, — пусть поколдует.

— Другие газеты ничего не написали, не так ли?

Накао злобно посмотрел на Уэмуру.

Вот. И стали нас с Оскариком причесывать. И не в четыре дня мы Земченкову расчеты на стол положили, а и четырех месяцев нам не хватило. Месропян, тот сразу сказал, что это не по его части, его другие вещи занимают. А Фоменко, Оскариков руководитель, так в нас вцепился, что пух и перья полетели. И нащупал он у нас, злодей, спасибо ему, слабину в математике. Топтались мы, топтались, только Лайманис выручил. Знаете его? Сунул он нас носом в узбекский ежегодник, дай бог памяти, года семьдесят восьмого или девятого. Старина! Но там примерно такое же преобразование рассматривалось, только не с теми граничными условиями. Очень нам помог Владик Рубашевич, его нам Григорий Давыдович сосватал. Он — Григорий Давыдович, конечно, — посмотрел на наши выкладки и сказал, помню: «Да-а. Это, мальчики, не термоядерный реактор. И даже не ядерный. Именно поэтому очень было бы хорошо. Но сыро. Очень сыро. И желявы полно». Он четыре вида человеческой деятельности различал: помимо нормальной еще «велю» — это когда командуют много, «желяву» — это когда желаемое вперед действительного вылезает, и «бебшик» — это когда, кроме суеты, вообще ничего нет. «Так вот, — говорит, — желявы у вас полно. Ну, это ничего. Есть тут у меня на примете один аспирант. Аскет. Вам в самый раз для комплекта. Если хотите, познакомлю». Это и был Владик. Он сейчас в Киншасе преподает. Доктор. Вот человек — танк! Не летает, но где пройдет, там воевать уже нечего. Если у меня в мозгу и были ребра, то он их сокрушил. «Вы, — говорит, — Александр Петрович, совершенно правы. Но не в этом вопросе…»

— Другие газеты не смогли проверить информацию. Время от времени такое случается, если новость серьезная.

Уэмура понимающе кивнул.

Что-то я, дорогие товарищи, стал мыслию растекаться. Бебшиком попахивает, а? Да и время позднее. Ну, чем кончилось, вы сами знаете. Встала против нас геофизика с экологией. Вы что же это, мол, электрончик раздели, зарядик черт-те во что превратили, употребили, а чем компенсировать будете? Ах, от Земли? Раз от Земли, два от Земли, а потом что? Положительный заряд планете сообщать задумали? Не пойдет. Нарушение природного равновесия. Космологическая проблема. Вот ее-то Махалайнен и решил. Казалось бы, проще простого. Он с протонов предложил снимать положительный заряд. Процесс дороже нашего раза в четыре, но без него никуда. Так мы втроем Нобелевскую премию и получали: Махалайнен, Оскарик и я. Помню, встретился я с Махалайненом в Хельсинки в первый раз. Я как-то привык, что мы все молодые поглядел на него и — как с разбегу в стенку! Семидесятилетний старец, брови серебряные, борода лопатой. «Здравствуйте, — говорит, — Александр Петрович, — а меня все Санькой звали, и я сам себя так звал, — очень рад с вами познакомиться. Давно желал, думал — не успею. И вот — успел. Рад, сердечно рад». А я стою и соображаю: «Что значит „успел — не успел“? Как это?» Потом понял, и в краску меня ударило. До этого я вообще не задумывался, может ли человек чего-то не успеть. А сейчас уже и сам подумываю; «Вот этого я не успею. Вот это вряд ли увижу. А то успею — только поднавалиться бы надо». И выходит, что очень многого я не успею, потому что, если по-настоящему дело делать, в нашей науке за всю жизнь больше ста метров и не замостить. Так-то, молодые люди. Ведь до запуска первой полноценной промышленной стоп-спин станции мощностью девятьсот мегаватт — уж так нам экология определила — не год прошел, не пять, а двадцать четыре года, как одна копеечка. И все двадцать четыре года крутились мы с этим делом, как белочки. И стоила эта работа не семь миллионов рублей на круг, как мы с Оскариком прикинули, не четырнадцать, как выдал нам Земченков для сбития спеси, а триста двадцать два миллиона шестьсот семьдесят тысяч карбованцев. И на что ушла каждая тысяча, я, Балаев, помню. Ох, как помню! А вот профессор Махалайнен красоточки нашей и не увидал. Не успел.

Похоже, это действительно так. Разумеется, другие журналисты выясняли у полиции и прокуратуры, правда ли то, о чем написала «Тоё». Оба органа расследования в один голос упорно отрицали это. Подумав, что оно к лучшему, журналисты решили молчать. Если окажется, что информация в статье «Тоё» ложная, то она так и повиснет в воздухе, и в таком случае они избегут ответственности.

Так что, молодые люди, вы мне не говорите: «Вот вам, Александр Петрович, вектор, вот вам сектор, вот вам эйнштейниан первого рода, вот второго. Дайте нам полтора миллиона, и через год будет у вас — это у меня, значит! Вон я какой царь Дадон! — антигравитация». Расчетики свои вы передайте Семену Григорьевичу. Если хотите, сразу. Размножьте, раздайте по отделам, готовьтесь. Как будете готовы, я внеочередной семинар назначу. Это я вам твердо обещаю.

Сенсация Накао по-любому велика. Однако… Уэмура был также уверен в том, что тот находится в затруднительном положении.

А пока, простите, дела. Надо тут с капитальными затратами поколдовать маленько да хоть часть писем разобрать. Вон их какая папка! Может, выдумаете машину, чтобы она письма разбирала за меня, а? Нет? Ну, то-то.

— Я могу сказать с уверенностью: все, что написано в статье, — правда. Со временем я докажу это.



Уэмура чувствовал отчаяние своего собеседника. Он видел, как расстроился Накао, услышав, что придется опять доказывать, что грандиозная новость, которую он сообщил всей стране, правдива.

Все будет нормально. Он не ошибся. Именно это Уэмура хотел сказать Накао.

«Соитиро-сан ездил в Синдзюку, да…» Так невольно проговорилась Симамура Ясуко, и эти ее слова подтверждают факт поездки Кадзи в Токио. Полиция и прокуратура вряд ли когда-нибудь признают и подделку протокола, и тайную сделку. Но если Кадзи изменит показания, все развалится. Это единственный способ доказать, что статья в «Тоё» — правда.

Это было и личной целью Уэмуры. Как адвокат он заставит задержанного сказать правду и разоблачит неслыханную ложь полиции и прокуратуры, которые, вступив в сговор, одурачили общественность.

Наверняка Кадзи, выполняя свой долг перед полицейским управлением, которому давно служил, согласился дать ложные показания. А полицейское управление, будучи уверенным в его преданности, даже и не думает о том, что он может изменить показания. Но Уэмура владеет информацией, о которой не знают ни те, кто занимается расследованием, ни средства массовой информации. К тому же у него есть стратегия. Опыт, который он получил во времена Роппонги, полные денег и соблазнов, научил его искусству находить слабое место, а затем атаковать.

Шансы на победу равные. Так оценил Уэмура.

— Прежде всего нужно, чтобы инспектор Кадзи рассказал правду.

В ответ на эти слова Накао несколько раз кивнул.

— Действительно, очень досадно… Ведь у нас, как бы нам ни хотелось, нет возможности встретиться с задержанными, которые сидят в изоляторе.

В такой завуалированной форме он выразил свои надежды на Уэмуру.

— Вы же тоже придете на встречу во второй половине дня?

— Конечно. Думаю, все соберутся. В глубине души все наверняка взволнованы…