Лорен Вайсбергер

У каждого своя цена

Ну и как это тебе — быть красавцем? Д. Леннои и П. Маккартни. Детка, да ты богач (1967)
1

Промелькнувшую тень я заметила краем глаза, но могу поклясться, что коричневая тварь, стрелой метнувшаяся по старенькому деревянному полу, — таракан. И не просто таракан, а самое здоровенное и жирное насекомое, какое мне доводилось видеть. Едва не задев мою босую ступню, он шмыгнул под книжный шкаф. Меня затрясло, но я прибегла к чакральному дыханию, которое целую неделю изучала в коммуне хиппи вместе с родителями. После нескольких сосредоточенных вдохов на слово «я» и выдохов на слово «спокойна» сердце забилось ровнее, и через несколько минут я уже была в состоянии предпринять необходимые меры.

Прежде всего, я вытащила Миллингтон, съежившуюся от страха, из ее убежища под диваном. Затем торопливо натянула кожаные ботфорты, распахнула входную дверь в надежде, что таракан выбежит сам, и принялась орошать все открытые поверхности крошечной двухкомнатной квартирки супермощным средством против насекомых подпольного производства. Надавив на кнопку, словно на спусковой крючок боевого автомата, я остервенело брызгала и брызгала жидкостью с едким запахом…

Через полчаса зазвонил телефон. На определителе высветился номер Пенелопы. Первой мыслью было не отвечать, но я тут же сообразила, что у меня появился шанс сбежать от таракана. Если, несмотря на дезинсекцию, страшилище выживет и снова примется кружить по гостиной, сбегу к Пенелопе или дяде Уиллу. Не зная планов дяди на вечер, я благоразумно не стала портить отношения и сняла трубку.

— Пен, на меня напал самый крупный таракан в Манхэттене. Что делать? — выпалила я в трубку.

— Бетт, у меня новость! — оглушила меня подруга, не обратив внимания на панику в моем голосе.

— Важнее, чем заражение паразитами?

— Эвери только что сделал мне предложение! — прокричала Пенелопа. — Мы обручились!

Проклятие… Всего два простых слова могут сделать счастливым одного человека и несчастным другого. К счастью, внутренний автопилот напомнил, что, мягко говоря, неуместно озвучивать мысли вроде: «Он тебя не стоит, Пен. С виду взрослый парень, в душе — избалованный щенок, не брезгующий выпивкой и наркотиками. Знает, что в подметки тебе не годится, и спешит надеть кольцо на палец, пока ты сама этого не поняла. Выйдешь за него замуж, через несколько лет Эвери бросит тебя ради молодой и горячей версии самого себя, а ты останешься с разбитым сердцем, и жизнь твоя будет сломана. Не делай этого! Не делай этого! Не делай этого!»

— Божжже мой! — завопила я с восторгом. — Поздравляю! Я так рада, ну так рада за вас обоих!

— О, Бетт, я знала, что ты обрадуешься. Едва могу говорить от волнения, все произошло так быстро!

«Это, по-твоему, быстро? — хмыкнула я. — Тоже мне неожиданность! Ты встречаешься с Эвери с девятнадцати лет, вы восемь лет вместе. Остается надеяться, на „мальчишнике“ в Вегасе он не подцепит герпес».

— Ну, рассказывай. Когда? Как? Какое кольцо? — заторопилась я, довольно правдоподобно играя роль лучшей подруги.

— Я не могу долго говорить, мы в «Плазе». Помнишь, Эвери настаивал, что заберет меня сегодня с работы? — Не дождавшись моего ответа, Пенелопа продолжала: — Приехал на своей машине, объяснил, что не нашел такси. Оказалось, его родители ждут нас на ужин, а до их дома ехать десять минут. Конечно, я немного рассердилась — Эвери даже не спросил, хочу ли я пойти к ним ужинать. Днем он говорил, что заказал места в «Пер се»1, а ты знаешь, как туда трудно попасть. Пьем мы аперитивы в библиотеке, и тут входят наши родители. Не успела я понять, что к чему, как Эвери опустился передо мной на колено.

— В присутствии родителей? Так он сделал тебе предложение при свидетелях? — В моем голосе прозвучал ужас, но я ничего не могла с собой поделать.

— Ну, вряд ли их можно назвать свидетелями, Бетт, это же наши родители. Эвери говорил такие чудесные слова о том, что мы бы никогда не встретились, если бы не папа с мамой, так что мы друг друга поняли. Да, и знаешь что? Эвери подарил мне два кольца!

— Как — два?

— Представляешь? В знак помолвки — старинное платиновое с безупречным круглым бриллиантом в шесть каратов, принадлежавшее когда-то его прапрабабушке и переходившее в семье из поколения в поколение, и очень милое трехкаратное колечко багетной огранки, гораздо более практичное.

— Что значит практичное?

— Ну, нельзя же, в самом деле, ходить по Нью-Йорку с шестикаратным булыжником на пальце. Мне идея показалась остроумной.

— Это два-то кольца?

— Бетт, не отвлекайся. Оттуда мы поехали в «Таверну Грэмерси», где отец отключил сотовый на все время ужина и произнес довольно милый тост, потом в Центральный парк кататься в повозках, а сейчас находимся в номере в «Плазе». Я просто не могла не позвонить и не рассказать обо всем!

Владимир Иванович Щербаков. Зеленый поезд

Надо же, какие изменения! Пенелопа, которая еще недавно считала покупку обручальных колец пустяком — дескать, они все равно одинаковые, — а три месяца назад при известии, что наша подруга по университету2 обручилась в ковбойском фургончике, назвала это пошлейшей вещью на свете! А теперь она сделала первый шаг на пути превращения в Cтэнфордскую невесту3. Может, я брюзга? Мне-то не удалось приблизиться к обручению, ближе регулярного чтения рубрики брачных объявлений в воскресной «Нью-Йорк тайме», больше известной как «Спортивная страничка одиноких девушек». Но это к делу не относится.

— Как я за тебя рада! Не терпится узнать подробности, но у тебя такой плотный график… Заканчивай болтать, ступай делать своего жениха счастливейшим из смертных. Жених, надо же… Чудно звучит…

— О, ему как раз позвонили с работы. Я уже устала повторять, чтобы закруглялся, — повысила голос Пенелопа, чтобы услышал Эвери, — но он никак не наговорится. Как ты провела вечер?

— А-а, еще одна выдающаяся пятница. Мы с Миллингтон прогулялись вдоль реки. Какая-то старушенция угостила ее печеньем, и Милли была на седьмом небе. Затем я вернулась домой и посмотрела, как швейцар убивает самое огромное насекомое в Западном полушарии. На ужин собиралась заказать вьетнамской еды, но вспомнила о соседе-вьетнамце, которого арестовали за то, что приготовил и съел собаку, и решила ограничиться разогретым рисом с бобами и окаменелой пастилой «Твиззлерс». Надеюсь, я не смахиваю на тетку из рекламного ролика о диете для похудания?

Пенелопа рассмеялась, не находя слов утешения. В трубке послышался писк, означавший, что ей звонят по второй линии.

Вокруг света, 1975, № 9, стр. 27 — 32. СТРОИТЕЛЯМ БАЙКАЛО-АМУРСКОЙ МАГИСТРАЛИ ПОСВЯЩАЕТСЯ Рисунки Е. Шукаева
— О, это Майкл. Нужно ему рассказать. Не возражаешь, если я подключу его к нам? — спросила подруга.



— Нет, конечно. С удовольствием послушаю его реакцию.

Будет, с кем поскорбеть о событии, когда Пенелопа отключится: Майкл тоже терпеть не может Эвери.

ПОЛЯР

Щелчок, короткая пауза, новый щелчок.

— Все здесь? — Пенелопа взвизгнула, что ей совершенно не свойственно. — Майкл? Бетт? Вы оба меня слышите?

Нырнув под облачное одеяло, наш самолет спланировал на крохотную площадку перед поляром. Только что под крылом были тундра и море, а над нами — скупые линии сполохов. Тундра в застругах, море в торосах, редкие маяки на прибрежных сопках, первые срубы поселка… Там кончалась дорога. У поляра — города под крышей — она начиналась.

Раньше Майкл, я и Пенелопа работали в «Ю-Би-Эс»4, но с тех пор, как он стал исполнительным директором (кстати, Майкл самый молодой из нас), мы видим его гораздо реже.

Нитка магистрали еще не отмечена светофорами, бегом сверкающих локомотивов, пока молчат струны ее стальных стрелок, и синие глаза фонарей еще не встречают вереницы вагонов у станционных околиц.

— Привет, девчонки, — послышался усталый голос Майкла.

Но кто знает, может быть, через месяц-два мы вернемся в поляр уже на поезде. Сегодня мы испытывали один из последних участков дороги. Самый южный участок почти готов. Размышляя об этом, мы выбираемся из самолета навстречу ветру и морозу. Снег покалывает щеки до самого порога нашего большого дома. Мы не опешим. Жаль расставаться с лиственницами и кедрами, с прозрачными березами, с оленьей тропой и первым неожиданным запахом талого снега. Мы ждем — пусть улетит самолет. Звука мотора не слышно — белокрылая машина так тихо унеслась в небо над зубчатым гребнем тайги, что кто-то пошутил:

— Майкл, знаешь что?! Я обручилась!

— …как зеленый поезд.

После небольшой паузы (как и я, Майкл не был приятно поражен), прозвучал правдоподобный энтузиазм, который он сыграл гораздо лучше меня.

— Пен, потрясающе! — заорал Майкл в телефон.

— А какой он, зеленый поезд? Может быть, это сказка? — спрашивает Лена Ругоева, и я запоминаю глаза ее — такими, как я вижу их в этот вечер: они у нее темные, прозрачные и чуть лукавые, а в глубине их, если всмотреться, можно открыть неожиданно сверкающий огонь радости.

Я мысленно взяла на заметку, что громкость голоса не может компенсировать недостаток искренней радости.

— Спасибо! — откликнулась Пенелопа. — Я знала, что вы с Бетт за меня обрадуетесь. Все произошло несколько часов назад, эмоции захлестывают…

Ахво Лиес, мечтатель и выдумщик из далекой Карелии, не моргнув глазом, отвечает:

— Ну, это точно надо отпраздновать, — громко заявил Майкл. — «Черная дверь», мы втроем и много-много порций чего-нибудь крепкого и дешевого.

— Я видел его, и мой отец тоже.

— Согласна, — подхватила я, радуясь возможности подбросить свои три гроша. — Непременно отметим.

— Ну и что же — зеленый?..

—Дорогой! — произнесла Пенелопа, отвернувшись от трубки и оставив без внимания наши планы напиться. — Ребята, Эвери закончил говорить по телефону и тянет у меня трубку за шнур. Эвери, перестань! Мне надо бежать, созвонимся позже. Бетт, увидимся завтра на работе. Всего вам самого-самого!

В трубке послышался щелчок. Майкл спросил:

— Когда как. Летом — зеленый. Зимой — голубой. Его не за цвет ведь так называют. Если поезду не нужен ни зеленый светофор, ни зеленая улица и если он может пробежать кое-где и по недостроенным дорогам, без стрелок, без путевых огней — ночью, днем ли, в пургу или в бурю, — спрашивается, как его назвать еще?..

— Ты слушаешь?

— Конечно. Ты мне позвонишь или я тебе? — Мы давно усвоили, что нельзя полностью полагаться на то, что третья линия отключена, и всегда предусмотрительно перезванивали по новой, чтобы всласть перемыть косточки товарищу, отключившемуся первым.

И Ахво начинает рассказ о зеленом поезде: как не однажды проносился он мимо, стремительный и почти невидимый, но он, Ахво, хорошо видел его и заметил даже людей в просветах окошек…

В трубке послышался искаженный интеркомом голос, и Майкл вздохнул:

— Проклятие, меня срочно вызывают. Не смогу сейчас говорить. Мы можем созвониться завтра?

Кто знает, может, и вправду легенда о зеленом поезде будет кочевать вместе с нами. Когда-нибудь ее услышит Чукотка, потом — Новосибирские острова, Северная Земля. И пусть горизонт скрывается за торосами, дорога все равно пройдет у Ледовитого океана. И мы будем возвращаться со смены вот так же, как сегодня, оставляя за плечами новые и новые километры магистрали…

— Конечно. Передай от меня привет Мегу. И вот еще что, Майкл, пожалуйста, не обручайся в ближайшее время. Этого мне уже не пережить.

Нас четырнадцать человек. Бригада. Перед нами распахиваются двери поляра.

Он засмеялся и, судя по шорохам, выключил бипер, который неистовствовал рядом с телефоном.

… Отъезд Лены был неожиданностью для всех. И в минуты неизбежного разговора во мне затеплилась слабая искра надежды: а вдруг она останется с нами? (Рано или поздно мы все вместе переберемся в Нижнеянск и дальше — туда тоже протянется дорога, так стоит ли спешить?)

— Об этом можешь не волноваться. Поговорим завтра. Кстати, Бетт, выше нос! Пусть Эвери один из худших парней, но Пенелопа на седьмом небе от счастья, а это главное, верно?

Повесив трубку, я несколько минут, не отрываясь, смотрела на телефон, потом с трудом протиснулась в окно в тщетной попытке полюбоваться успокаивающим пейзажем с рекой.

— Да, там сейчас трудно, — соглашается она, — но зато интересно.

Квартиру нельзя назвать просторной, но, к счастью, она принадлежит только мне. С тех пор, как Кэмерон съехал — два года назад, — я живу одна. И хотя комната длинная и такая узкая, что, если вытянуть ноги, упрешься в противоположную стену, дом расположен в Мюррей-Хилл, дощатый пол покоробился, а территорию заполонили тараканы, — важно, что я сама себе хозяйка в собственной отдельной квартире.

— А здесь?

В многоэтажном бетонном монстре, расположенном на пересечении Тридцать четвертой и Первой авеню (этакий бегемот с флигелями), обитает самая разношерстная публика: участник молодежной рок-группы, профессиональный игрок в сквош, второразрядная порнозвезда с постоянной клиентурой, соседка, раньше что-то значившая в реальном мире и молодежном объединении с одноименным названием, бывший средний американец и сотни, тысячи недавних выпускников университета, еще не отвыкших от жизни в общежитии. Из окна открывается панорама Ист-Ривер, если понятие «панорама реки» подразумевает строительный кран, пару мусорных баков, стену соседнего дома с множеством окон и кусочек реки шириной примерно три дюйма, который удавалось разглядеть вследствие непостижимого эффекта пространственных искажений. Вся эта роскошь принадлежала мне за ежемесячную квартплату, равную ренте пригородного дома на одну семью с четырьмя спальнями и двумя с половиной ванными.5.

— Тоже. Но поймите! — горячо восклицает она. — Многим хорошо работается на одном месте, другим… да что я говорю, разве вы этого не знаете?

Ворочаясь на диване, я обдумывала, как отнестись к свалившейся мне на голову новости. Вроде бы мне удалось изобразить восторг, ну а то, что не настоящий экстаз, так Пенелопа знает — я не из экстатических натур. Я даже спросила о кольце, вернее кольцах, и заверила, что очень рада за подругу. Конечно, я не смогла произнести что-нибудь неподдельно сердечное и значительное, но у Пенелопы голова кружилась от радости, она, скорее всего ничего не заметила. Итог: исполнение на твердую четверку с плюсом.

Отдышавшись, я выкурила сигарету, и меня немного отпустило. Я старалась убедить себя, что причина дурного настроения в том, что Пенелопа собралась замуж за засранца, а не в глубокой зависти, ведь у нее есть жених, а у меня не предвидится.

… У Лены ладони большие, теплые, движения всегда спокойные, плавные — разливает ли чай, собирает ли ягоды, устанавливает ли приборы на трассе в снег или дождь. А тут я с некоторым удивлением отметил про себя, что пальцы ее подрагивают, а голос стал чуть резким и порывистым — и это не вязалось с моими представлениями, сложившимися за полтора таежных года. Неужели она сомневается, что я смогу понять? И только я подумал это, как уловил нежданную перемену. Она точно прочла мои мысли, и руки ее стали прежними — спокойными, надежными, чуть медлительными.



Убедить себя не получалось. После ухода Кэмерона прошло два года, и хотя я прошла обычный круг свиданий «вслепую» — за бокалом вина и реже с полноценным ужином, за двадцать четыре месяца мне не встретился ни один мало-мальски привлекательный парень. Я решила, что проблема не во мне, и заставила Пенелопу это подтвердить, но теперь серьезно сомневалась в правомочности такого заявления.

— Странница вы, Лена, вот что. Подождали бы нас. Думаете, мне не хочется на север?.. В общем-то я завидую. Но мы догоним вас.

Я прикурила вторую сигарету от окурка первой, не обращая внимания на неодобрительный взгляд Миллингтон. Отвращение к себе опустилось на плечи, словно привычное одеяло. Ну почему, черт побери, не выразить искреннюю, неподдельную радость в один из лучших дней в жизни подруги? Каким неискренним и ненадежным должен быть человек, втайне надеющийся, что новость о чужой помолвке окажется недоразумением? Как можно не суметь правдоподобно изобразить восторг по поводу новости об обручении лишь по той причине, что ты сама вот-вот попадешь в официальную категорию «завистниц»?

— Конечно, догоните, — радуется Лена. — Я буду вас ждать. Примете меня?

Сняв трубку, я набрала номер телефона дяди Уилла в надежде получить хоть какое-нибудь подтверждение, что я не совсем пропащая. Будучи очень эмоциональным и острым на язык, Уилл, тем не менее, всегда терпеливо поддерживал меня. Дядя отозвался с едва уловимой медлительностью, вызванной джином с тоником. Я поведала Уиллу сокращенную и оттого менее болезненную историю чудовищного предательства Пенелопы.

Я вопросительно смотрю на нее.

— Ты, кажется, чувствуешь себя виноватой, потому что Пенелопа счастлива, а ты не очень рада за подругу.

— Ой, я не то сказала? Давайте считать, что я от вас и не ухожу, просто в командировку уезжаю, что ли.

— Вот именно.

— Что ж, дорогая, могло быть хуже. По крайней мере, несчастье Пенелопы не наполняет тебя восторгом и удовлетворением.

— Давайте так считать, — соглашаюсь я. — Скажите, что вы думаете о зеленом поезде?

— Что?

—Schadenfreude6. Ты же не извлекаешь эмоционального наслаждения или другой выгоды из ее несчастья?

Этот вопрос слетел с моих губ случайно, сам не знаю почему. На мгновенье, на одно лишь мгновенье, красивые пальцы Лениных рук словно потеряли точку опоры и метнулись вверх. Она опустила голову, а когда подняла ее, темные прозрачные глаза были по-прежнему спокойны, а жесты неторопливы.

— Пенелопа не несчастна, она в эйфории. Это я несчастна.

— Я пойду. Я зайду к вам попрощаться. — Она словно догадалась о том, что мой вопрос был случайным и вовсе не требовал ответа.

— Ты так считаешь? Знаешь, тебе не так уж и плохо. Ты, дорогая, хотя бы не собираешься замуж за паршивого испорченного сопляка, чьи природные таланты исчерпываются умением проматывать денежки родителей и выкуривать марихуану тоннами. Я прав?

— Да, конечно. Просто у меня ощущение, что все резко изменилось. Пенелопа — моя жизнь. И вдруг она выходит замуж… Я знала, рано или поздно это случится, но не думала, что так скоро.

…Еще на трассе мы настреляли кедровок. Промороженными насквозь птицами, точно палицами или дубинками, можно было бы вооружить целое племя. Зато нельма была свежая, она лишь уснула, эта огромная рыбина, пока летела с нами в самолете, и даже не успела по-настоящему остыть в холодильнике из-за своих сказочных размеров. Виновница прощального торжества раздобыла облепихового вина — стол был готов. Мы провожали ее по-таежному. нам и на трассе доводилось готовить кедровок на вертеле и варивать уху с тайменьими хвостами.

— Как тебе известно, брак — это буржуазный предрассудок, Бетт.

Память услужливо подсунула воспоминание о традиционных воскресных бранчах: Уилл, Саймон, ресторан «Эссекс», я и раздел «Стиль» в «Санди таймс», особенно «Спортивная страничка одиноких девушек». Не один год во время бранчей мы разбирали венчания по косточкам, всякий раз заканчивая сеанс злорадным хихиканьем, ибо творчески читали между строк.

ПРОГУЛКА

Уилл между тем продолжал:

— Почему, черт побери, все вы так стремитесь завязать длительные отношения и тем самым выхолостить индивидуальность человека? Посмотри на меня: шестьдесят шесть лет, никогда не был женат и абсолютно счастлив.

Синий цвет — предвестник северной весны. Синий снег, синий воздух, синее небо… Однажды вдруг все двинется и поплывет в бесконечную синь под гулкие звуки птичьих крыльев. Но ветер по-прежнему леденящий, а по ночам под ясными звездами потрескивает от жгучего мороза тайга.

— Ты гей, Уилл. Да и не в этом дело: ты, между прочим, носишь кольцо на безымянном пальце!

— Значит, ты считаешь, я женился бы на Саймоне, если б мог? Однополые браки, как в Сан-Франциско, не моя стихия. Не в этой жизни.

И вот мы идем в этот синеющий простор — Ахво и я.

— Вы с Саймоном жили вместе еще до моего рождения. Ты осознаешь, что вы фактически супруги?

Не видать бы мне самого первого дня весны, не слышать бы полуденного перезвона, не вдохнуть бы первого вешнего воздуха, если бы не Ахво. Это он научил меня внимательности. Теперь я знаю, у весны есть еще один спутник. Его можно назвать одним словом: движение. Если вдруг захотелось в дорогу, если факел зари вечерней был ярок, как никогда, а сон тревожен — значит, и пришла весна.

— Ответ отрицательный, детка. Каждый из нас волен уйти в любой момент, без утомительных юридических или эмоциональных сложностей, потому-то мы и остаемся вместе. Но довольно об этом: я не открою тебе ничего нового. Расскажи лучше, какое у Пенелопы кольцо.

Вот почему наши лыжи скользят все быстрее, и мы не устаем. Только на крутых подъемах ноги и руки как-то сами по себе замедляют движения, точно попав в невидимое силовое поле. Зеленоглазый Ахво оглядывается: не отстал ли я?

Хрустя остатками «твиззлерс», я описала кольца до мельчайших деталей. Дядя с удовольствием вникал в подробности. Затем я незаметно заснула на диване и проспала до трех утра, когда Миллингтон тявканьем заявила о своем желании спать в настоящей постели. Прихватив малышку, я поплелась в спальню, улеглась и накрыла голову подушкой, снова и снова убеждая себя, что все не так уж плохо. « Это еще не катастрофа, — повторяла я. — Не катастрофа… не катастрофа…»

— Вперед, Ахво! — кричу я. И становится вдруг смешно, потому что усталости я совсем не чувствую, но и идти быстрее не могу, не пускает упругость невидимого поля.

2

Насвистывая «Фиалку», Ахво взлетел на гребень сопки, где ветер соорудил метровую снежную стенку. Из-под нее выкатились живые комки — куропатки и рассекли воздух крыльями. Но прежде чем они поравнялись со мной, Ахво успел сорвать с плеча малокалиберку и, почти не целясь, выстрелить. Сбитая птица упала к моим ногам.

Мне, как всегда, «повезло». Празднование помолвки Пенелопа наметила на четверг — раз и навсегда установленный день ужина с дядей Уиллом и Саймоном. Ни одну из встреч отменить невозможно. Я стояла перед своей безобразной, послевоенной постройки, уходящей в небо многоэтажкой в Мюррей-Хилл, отчаянно пытаясь поймать машину, чтобы добраться до огромной дядиной двухуровневой квартиры на западе Центрального парка. Не час пик, не Рождество, не пересменка и не новый потоп, но поймать такси невозможно.

— Наш обед! — крикнул Ахво. — Теперь вперед!

Минут двадцать я свистела, орала, подпрыгивала на месте как умалишенная, пока, наконец, какой-то автомобиль не притормозил у обочины. В ответ на просьбу довезти в жилой квартал таксист буркнул: «Слишком плотное движение», — и машина тут же с визгом сорвалась с места и исчезла. Добравшись, в конце концов, куда надо, я оставила водителю в знак благодарности чаевые в половину стоимости поездки.

Мы выбрали место в узком распадке, залитом полуденным светом. Хрупкие ветки лиственниц полетели в огонь.

— Привет, Беттина, что-то у тебя несчастный вид. Все в порядке? — Джордж, старенький швейцар, знавший меня с детства, упорно произносил имечко, которое родители в свое время выбрали не иначе, как в состоянии помрачения ума. Я настаивала, чтобы люди называли меня Бетт, и большинство так и делали. Лишь родители и швейцар в доме Уилла (старый добряк, которому все сходило с рук) продолжали называть меня полным именем.

— Как обычно, ловила такси, Джордж, — вздохнула я, чмокнув его в щеку. — Как день прошел?

— Подожди, Валя, я сейчас…

— Не хуже, чем у денди, в точности как всегда, — отозвался Джордж без намека на сарказм. — Утром несколько минут видел солнце и счастлив до сих пор.

Ахво пробежал вверх по распадку, остановился, поворошил снег палкой, потом раскидал его руками Он, казалось, чувствовал, где прятались под настом стебельки, семена, ягоды, спрятанные в тонкие ледяные чехлы до теплых дней, до праздника летнего первоцветения. Он набрал горсть брусники. Ягоды были крупные, твердые, похожие на цветные камешки, но, когда я бросил их в горячий чай, они всплыли, и я уловил их потаенный аромат.

Меня чуть не стошнило, но я вспомнила, что Джорджу никогда не приходилось иметь дело с девизами дня.

Мы поднялись на плоскую безглавую сопку и вышли к магистрали — полотно тянулось по долине, под нашими тогами. Работы здесь были почти закончены, стояла воскресная тишина. Ни шороха. Пустынна и просторна была долина.

— Бетт! — услышала я голос Саймона из комнаты доставки корреспонденции, хитро спрятанной в коридоре. — Это ты, Бетти?

— Са-аймо-он, — пропела я, обрадовавшись впервые за несколько дней. — О, Са-а-а-а-аймо-о-о-о-о-он. — Я не стала говорить, что мне придется уйти, не дождавшись ужина.

— Поезд!

Саймон вышел из почтовой комнаты в белых теннисных шортах, с сумкой в виде ракетки, закинутой за широкую спину, и обнял меня так крепко, как ни один мужчина традиционной ориентации никогда не делал.

Я точно ждал восклицания Ахво. Пронеслось голубое облачко. Поезд?

Пропустить ужин у дяди было кощунством: помимо отличного времяпрепровождения, в четверг я получала большую часть мужского внимания, выпадавшего на мою долю за неделю, не считая бранчей.

Полоса дороги выбегала из-за пятнистого, коричневого с белым, склона. Тишина. И лишь взметнулся легкий вихрь и возникла светлая полоса на фоне предвечерних теней. Ни звука. Качнулся воздух от невидимого толчка. И еще дальше пронесся светлый луч, прочертив снега и камни молниеносным, почти неуловимым росчерком.

Каждое воскресенье я сопровождала Уилла, правившего бал, простите, бранч, в «Эссекс», на что сбегались смотреть представители масс-медиа и индустрии развлечений. Уилл славился сердечностью, юмором, радикальными политическими взглядами и стойкой ненавистью к картофелю. Жареное мясо с картошкой, картофель по-домашнему, жареный картофель по-французски, хорошо пропеченный картофель, картофель, запеченный в сыре или сухарях, картофель лионез — все было предано анафеме. Уилл придерживался диеты Аткинса7 еще до того, как Аткинс вошел в моду, и если он не ел картофель, то картофеля не ел никто.

— Зеленый поезд!

За тридцать лет совместной жизни Уилл и Саймон выработали ряд ритуалов. Они проводили отпуск только в четырех местах: Сен-Барте8 (хотя с недавних пор Уилл стал жаловаться, что Сен-Барте слишком «офранцузился»), Палм-Спрингс9, Бриджхэмптон10, а в выходные иногда — Ки-Уэст11.

Джин с тоником они признавали только из бокалов фирмы «Розенталь»12, каждый понедельник с семи до одиннадцати вечера проводили в ресторане «У Элейн» и каждый год устраивали рождественскую вечеринку, причем один надевал зеленую кашемировую водолазку, а другой — красную.

Я оборачиваюсь. Совсем рядом глаза Ахво, и в них я вдруг вижу отражение склона и стремительной ленты поезда. Быть может, мне показалось это? Но откуда тогда пришло видение серебристых вагонов, мелькающих как в калейдоскопе окон, испускающих мягкий зеленый свет? Может быть, человеческий глаз так устроен, что видимое им становится заметным и для других, как отражение, как мгновенная фотография… Или, еще вероятней, только у Ахво такие глаза. Поймать исчезающе малый миг, наверное, немногим дано, и уж, во всяком случае, не мне.

Уилл — ростом шесть футов три дюйма, с коротко стриженными серебристыми волосами, предпочитал свитера с замшевыми заплатами на локтях. Саймон — гибкий, мускулистый, ростом едва пять футов девять дюймов, с головы до ног одевался в лен независимо от времени года. «У геев, — говорил он, — карт-бланш презирать условности моды. Мы заслужили это право». Даже сейчас, только что с теннисного корта, он щеголял в белом льняном анораке.

Так вот он какой, зеленый поезд! Быстрый, как стрела, окна светятся даже днем, а рассмотреть его можно разве только как отражение в глазах человека с необычайно острым зрением.

— Как дела, красавица? Проходи, проходи, Уилл небось уже гадает, куда мы с тобой запропастились. А еще я знаю, новая девушка приготовила на ужин что-то фантастическое, — с безукоризненными манерами, Саймон снял с моего плеча туго набитую сумку, придержал дверцу лифта и нажал на кнопку.

— Ты видел поезд? — спросил Ахво, когда мы возвращались в поляр.

— Как игра? — спросила я, удивляясь, почему у шестидесятишестилетнего мужика фигура лучше, чем у молодого парня.

— О, ну ты же знаешь, как это бывает; старики носятся по корту за мячом, который им нипочем не отбить, и притворяются, что выполняют подачу не хуже Роддика13. Зрелище жалкое, но забавное.

Я понял подлинный смысл этого вопроса: речь шла о том, верю ли я теперь ему. Я кивнул, отвечая сразу и ему и себе: да, я знал теперь о зеленом поезде больше, чем из всех рассказов о нем.

Дверь в квартиру была приоткрыта, и оттуда доносилась перебранка Уилла с телевизором. В прошлом Уилл первым сообщал широкой аудитории сенсационные новости: о рецидиве у Лайзы Миннелли, об амурах РФК14 и прыжке Патти Хёрст15 от рядовой «богатенькой дочки» до культовой фигуры.

— Да, я видел зеленый поезд.

В политику от гламурных событий его толкнула «аморальность» демократов, дядя называл это «клинчем Клинтона». Сейчас, спустя несколько десятилетий, Уилл «подсел» на новости с политическим уклоном, слегка смахивающим на убеждения Аттилы, предводителя гуннов.



Гомосексуалист и праворадикал, Уилл, пожалуй, был единственным автором колонки о светской жизни и развлечениях, проживающим на Манхэттенском Вест-Сайде. Он не желал писать о развлечениях и светском обществе. Из двух телевизоров в дядином кабинете большой был всегда настроен на «Фокс ньюс».

Мы с Ахво соседи. Наши окна рядом. Трехдневная оттепель наполнила воздух запахом влажной хвои и свежестью. А окна, к счастью, открываются прямо в тайгу. Долог вечерний разговор.

— Наконец-то, — любил повторять дядюшка, — канал для моих единомышленников.

Саймон всякий раз возражал:

—..точно знаю, что такие приборы есть, а принцип известен с незапамятных времен, — Ахво рассказывает мне об усилителях света. Я тоже слышал про них, но Ахво, оказывается, даже работал с ними. Мысль его проста.

— Ну, еще бы, на Вест-Сайде пруд пруди геев с ультрарадикальными взглядами, пишущих в рубрику о сфере развлечений и светской тусовке, правда?

— Я буду в пятидесяти километрах от тебя, у самой дороги, и дам сигнал. У тебя будет прибор, ты увидишь поезд и сфотографируешь его, ведь прибор легко дополняется фотоаппаратом. Отсюда найдем скорость поезда, не говоря уж о том, что ты наконец окончательно убедишься во всем. Я напишу. Нам пришлют приборы.

Телевизор поменьше дядя переключал с Си-Эн-Эн на Главные новости Си-Эн-Эн, Си-СПЭН16 и Эм-Эс-Эн-Би-Эс17, которых Уилл именовал «разжигателями заговора либералов». Над этим телевизором висел написанный от руки плакат: «Знай своего врага».

По каналу Си-Эн-Эн Билл Хеммер интервьюировал Фрэнка Рича18 по поводу освещения недавних выборов в средствах массовой информации.

В другой раз по пути на работу мы размышляли: что же он такое — зеленый поезд? И почему он появляется на недостроенных дорогах, уж не мираж ли это, а если да, то наблюдатели из двух пунктов как раз и смогут убедиться в этом, ведь мираж нельзя «зарегистрировать» тем способом, о котором мы с Ахво говорили.

— Билл Хеммер — трусливый слюнтяй, манную кашку ему кушать! — прорычал Уилл, отставляя хрустальный бокал, и запустил в телевизор бельгийской туфлей.

— Привет, Уилл. — Я поставила сумку у стола.

Впрочем, мы отыскали с ним, кажется, тоненькую ниточку: поезд появляется почти всегда в безлюдных просторах тайги и тундры. И это не казалось нам случайностью. Тем, кто управлял движением зеленого поезда, нужны были два условия: огромные пространства и безлюдность.

— Из всех людей, достаточно подкованных для обсуждения политики страны, способных дать объяснения или подкинуть интересную мысль о том, как средства массовой информации повлияли или не повлияли на последние выборы, эти идиоты выбрали для интервью кого-то из «Нью-Йорк таймс»! Вся их стряпня воняет хуже, чем несвежий бифштекс! А я должен сидеть и выслушивать их мнение?

СОКРОВИЩА ЗВЕЗДНОГО НЕБА

— Отчего же, дядя Уилл, телевизор можно выключить. — Я подавила улыбку, когда дядя и не подумал отвести взгляд от экрана.

Мысленно я прикинула, через сколько минут дядя назовет «Нью-Йорк таймс» советскими «Известиями» или припомнит скандал с Джейсоном Блэром19 как еще одно доказательство того, что посредственная газетенка процветает, а заговор против честных трудолюбивых американцев набирает силу.

— Что, и пропустить упорное желание мистера Билла Хеммера скрыть упорное желание мистера Фрэнка Рича обойти тему, которую они, черт побери, обсуждают? Кроме шуток, Бетт, не забывай, что это именно та газета, где репортеры попросту выдумывают сюжеты, когда «горят» сроки сдачи статьи. — Дядя отпил глоток из бокала и с двух пультов одновременно выключил телевизоры, уложившись сегодня с обвинительной речью в пятнадцать секунд. Рекорд.

Как-то я смотрел фильм о космосе, где ракеты взмывали вверх так легко и свободно, как будто не было мучительно трудной космической прелюдии, долгих поисков, блистательных находок и трагических неудач. Корабли совершенствовались на глазах с той скоростью, с какой позволял кинематограф, и в заключение возникал неизбежный вопрос: а завтра?.. «Сокровища звездного неба» — так назывался фильм. К этим-то сокровищам как бы устремлялись корабли. Что же это за сокровища?

— Хватит на сегодня вздора. — Уилл обнял и чмокнул меня в щеку. — Выглядишь прекрасно, деточка, как всегда. Но неужели ты помрешь, надев на работу платье вместо бесформенного костюма?

Он довольно неуклюже перешел ко второй излюбленной теме — обсуждению моего образа жизни. Дядя Уилл на девять лет старше моей матери. Оба клянутся, что родились от одних родителей, но постичь эту игру природы решительно невозможно. Мать пришла в ужас, когда я нашла себе «корпоративную должность», где форма одежды и отдаленно не напоминала широкие балахоны и парусиновые тапочки на веревочной подошве, тогда как дядя считает проявлением трансвестизма постоянное ношение делового костюма вместо сногсшибательного платья от Валентино и прелестных босоножек с ремешками от Лубутена20.

С некоторым удивлением узнал я, что даже довольно близкие созвездия хранят тайны так ревностно, что и просто перечислить их пока трудно. Радиогалактики, магнитопеременные звезды, двойные пульсары, тройные и кратные звезды, скопления галактик… Почему неразлучны три светила Регула? И почему так схожи многие пульсары и радиогалактики? За этими вопросами следовали другие, их было бесконечно много, гораздо больше, чем слов в древних преданиях и мифах.

— Так принято в инвестиционных банках, чтоб ты знал.

— Уже догадался. Никогда не думал, что ты ввяжешься в банковское дело.

Размышляя об этом, я сделал для себя маленькое открытие. Антенна радиотелескопа подобна чаше, в которой мир отражается тем отчетливее, чем больше зеркало воды. Чем дальше друг от друга точки приема звездных сигналов, тем лучше. Иногда антенны расположены даже на разных континентах, а космические радиоголоса записываются на магнитную ленту, и потом все записи сравниваются. Межконтинентальные телескопы — самые точные. Но, может быть, всю поверхность Земли использовать для приема сигналов?.. Установить побольше антенн, объединить их в одну сеть? Почему бы нет?

Ну, вот опять.

— Почему ты так негативно настроен? Твои единомышленники просто обожают капитализм, — поддразнила я. — Республиканцы, конечно, не геи.

Просмотрев книги по астрономии, мы с Ахво пришли к выводу такая всеобщая сеть ненамного полезней одного или двух межконтинентальных радиотелескопов. Все зависит от предельного расстояния: чем больше расстояние между антеннами, тем лучше и точней работает прибор, тем ясней слышны звездные сигналы, и раз уж многие объекты вселенной испускают радиоволны — тем полней общая картина.

Дядя пристально посмотрел на меня с дивана.

Антенны на ракетах — вот к чему можно было бы стремиться. Целое созвездие исследовательских ракет, летящих на таких расстояниях друг от друга, что пеленгация едва слышимых источников была бы идеальной. И уж конечно, карта неба стала бы гораздо подробней. Пока же космические корабли и радиотелескопы существовали отдельно, и мы с Ахво могли лишь помечтать о том времени, когда они будут объединены. Проект был мой, но Ахво его тут же усовершенствовал:

— Метко. Очень метко. Я ничего не имею против банков, детка, и тебе это известно. Прекрасная респектабельная карьера. Предпочитаю видеть тебя банковским клерком, чем за какой-нибудь кретинской работенкой типа «хиппи-диппи-спасем-мир», которую стали бы рекомендовать твои родители. Но ты слишком молода, чтобы похоронить себя в унылых стенах. Ты должна веселиться, знакомиться с новыми людьми, наслаждаться молодостью, свободой от брачных уз и Нью-Йорком, а не сидеть безвылазно в банковском отделении частных вкладов. Чем бы ты хотела заниматься?

Дядя частенько задавал этот вопрос, и я еще ни разу не придумала достойного или хотя бы сносного ответа. Одно время, еще учась в школе, я собиралась вступить в «Корпус мира». Кроме шуток! Родители искренне полагали, что это естественный шаг после получения аттестата. Я и не подозревала, что у меня есть выбор, — отец и мать говорили о «Корпусе мира» как о необходимой двухлетней подготовке практически к любой профессии. Но я поступила в Эмори21 и познакомилась с Пенелопой. Принадлежа к двум абсолютно разным мирам, мы в лучших традициях избитых сюжетов немедленно полюбили друг друга. Пенелопе нравилось, что я не могла перечислить по памяти все частные школы Манхэттена и понятия не имела о Винограднике Марты22, а мне, естественно, пришлось по душе, что она все это знает.

— Зачем же корабли? Установить антенны на разных планетах — вот и все. Действительно, зачем ракеты? Планеты — отличные опорные пункты для наблюдения.

В рождественские каникулы мы были неразлучны, и в конце первого года обучения я рассталась с любимыми футболками «с мертвецами»23, с удовольствием ходила на баскетбольные матчи и вечеринки с пивом, вступила в футбольную лигу, где числились и парни, и девушки, и общалась с людьми, которые не заплетали волосы в дреды, а приняв ванну, не использовали оставшуюся воду для чего-нибудь еще и не душились маслом пачулей.

…Поляр уже спал, а мне захотелось помечтать, и я попытался представить необычную эстафету: корабли несли на себе антенные зеркала, они стремились как можно дальше доставить их — к звездам, к далеким планетам, обращающимся вокруг звезд. И оставляли их там, точно эстафетные палочки, чтобы потом другие корабли, гораздо более мощные, быть может, пронесли их еще дальше. Я приближаюсь к главному в наших рассуждениях (должен признаться, что нам помогли и видеотелефонные консультации специалистов одного из сибирских исследовательских центров).

Я не стала в классе выскочкой, которая всегда немного иначе «пахнет» и слишком много знает о Редвудсе24.

Носила джинсы-футболки как другие (не озаботившись проверить, соблюдаются ли права рабочих, которые их пошили), ела гамбургеры, пила пиво и великолепно себя чувствовала.

Чем дальше смогли бы проникать наши корабли, тем больше мы узнали бы о сокровищах звездного неба. Невидимая, но реальная граница познания, стартовав с Земли еще в древности, расширялась бы, охватывая все новые миры. Но это была, если только так можно сказать, геоцентрическая система изучения вселенной.

Четыре года у меня была компания друзей со схожими взглядами, временами — бойфренд, и никто из них не был связан с «Корпусом мира». Поэтому, когда в студгородке появились представители крупных корпораций, козырявшие большими зарплатами, подписывая бонусы, и предлагавшие оплатить перелет в Нью-Йорк на собеседование, я заинтересовалась их предложением. Почти все мои школьные друзья нашли аналогичную работу, ибо вплотную столкнулись с вопросом, как в двадцать два года оплачивать квартиру на Манхэттене.

Непостижимо, как быстро пролетело время… Целых пять лет канули в черную дыру обучающих программ, квартальных отчетов и годовых бонусов, едва оставляя время осознать, как я ненавижу то, чем занимаюсь с утра до вечера. И не утешало даже то, что я неплохой специалист. Уилл изрек, что племянница живет неправильно, интуитивно это почувствовал, но я была слишком ленива и труслива, чтобы все бросить и начать жизнь сначала.

Почему бы не предположить, что такие исследования уже начаты, но совсем в другом районе Галактики? Автоматические корабли уже стартовали, первые антенны уже доставлены на расширяющееся кольцо межзвездных радиотелескопов. И на Землю тоже. На первых порах исследователи будут соблюдать известную осторожность, особенно на обитаемых планетах (ведь последствия любого вмешательства, влияния, на первый взгляд даже положительного, оценить практически невозможно). Значит, и на Земле они будут следовать этому правилу. Они постараются использовать и наши достижения: ведь им нужны платформы для перемещения антенн, положение которых выверено с точностью до метров. Железнодорожное полотно — идеальная опора для подвижного радиотелескопа.

— Чем я хочу заниматься? Как, черт побери, мне отвечать на такой вопрос? — поинтересовалась я.

— А как ты можешь не ответить? Если в ближайшее время не изменишь свою жизнь, однажды утром проснешься сорокалетней вице-президентшей банка — и путь назад отрезан. В банковском деле ничего плохого нет, просто это не для тебя. Ты должна общаться с людьми. Должна хоть иногда смеяться. Ты должна писать. И конечно, одеваться получше.

Так мы придумали зеленый поезд.

Я не стала говорить дяде, что подумываю о работе в благотворительной организации: чего доброго, пустится в рассуждения о провале своей кампании по антипромыванию мозгов и отрыванию племянницы от родителей и весь вечер просидит за столом мрачнее тучи. Черт меня однажды дернул заикнуться о намерении сходить на собеседование в Международную федерацию планирования семьи. Дядя тогда съязвил, что эта невероятно благородная идея вернет меня в мир, как он выразился, Великих Немытых.

Но ранним утром, когда я умылся, оделся, открыл окно и увидел сумрачные деревья в серой полумгле, тусклое предрассветное свечение и уловил дыхание холодной земли, наша выдумка показалась нереальной и неправдоподобной. И все-таки хотелось поверить в нее. Я нажал клавишу телевизора, по выпуклому серебристому пузырю пробежали изогнутые линии, сжались в жгут, который задрожал, как пучок струн, и пропал. Еще две клавиши: «ПОЛЯР» и «БИБЛИОТЕКА»… Возникло знакомое лицо.

Беседа проходила как обычно: сначала обсудили мою несуществующую личную жизнь («Дорогая, ты слишком молода и слишком красива, чтобы работа стала твоей единственной любовью»), затем я выслушала стенания Уилла насчет последнего выпуска газетной колонки («Моя ли вина, что Манхэттен стал настолько необразованным, что люди не желают больше слышать правду об избранных ими чиновниках?»). Коснувшись моего давно забытого политического активизма, мы вновь вернулись к теме всех времен — жалкому состоянию моего гардероба («Мешковатые брюки — неудачный наряд для свидания, дорогая»).

— Библиотека. Говорите…

Не успел дядя начать небольшое эссе о выгодных перспективах предприятия «Каждой женщине — по костюму от „Шанель“», как в дверь постучала горничная сказать, что обед готов. Захватив бокалы, мы прошли в столовую.

— Плодотворный день? — спросил Саймон, приветственно целуя Уилла в щеку.

— Что-нибудь по радиоастрономии…

Он успел принять душ и сейчас стоял с бокалом шампанского в руке, облаченный в льняной костюм свободного покроя а-ля Хеф25.

— Принципы, история, применение?



— Конечно, нет. — Уилл отставил джин с тоником и налил еще два бокала шампанского. Один бокал дядя вручил мне. — Срок сдачи сегодня в полночь, с какой же стати мне садиться писать эту чертовщину до десяти вечера? Что празднуем?

— Фильм. Обо всем сразу.

Я набросилась на салат с горгонцолой, радуясь возможности съесть то, что не продается на уличных лотках, и сделала хороший глоток шампанского. Найдись способ ужинать здесь каждый вечер, не вызывая у близких плохо скрываемой жалости, я бы ввела это в обычай. Но даже у меня хватало достоинства сознавать, что ужинать у одних и тех же людей, чаще, чем один раз в неделю — даже у родного дяди с его любовником — крайне унизительно.

Экран залился голубым сиянием, словно олицетворял вспышку энергии телевизионного робота.

— А что, обязательно нужен праздник, чтобы выпить шампанского? — возразил Саймон, накладывая себе несколько ломтей нарезанного бифштекса, который шеф-повар приготовил в качестве основного блюда. — Мне показалось, будет приятно для разнообразия. Бетт, какие у тебя планы на остаток вечера?

— Праздновать помолвку Пенелопы. Вообще-то мне скоро уходить. Вечеринку организовали мамаши Эвери и Пенелопы, прежде, чем детки смогли возразить. По крайней мере, в каком-то клубе в Челси, не где-нибудь в Верхнем Ист-Сайде. Похоже, родительницы пошли на уступки, чтобы дать детям возможность повеселиться.

— Название клуба? — спросил Уилл, хотя вряд ли знал такого рода заведения, если там не было сумрачного зала, обшитого деревом и наполненного ароматным сигарным дымом.

С высоты птичьего полета открылись ущелья и каньоны, перегороженные парусами антенн. Высоко в горах, на фоне острых пиков сверкали их чаши, смотрящие поверх снегов. На склонах зеленых холмов змеилась паутина антенн. Планета была основательно радиофицирована, и этот второй, звездный, этап радиофикации только начинался. Вместе с телескопами-гигантами еще выслушивали эфир первенцы радиоразведки — двадцатиметровый Серпуховской, стометровый американский, Крымский, Пуэрто-Риканский, Большой австралийский…

— Пенелопа говорила, но я не помню. Начинается вроде на букву «б». Вот. — Я достала из сумки рваный клочок бумаги. — Двадцать седьмая улица, между Десятой и Одиннадцатой. Называется…

— «Бунгало-восемь»! — воскликнули они одновременно.

Еще одна клавиша: «КОНСУЛЬТАНТ»…

— Откуда вы знаете?

— Деточка, этот клуб не сходит с «Шестой страницы»26. Можно подумать, его владелец — Ричард Джонсон27.

— Действуют ли межпланетные радиотелескопы?

— Я где-то читала, что клуб переделан из настоящих бунгало отеля «Беверли-Хиллз» и что обслуживание там хорошее. Всего лишь ночной клуб, однако, в статье упоминался консьерж, выполняющий любые причуды клиентов, от заказа эксклюзивного суши до вызова вертолета. Есть заведения, которые держатся на пике моды несколько месяцев, а затем исчезают, но все соглашаются, что «Бунгало-восемь» — это надолго.

— Нет.

— Полагаю, времяпрепровождение в «Черной двери» в качестве вечерней вылазки не очень оживит мою светскую жизнь. — Я отодвинула тарелку. — Вы будете очень возражать, если сегодня я отчалю пораньше? Пенелопа хотела видеть меня до того, как в клубе соберется орда друзей Эвери и ее семейка.

— Есть ли проекты?

— Беги, Бетт, беги28.

Не забудь подкрасить губы и беги. И нас не обидит неприятное обстоятельство, если ты найдешь себе шикарного молодого джентльмена, — заявил Саймон, словно кругом гуляли стада роскошных, приятных во всех отношениях молодых людей, с нетерпением ожидающих, чтобы я вошла в их жизнь.

— Да. Первый проект: Земля — Луна; второй: Марс — Земля — Луна.

— Могут ли другие цивилизации использовать Землю для установки радиотелескопов?

— Или лучше того, шикарного молодого ублюдка на одну ночку, — подмигнул Уилл, и едва ли он шутил.

— Не исключено… (Молчание.) Вряд ли: велик уровень радиопомех.

— Вы — самые лучшие. — Я поцеловала каждого в щеку и подхватила пальто и сумку. — Не испытываете угрызений совести, торгуя единственной племянницей?

— Можно ли связать феномен зеленого поезда с исследованием космоса?

— Абсолютно никаких, — заявил Уилл, а Саймон торжественно кивнул:

— Ступай, будь умницей и, Бога ради, оттянись, как следует!

— Нет данных… (Длительная пауза.) Феномен зеленого поезда неизвестен… Вопрос не по теме.

У входа в «Бунгало» оказалась толпа в три квартала шириной и в квартал длиной, и если бы не вечеринка Пенелопы, я, ей-богу, попросила бы таксиста проехать мимо. Однако пришлось широко улыбнуться и с независимым видом пройтись вдоль очереди в сорок человек к входу, где с клипбордом в руке стоял огромный детина в костюме и с миниатюрным радиотелефоном секретной службы в ухе.

— Здравствуйте, я — Бетт, иду на вечеринку Пенелопы, — бросила я, рассматривая очередь и никого не узнавая.

«ОСТАНКИ МАМОНТА НАЙДЕНЫ…»

Охранник посмотрел на меня абсолютно равнодушно.

Мы идем на лыжах по только что выпавшему снегу, мягкому и легкому, а с лиственниц беззвучно слетают их новые белые шапки, и голоса звучат тише и глуше. Нас четверо — Ахво, я, Глеб Киселев, следопыт из Русского Устья, потомок землепроходцев и якутских охотников, прирожденный строитель и путешественник, исколесивший Крайний Север вдоль и поперек, и Дмитрий Василевский, кинооператор и ученый (это он прислал усилители света, а потом и сам прилетел в поляр, чтобы сделать фильм). Можно ли встретить на Севере людей, которые бы не любили его? Вряд ли. Мне эта земля кажется гигантским естественным заповедником: выпуклы и величавы ее реки, быстры ветры, пространны и медлительны зимние ночи и летние дни.

— Рад познакомиться, Пенелопа. Если займете очередь, как другие, попадете в клуб, как только, так сразу.

Если бы мне сказали: тебе сегодня посчастливится, но ты должен выбрать — встретиться ли тебе с мамонтом, с настоящим мамонтом, шерсть которого рыжа, уши лохматы я бивни желты, торчат из промороженного глинистого обрыва, или с зеленым поездом, который ты, впрочем, уже видел, — я бы, пожалуй, ответил не сразу. Глеб-то уж наверняка выбрал бы мамонта, Ахво — поезд, Дмитрий…

— Нет, вы не поняли, здесь вечеринка Пенелопы, а я — ее подруга. Она просила меня прийти пораньше, поэтому будет намного лучше, если вы пропустите меня сейчас.

— Угу, потрясающе. Слушайте, отойдите и… — Он плотнее прижал наушник и некоторое время внимательно слушал, кивая и рассматривая очередь, хвост которой уже загибался за угол.

— Что бы ты выбрал, Дмитрий, — крикнул я, — мамонта или поезд?

— Отлично, господа, — объявил он, и при звуке его голоса в толпе минимально одетых потенциальных гостей мгновенно установилась тишина. — Наш клуб заполнен до предела, установленного службой пожарной охраны Нью-Йорка. Мы станем пропускать вас по мере того, как гости будут выходить, так что или устраивайтесь поудобнее, или приходите позже.

Он даже не переспросил, сразу понял.

Раздались стоны. Так, первый вариант не сработал. Охранник явно не просекал ситуацию.

— Простите, сэр!

— Мамонта.

Охранник взглянул на меня уже с явным раздражением, но я не унималась:

— Почему?

— Тут, конечно, много народу, но это вечеринка по случаю помолвки моей подруги, и она меня очень ждет. Знай Вы ее мамочку, поняли бы, что мне действительно необходимо попасть в клуб.

— Очень интересно. Слушайте, может, вам невдомек, о чем я только что говорил, но сейчас я никого не могу пропустить. Мы нарушим нормы противопожарной безопасности, а нам это совершенно не нужно, тем более, сегодня. Станьте в очередь. Я впущу вас, как только смогу, договорились?

— Сам не видел и с очевидцами незнаком. Так… Чучела, картинки. Встретить настоящего зверя — все равно что машину времени изобрести, а ты — поезд…

Думаю, он пытался смягчить ситуацию, но меня так и подмывало заставить его, что называется, потерять лицо (признаюсь, красивое). Охранник казался смутно знакомым. Не знаю, где я могла его видеть. Линялая зеленая футболка была достаточно тесной, подчеркивая, что он способен удержать людей на улице, если пожелает, но широкие потертые джинсы, мешком висящие на заднице… он явно не принимает свою должность всерьез. Невольно засмотревшись, я пришла к выводу, что у него лучшие волосы, какие мне доводилось видеть у мужчин, — темные, густые и раздражающе блестящие. Охранник натянул серый вельветовый пиджак и стал еще симпатичнее.

«Вот и Дмитрий влюблен в Север, — думал я. — Камера, усилители изображения — это все не то… Может быть, он и в самом деле пошел с нами только затем, чтобы набрести на мамонта или хотя бы на медведя, на сохатого, на лешего?..»

Удержавшись от супернаглого замечания, какой удачей должна быть подобная должность для того, кто наверняка и школу не закончил, я покорно поплелась в конец очереди. Все попытки дозвониться Пенелопе и Эвери заканчивались выслушиванием автоответчика, держиморда у дверей пропускал в клуб по два человека с интервалом в десять минут, в результате я проторчала в очереди почти час. Я обдумывала способы унизить или как-то иначе навредить мерзкому вышибале, когда из клуба вышел Майкл с подружкой. Отойдя от входа на несколько шагов, они закурили.

…Сначала мы думали остановиться у разъезда, хотя у нас были палатки. Потом подумали и решили: нет, не стоит этого делать, ведь не видел же зеленого поезда дежурный по разъезду (а он уже месяц тут жил) — чем же мы лучше… Мы вышли к дороге южнее разъезда. Ахво и Глеб пошли к югу, как было условлено, мы с Дмитрием остановились и разбили палатку. У нас было три дня. Кто-то из нас всегда дежурил у рации.

— Майкл! — заорала я, сознавая, какой жалкой выгляжу, но, не придавая этому значения. — Майкл, Мегу, я здесь!

Те оглядели очередь и заметили меня, что не было слишком трудно — я кричала и подпрыгивала, забыв о чувстве собственного достоинства. Они помахали мне руками, и я побежала к ним.

Дмитрий относился скептически к нашей затее, и я плохо понимал, зачем он приехал. На третий день, когда рация ожила, Дмитрий первым бросился к приборам, значит, он тоже ждал, просто не баловал себя надеждой.

— Мне необходимо войти. Я стою у дверей чертовой забегаловки уже целую вечность, а этот шкаф с пустыми антресолями меня не пропускает. Пенелопа будет в ярости!

Заранее было условлено: слово «поезд» не должно выйти в эфир, как и все относящееся к железной дороге, ведь, судя по всему, речь шла о тайне, которую кто-то ревностно хранил. Значит, тайным же должен быть и условный сигнал, когда Ахво и Глеб заметят поезд. Они остановились в двадцати километрах от нас. За час до сигнала Ахво говорил с нами, это была проверка рации. Шел последний день, и мы уж было разуверились в успехе. Через полчаса Дмитрий развел костер и стал готовить обед — в этот день он дежурил. Еще через пятнадцать минут рация ожила, но это был не сигнал. Ахво сказал. «Вижу людей», и через минуту. «Люди исчезли». Я спросил, что это значит. Он ответил: «Будьте готовы!» И вот прозвучал сигнал: «Найдены останки мамонта». Эта условная фраза была повторена дважды, значит, и Глеб и Ахво видели поезд.

— Привет, Бетт, мы тоже очень рады тебя видеть. — Майкл нагнулся, чтобы поцеловать меня в щеку.

— Прости. — Я обняла сначала его, затем Мегу, учившуюся в мединституте миловидную японку, с которой Майкл теперь жил в одной квартире. — Как поживаете, ребята? Как вам удалось выкроить время для вечеринки?

Как только я услышал их, пустил секундомер. Мне казалось, что пройдет от шести до двенадцати минут, пока зеленый поезд поравняется с нами. На всякий случай Дмитрий тут же бросил котелок, чайник, консервы и немедленно установил камеру. Механизм сработал не сразу, от мороза, наверное. Но потеряны были всего несколько секунд, и поезд не мог опередить нас. Я наблюдал полотно через объектив усилителя изображений, потому что никак не рассчитывал обнаружить что-нибудь невооруженным глазом. Рядом были приготовлены два фотоаппарата — и тоже с оптическими усилителями, один аппарат — мой, другой — Дмитрия. Когда истекала шестая минута, я вдруг нечаянно нажал спуск своего фотоаппарата. Дмитрий услышал щелчок и обернулся ко мне. Я растерялся, на одно лишь мгновение, и оторвал глаза от прибора. Кажется, я начал объяснять Дмитрию, что мой аппарат случайно сработал, и он с явным неодобрением слушал меня. В ту же минуту легкое облачко снежной пыли взвилось над полотном и быстро пролетело вдоль него. Дунул ветерок, снежинки медленно опускались на мое лицо. «Смотри!» — крикнул я. Но было поздно. Или, быть может, слишком рано? Я припал к окуляру и замер на несколько минут. Стрелка секундомера много раз обошла круг, и у меня стали мерзнуть щеки. «Хватит! — сказал я. — Если облачко и было поездом, то мы уже знаем его скорость — сто девяносто километров в час, а если нет, то оставь камеру, и пойдем пить чай, а то замерзнем»

— Такое бывает раз в полгода, — улыбнулась Мегу и схватила за руку Майкла. — Совпадение графиков: двадцать четыре часа я не на вызовах, а он не на работе.

Когда совсем стемнело, мы подложили в костер дров, пламя поднялось чадящими языками, потом сникло, открыв переливающиеся розовые каменья углей под теплой подушкой воздуха. В небе проступили звезды. Желтые огни кропили нас легкими искрами, и мы уж было задремали, как вдруг два знакомых голоса прогремели в лад над костром Ахво и Глеб приблизили лица к теплу и свету, иней на их шапках засеребрился и растаял. Мы торопливо собрались и двинулись в поляр.

— И вы пришли сюда? Да вы что, чокнутые? Мегу, ты просто чудо! Майкл, ты хоть понимаешь, какое сокровище тебе досталось?

На рассвете я забежал к Василевскому. Он работал с кинолентой и попросту отмахнулся от меня, как от назойливой мухи. Пришли Глеб и Ахво. Трое — уже сила. Дмитрий оглядел нас, сказал спокойно:

— Конечно, понимаю, — отозвался тот, с обожанием глядя на Мегу. — Пенелопа меня убьет, если мы не покажемся ей на глаза, но, боюсь, нам пора. Мне надо быть на работе через… посмотрим… о, уже через четыре часа, а Мегу надеялась в кои-то веки проспать шесть часов без перерыва, так что пора отчаливать. О, кажется, люди заходят…

— Лента испорчена, засвечена. Ни одного кадра не вытянуть. Вот сейчас, на ваших глазах, сделал последнюю попытку. И с пленкой из аппарата то же самое.