Он шагал по улице, а я считал шаги, которые оставались и тонули за его спиной в лужицах на асфальте и те, которые еще разделяли нас.
– Вперёд! – махнул рукой Девенпорт.
Он шагал, как бывало, легко и быстро, и ему оставалось пройти немного по соседней улице, свернуть налево и выйти на нашу улицу — всего метров триста, не больше. Но он свернул раньше — он так ходил когда-то; даже в пятидесятом я сам еще бегал в школу тем же путем, через проходной двор. Я помог ему, показал дорогу без тупиков, короткую дорогу к дому, — ведь я знаю там каждый камень, каждую ямку.
Пролезли в дыру, цепляясь за её углы, зашагали дальше, вдыхая сырой и тёплый воздух, наполненный не слишком приятными ароматами. Миновали ещё одну переборку, за ней ещё три, остановились по знаку полковника, увидев впереди слабое розовато-фиолетовое свечение.
– Посмотри, что там, – велел Девенпорт лейтенанту.
Он вошел во двор и направился к нашему подъезду — маленькая темная фигурка со свертком или чемоданчиком в руке. Он торопился. Я хотел получше рассмотреть его и не смог. Потому что от далеких фонарей вдруг пошли во все стороны желтые влажные лучи и ничего не стало видно, кроме этих лучей…Дверь подъезда скрипит так громко, как будто хочет закричать. Быстрые шаги на лестнице кажутся нескончаемыми. Он поднимается… один этаж, еще один… еще. У меня холодеют виски, я встаю, чтобы открыть ему дверь. Как долго он не приходил! Но ведь он знает все. Он прошел огни и воды. И если не приходил, значит, так было нужно.
– Минуту, Гленн, – остановил его запыхавшийся Форестер. – Мы прошли около ста метров, впереди операционный зал Буфера…
Звонят.
– Чего?
Рвется какая-то невидимая ниточка. Нужно открыть дверь отцу — и трудно поднять руку, трудно шевельнуться. Случилось что-то непоправимое. Я цепляюсь ногой за провод — в моем усилителе гаснут лампы. Исчезли розоватые блики на стене. Из полураскрытого окна дохнуло сырым холодом от застывших на небе туч — выпуклых, неподвижных.
– Не важно, мы можем нарваться на «защиту от дурака».
Бегу к двери. Щелкаю замком. У порога стоит точильщик ножей, я успеваю заметить, как гаснут его глаза под широким влажным шрамом на месте бровей.
– Что вы мелете, Генри?! Русские же прошли?
– И они могли нарваться.
— Извините, — с трудом выговаривает он. — Я хотел спросить, не нужно ли вам поточить ножи?
– Отлично, плакать не будем, особенно если они ликвидированы все до единого. Или добьём тех, кто остался в живых, и захватим весь этот ваш Буфер.
– Это невозможно.
– Почему?
Тень в круге
– Буфер не является центром управления сдвигом частоты хронолиний, он представляет собой искусственный организм, включающий эффекторы сброса, антенны, интерфейс и тому подобное.
Фантастическая повесть в письмах
– Какие ещё эффекторы?
Письмо первое
– Трубы, по одной из которых мы и поднимаемся в операционный зал, а по сути – в мозг организма, в матрицу активного поля.
– Чёрт бы побрал вашу терминологию! Чего вы хотите?
Небо светлело, и лучи коснулись снегов, разбросав желтые угли по сугробам. И далеко, за лесами и полями, готовился к отлету межзвездный снаряд. Теперь Эрто, пожалуй, не поспел бы к старту. Путь его пролегал теперь в иных измерениях, где гармония космических пустот уступала место ритмам холмов и перелесков, мерной текучести земных ветров…
– Подождать.
– Чего?!
Я начинаю письмо строчками из рассказа, который Вам очень хорошо знаком. Герои его — зеленые человечки. Верите ли Вы в странных, неуловимых пришельцев? Если да, то не противоречит ли это невыдуманной гармонии космических пустот и подлинным фактам?
– Если матрица спонтанно активируется… может произойти сдвиг частоты хронолинии…
– Что вы опять выдумали?
Когда-то европейцы высадились на Азорских островах, затерянных посреди Атлантики, на полпути между Европой и Америкой. И что же? На самом западном острове этого необитаемого архипелага они обнаружили древнее каменное изваяние: великан-всадник простирал руку через океан, туда, где находилась Америка. Быть может, эта история в числе других ведет нас в незапамятное время, когда контакты с пришельцами были обычны? Не вспомнить ли, кстати, атлантов и Атлантиду, Шамбалу, Беловодье и Лемурию?
– Не стоит рисковать, Гленн, русская отмычка идёт впереди, пусть она и примет удар на себя.
ИРИНА ЛАТЫШЕВА.
– Какая ещё русская отмычка?
Письмо второе
– Их команда играет роль отмычки местной автоматики, пусть идут, не надо им мешать, не надо их ликвидировать.
– А-а… – сообразил Девенпорт, – это правильно. Боб, на цыпочках, вперёд! Дойдём до того места, что светится, и обсудим ситуацию.
Уверен, что в бесконечной Вселенной найдутся и обитаемые миры. Об этом говорил еще Джордано Бруно, за что осужден святой инквизицией и сожжен на костре. Зеленые человечки — ироническое имя пришельцев, оно в ходу у скептиков. Не знаю, как вели бы себя последние, окажись они вдруг в прошлом, во времена Бруно. Не исключено, что они помогли бы инквизиторам подкладывать дрова в костер.
Отряд устремился вслед за дюжим лейтенантом.
Об исторических параллелях. Я знаком, к примеру, с ученым, который доказал, что в Приднепровье во втором тысячелетии до нашей эры говорили примерно на том же языке, что и в Этрурии. Славянские имена богов, оказывается, древнее, чем можно вообразить. Но для меня это отнюдь не свидетельство палеоконтактов. Просто этруски переселились на Апеннинский полуостров после Троянской войны и принесли туда с собой праславянскую культуру Триполья. Нет пока доказательств существования и общей колыбели многих языков и племен — Атлантиды. Бронзоволикие, светлоглазые, почти двухметрового роста атланты, скорее всего, потомки кроманьонцев, расселившихся по всей Европе, а не космических пришельцев. Будут найдены когда-нибудь и предки кроманьонцев, занимающих сейчас несколько обособленное, отграниченное снизу место на верхней ступени эволюции.
АВТОР ЗАИНТЕРЕСОВАВШЕГО ВАС РАССКАЗА.
Антарктида, станция «Южный полюс»
Письмо третье
2 января, полдень
Благодарю за письмо. Не знаю, вправе ли я говорить с Вами о том, что меня волнует (сомнения эти, бесспорно, могут кому-нибудь показаться не заслуживающими внимания), но позвольте все же узнать: как отнеслись бы Вы к терпящим бедствие на чужой планете?
Появление самолёта с «большой земли» – всегда событие для полярников, но этот новейший Ил-86, загруженный под завязку, да ещё в сопровождении двух Су-35С, встречали с особым нетерпением.
ИРИНА.
Доставил он много чего.
Во-первых, взвод арктического спецназа – почти полсотни молодых крепких ребят в белых морозоустойчивых спецкостюмах, вооружённых по последнему слову техники.
Письмо четвертое
Во-вторых, комплекс для радиоэлектронной борьбы «Красуха-5», который этот же взвод и установил в первую очередь в сотне метров от станции, рядом с гидрометеорологическим узлом.
Если когда-нибудь мне представится возможность помочь терпящим бедствие, я немедленно это сделаю. Но о чем речь? Мы еще не достигли других планет, и вряд ли приходится рассчитывать на это в ближайшее время. (Автоматические корабли и космические станции не в счет.) Кто именно и где попал в беду?
ВЛАДИМИР.
В-третьих, были выгружены десять контейнеров с разборными жилыми модулями для размещения личного состава подразделения, кухня, электрогенератор и антенна дальней связи, позволявшая держать контакт с военными кораблями в радиусе тысячи километров даже при отсутствии спутников.
Письмо пятое
И в-четвёртых, на станцию был доставлен ещё один подводный робот класса «Глазастик», сборку и спуск которого начали подчинённые Пименову инженеры и техники экспедиции.
Как оказалось, у военных, которыми командовал молодой капитан Суренцов, был в наличии и мощный лазер для резки льдов, но они передавать его начальству станции не стали. На вопрос Пименова: зачем привезли лазер? – блондин Суренцов ответил:
Меня не устраивает Ваш ответ. Разве Вы не догадались, что именно хотела я сказать? Вы же фантаст. Потому я и обратилась к Вам, что мне трудно найти человека, готового понять меня. И теперь, когда нужно проявить хоть немного смелости, Вы пасуете. Разумеется, попал в сложную ситуацию не земной корабль (призовите на помощь рассуждения о множественности обитаемых миров!). Представьте себе обычную, в общем, ситуацию. Пятеро инопланетян изучали Землю. Трое находились на окололунной орбите вместе с кораблем. Двое спускались на Землю на десантном боте (так, кажется, называются малые исследовательские суда). Были собраны гербарии, коллекции, сняты копии книг и видовых фильмов. Бот приземлялся много раз, но чаще в труднодоступных районах — в горах, пустынях, на безжизненных островах. Разумеется, случалось это и в обитаемых районах, но бот тотчас уходил в отдаленные укрытия, оставив инопланетян. В последнем десанте участвовал всего один инопланетянин — из-за недомогания второго десантника. И вот этот инопланетянин остался один в районе Туле, на западном побережье Гренландии, потому что бот был сбит. Для меня остается загадкой, почему не сработала гравизащита, мгновенно уводящая боевую ракету с курса. По несчастью, бот был принят за разведывательный самолет без опознавательных знаков.
– Командование приказало – мы взяли. Возможно, будем расширять шахту.
ИРИНА.
Перед обедом Пименова вызвал в штабной домик пилот «Глазастика».
– Есть подозрения, – сказал он, – что «Краб» находится в «коровьем вымени» под Колонной.
Письмо шестое
– Почему вы так решили? – мрачно поинтересовался Михаил Павлович.
– Во-первых, ил под этим выступом взбаламучен и в нём видны воронки, которых раньше не было.
Ирина, меня, признаться, весьма озадачило Ваше письмо. Быть может, Вы решили написать фантастический рассказ и в столь необычной форме делитесь со мной замыслом? Как все это понимать?
– Произошёл какой-то естественный оползень.
ВЛАДИМИР.
– Нет никаких предпосылок для такого оползня, если только там ничего не взорвалось, А звуковики, между прочим, засекли скачки давления, похожие на взрывные волны.
Письмо седьмое
– На борту «Краба» не было взрывчатки.
Неужели эта простенькая история вызывает у Вас недоумение? Хорошо же. Я высылаю фото десантного бота. Можете обратиться к специалистам: они подтвердят, что снимок подлинный.
– Зато она могла быть на борту «Мистика».
ИРИНА.
Пименов задумался, всматриваясь в мерцающую картину дна под Колонной на экране связи с «Глазастиком».
Письмо восьмое
– Допустим, американцы что-то взорвали. Куда они подевались потом? Не могли же они подорвать себя. И куда девался «Краб»?
Получил фото. Благодарю Вас. Чем я могу быть полезен уцелевшему десантнику? И еще: каким образом у Вас оказалось фото? И вообще, при чем тут Вы? Извините за резкость, но шутка Ваша, если только это шутка, мне все же непонятна. ВЛАДИМИР.
– Я же говорю – батиплав проскочил внутрь этого выступа. – Аксёнов вывел на экран «коровье вымя». – Видите линию, пересекающую всю скалу? Вам она ничего не напоминает?
Письмо девятое
Михаил Павлович поёрзал перед экраном, пристальнее вглядываясь в светящийся выступ.
Вы спрашиваете, при чем тут я? Но потрудились ли Вы показать снимок эксперту? Если нет, прошу это сделать. Собственно, только после этого нужно было бы объяснить Вам, при чем тут я. Но я сделаю это сейчас, несколько опережая события. Десантник, который остался в одиночестве на гренландском побережье — женщина. Еще точнее — это я.
– Щель?
– Скорее молния на ширинке.
ИРИНА.
Начальник станции покачал головой.
Письмо десятое
– Ну и воображение у вас, Анатолий Борисович.
Экспертиза, к сожалению, подтвердила подлинность снимка, так что я поставлен перед необходимостью получить от Вас новые доказательства достоверности происшедшего, не говоря уже о Вашем личном участии в этой предполагаемой экспедиции.
– Но ведь похоже?
ВЛАДИМИР.
– Допустим, это и в самом деле молния… гм-гм, на ширинке… зачем она здесь?
Письмо одиннадцатое
– Да для того чтобы открывать и закрывать шлюз! Я уверен, что «вымя» – впускной шлюз в трубопроводную систему Купола, который внезапно открылся и заглотил «Краб»!
– Заглотил… не слишком ли просто?
Представляю себе, что получилось бы, если бы я обратилась к человеку менее осведомленному. Это похоже на известную притчу (сборник притч погиб, к сожалению, вместе со многими другими материалами нашей экспедиции). Что делать в моем положении? Вы и представить себе не можете, какие неожиданности подстерегали меня, когда я тайком пробиралась к ближайшему порту, чтобы оказаться, наконец, на борту норвежского траулера. Не буду описывать своих злоключений. В конце концов меня подобрали туристы-лыжники, и началась моя новая жизнь — под чужим именем, естественно. Так я оказалась в Мурманске, потом — в Петрозаводске. Во время своих странствий я искала человека, который мог бы мне поверить. Выбор пал на Вас. Случайность? Возможно. Я вызвала Вас на откровенность своим первым письмом. Теперь я убедилась, что диалог утомителен, нелегок. И почему это люди, увлеченные какой-то идеей, часто проходят мимо ее воплощения, даже не узнавая родное детище. Вам нужны новые доказательства? Пусть будет так. Высылаю конверт с гибким листом. На листе или, лучше сказать, в листе смонтированы преобразователь и приемопередатчик для связи с окололунным кораблем. Там, на дальней орбите, они еще ничего не знают о судьбе очередного десанта. Прошло лишь два месяца по вашему календарю, а программа рассчитана на пять. Вы сами сделаете то, что должна сделать я: дадите им знать о происшедшем. Вы должны достать долгоиграющую пластинку с записью сонаты ми-минор Корелли. Включите проигрыватель, поставьте пластинку и, держа за уголок лист, который я выслала, прочитайте вслух мое третье письмо к Вам, начиная со слов: \"Пятеро инопланетян изучали Землю…\" Музыка, звуки служат нам для передачи модулированных сообщений в пространстве. Кроме того, музыка не вызывает помех коротковолновикам. Но будьте уверены: самые чувствительные в Солнечной системе приемники настроены на сонату Корелли. Вы тотчас получите ответ, точнее, знак, что передача принята на борту. Тем самым Вы поможете мне: до сих пор я не смогла достать пластинки с записью Корелли.
– А другого объяснения нет, Михал Палыч. Не мог «Краб» никуда отсюда уплыть, а раз не отвечает уже полдня…
– Может, его сбили американцы? И он утонул в иле?
ИРИНА.
– Я сорок раз прошёлся над Куполом и столько же над этими его щупальцами, ни малейших следов «Краба». Если бы он утонул, всё равно остались бы следы. Виден же разбившийся американский робот. Кстати, датчики «Глазастика» отметили рост температуры труб. Внутри явно начался какой-то процесс.
Письмо двенадцатое
Пименов включил рацию:
Я сделал все, о чем Вы просили меня. Когда зазвучала соната, я прочитал третье Ваше письмо. Как только я произнес фразу о самолете, гибкий пластиковый лист засветился мягким, как будто солнечным светом, хотя на улице был темный спокойный октябрьский вечер. А настольная лампа вдруг погасла на мгновение. Где-то во мне, в тайниках моего сознания прозвучало: \"Спасибо за помощь!\" Слова эти сопровождались музыкальной фразой из Корелли. Если это не ответ, то что это? Может быть, Вы объясните?.. Голос был женский, низкий, бархатный.
– Кирилл Григорьевич, зайди в штаб.
ВЛАДИМИР.
Полковник появился через несколько минут, впустил в домик клуб морозного воздуха.
– Холодает, однако, уже под минус двадцать. Что случилось, Михаил Павлович?
Письмо тринадцатое
– Анатолий Борисович считает, что «Краб» занесло в «коровье вымя» под Колонной.
Имя женщины, которая Вам ответила, — Танати. На корабле нас было двое. Теперь, когда Вы как будто убедились в правдивости моих писем, прошу выслать мне диск с записью, если Вас это не затруднит.
Кряжистый посланец «конторы» подсел к пилоту.
ИРИНА-РЭА.
– Основания?
Письмо четырнадцатое
Аксёнов повторил свои доводы.
– Логично, – согласился Кирилл Григорьевич. – Но как вы объясните исчезновение американцев?
Ирина, одна деталь противоречит самому духу событий, о которых Вы рассказываете. Я имею в виду контакт между цивилизациями. По-видимому, он состоялся? Но если так, почему мы с Вами это допустили? Контакт — это музыка разума, это новые диковинные корабли на стапелях, затем — в сверкающем от звезд пространстве, затем — на новых неведомых землях-планетах. Это событие необыкновенное, ко многому обязывающее обе стороны. Легче всего изобразить встречу братьев по разуму в кино или повести, следуя традициям. Написано об этом немало, но кто поручится, что в книгах отыщется хоть одна правдоподобная ситуация, предвосхищающая события?
– Они попались точно так же, как наши парни.
– То есть вы хотите сказать, что и «Мистик» внутри шлюза?
Высылаю Вам запись музыки Корелли. Постоянно думаю о том вечере, когда она звучала так обещающе.
– Скорее да, чем нет.
ВЛАДИМИР.
– В таком случае всё это сооружение – Купол вместе с его трубами – находится в рабочем состоянии? Иначе механизм шлюза не сработал бы. Так?
– Наверно.
Письмо пятнадцатое
– Почему же шлюз не проглотил «Глазастик», который крутился вокруг него несколько суток?
Спасибо за сонату Корелли. Теперь я могу поддерживать связь с кораблем. Утрачены собранные материалы, и я не знаю, как их теперь восстановить.
– Потому что Купол включился недавно. – Аксёнов подумал и добавил: – Сработала его система контроля обстановки.
Кирилл Григорьевич покивал, размышляя.
Вы спрашиваете относительно возможности контактов. Контакты непозволительны, если они охватывают сразу широкий круг людей. Многое тогда изменяется, и нет никакой решительно возможности вернуть события в исходную точку и начать все снова. Представьте, что подобный факт стал всеобщим достоянием. Мгновенно придет в действие механизм, который связан с социальным расслоением во многих странах и с другими известными Вам явлениями. Начнется борьба за контакты, за использование их в своих целях. Это изменит ход развития, эффект в конечном счете получится отрицательным. Как это ни странно, но контакты — не панацея от бед.
– Логично… очень даже логично. Михаил Павлович, давайте-ка связь с Москвой, доложу куда следует. Похоже, у нас назревают интересные события. К концу дня мы опустим в шахту второго робота, у него видеосистема поновее, но пока он доберётся до цели, пройдёт время. Пусть наверху подскажут решение.
Контакты личные, например наша с Вами переписка, допустимы. Иногда они желательны. Во всяком случае, Ваши письма я жду с нетерпением. Расскажите о себе.
Пименов пересел к узлу связи.
РЭА.
Письмо шестнадцатое
Озеро Восток. Купол
Если Вас интересуют гербарии и коллекции, я мог бы связаться с моим другом, который работает в Томском ботаническом саду. Нетрудно написать в Киев, в Ташкент, что касается Главного ботанического, то это как раз проще всего, ведь я почти коренной москвич. С этого \"почти\" я начинаю рассказ о себе, в надежде, что и Вы напишете несколько слов, которые будут для меня бесценным подарком (не забывайте о моей профессии).
2 января
Я не помню отца, да и не могу его помнить: осталось лишь несколько пожелтевших фотографий, которые моя мать, затем тетка хранили как зеницу ока. Родился я перед самой войной, в дальневосточном городе. Помню снежные метели, сугробы, долгие зимние вечера, а весной — аквамариновую бухту моего детства, где даже в апреле еще плавали льдины, а рядом с ними то тут то там появлялись нерпы, охотившиеся за рыбой. Над бухтой бродили цветные облака — розовые, жемчужные, коричневые, синие. Нигде позже таких облаков я не видел. И с весны до осени особенный смолистый запах доносили ветры с гор, где на каштаново-серебристых под солнцем каменных горбах зеленел кедровый стланик.
Зал был огромен! Казалось, он уходит в бесконечность, полный световых бликов, зеркальных отражений, текучих призрачных струй и сложных, прозрачных геометрических форм.
Помню трудный месяц, когда мать не хотела мне говорить об отце. Запомнилось ее лицо, я и теперь вижу ее такой, какой она была тогда. Наконец я узнал: отец погиб в боях под Харьковом.
Первым в зал вошёл Вербов, держа палец на спусковом крючке автомата. Окунулся в эфемерные искажения непонятных световых полотнищ, постоял несколько мгновений и попятился назад.
Вскоре я потерял мать. После войны мы перебрались с теткой моей в Москву, к родственникам. Затем — школа на Рабочей улице, новые друзья, голубятни близ Андроникова монастыря, катанье с крутого холма на санях.
Порой вдруг вспоминается широкая лента Амура, горящие дома на его берегу, товарные вагоны нашего поезда, безнадежно застрявшие в тупике ввиду боевых действий против Квантунской армии. В августе сорок пятого, когда мы перебирались в Москву, было жарко, солнечно. Много западнее, под Челябинском, дым от заводских труб висел пеленой, маревом, солнце было горячим и красным. Я впервые в жизни держал в руке стакан молока и боялся притронуться к нему губами. А в жарком багряном зареве над городом шар солнца опускался и горел, как уголь в паровозной топке.
Мир съёжился до размеров тоннеля, перекрытого с одной стороны световой вуалью. Шесть пар глаз из-под очков кислородных масок с одинаковым интересом уставились на него.
Позднее я прочел письмо отца к матери и многое пережил заново. Отец мой сибиряк, участвовал в гражданской войне; окончил рабфак, потом технологический факультет. Мать говорила, что выглядел он всегда молодцом и, когда началась война с Германией, он ушел на фронт добровольцем, несмотря на возраст. Впрочем, мне так и не удалось установить, сколько лет тогда было отцу: два сохранившихся документа — брачное свидетельство и старая курортная книжка — расходятся в этом. По-видимому, ему было уже пятьдесят; первый из документов определенно указывает на этот возраст.
– Феерия! – хрипло выговорил он, обалдевший от бесшумного верчения «привидений». – Калейдоскоп!
ВЛАДИМИР.
– Краевая зона матрицы, – проговорил Дрёмов. – Слой пространственных искажений. Матрица активирована, хотя, по идее, должна была находиться в спящем режиме.
Письмо семнадцатое
– Можно, я посмотрю? – нетерпеливо шагнул вперёд Пальковский.
– Нет, – вдруг продемонстрировала командный тон Вершинина. – Вы слишком увлекающийся человек, Андрон Рифгатович. Дальше пойдут профессионалы.
– Но я независимый эксперт…
– Я сказала – нет!
Вербов внимательно посмотрел на девушку, вспомнил фразу героя из рассказа Джека Лондона «Рождённая в ночи»: «Она была Та, Которой Следует Повиноваться». Взял её под локоть, отвёл в сторонку.
– Разреши пару вопросов?
– Повежливей, майор, – нахмурилась Инга.
– Не до сантиментов, полковник.
– Хорошо, один вопрос.
– Ты знала?
– Что именно?
– Я чувствовал, что потребуется два вопроса. Ты знала, что мы встретим в Куполе? Ещё до прорыва внутрь?
– С чего ты взял?
– Если скажу – чую, поверишь?
Вершинина оглядела лицо собеседника, полускрытое маской.
– Мне дали кое-какую секретную информацию… хотя я не знала точно, на что мы нарвёмся.
– Дрёмов из вашей епархии?
– В каком смысле?
– Он не сотрудник ФСБ?
Вы как будто читаете мысли на расстоянии. Это удивительно. Я-то думала, что это удается только мне. Ваш рассказ так заинтересовал меня, что я хочу услышать продолжение. До этого письма я по какой-то неуловимой ассоциации думала как раз о Вашем отце. Вскрываю конверт — и что же? Как будто по мысленной моей просьбе слова вдруг складываются в строки, по которым удается проследить судьбу человека.
– Нет.
– Но его намёки на предков-гиперборейцев весьма убедительны.
Сибирь я видела на выпуклом селенировом стекле нашего корабля, зато всю разом. Огромный лесистый край, завораживающий своими просторами и светлыми лентами рек. Маленькая подробность: тайга из космоса кажется чаще всего коричневатой, но вовсе не синей и не зеленой, как об этом пишут. Это нетрудно исправить и в Ваших рассказах. То же, впрочем, относится к тропическим лесам. Только пустыня не меняет своего цвета, и с огромной высоты выглядит она точно так же неприглядно, как и вблизи. Но космические снимки получают с помощью светофильтров, и цвет в конце концов восстанавливается, что ввело в заблуждение не только Вас.
– Для меня они явились откровением.
РЭА.
– Он явно знает больше. Что за секретную информацию ты получила? Колись, полковник. Я должен знать, к чему готовиться. Мы на липушке висим, если откровенно.
Инга оглянулась на переминавшуюся с ноги на ногу команду.
Письмо восемнадцатое
– Это не база нацистов…
– Я уже понял, Андрон Рифгатович «лапшу вешает», да и Виктор Степанович отрицает принадлежность Купола к базе нацистов. Я верю, что мы наткнулись на сооружение древних антарктов… или атлантов, хрен их разберёт.
Мне предстоит ответить на Ваш вопрос, и, сев за письмо, я раздумывал, как это лучше сделать. Потом решил: буду рассказывать так, как я рассказывал бы своему другу. Итак, об отце. Зимой двадцатого года красноармейцы без единого выстрела овладели Красноярском. Белые сдались, армия Колчака по существу была разгромлена. Позже отборный корпус генерала Каппеля, отступая с боями, пройдет по байкальскому льду навстречу японцам, оккупировавшим Забайкалье. Но Тридцатой дивизии, преследовавшей белых, еще предстоят бои с белочехами, операции в долине Селенги, бои близ монгольской границы.
– В «конторе» полагают, что это один из уцелевших генераторов сдвига полюсов. Тебе должны были дать материал об экзотических материях типа войны Атлантиды и Гипербореи десять-двенадцать тысяч лет назад.
– Читал.
Сохранилось фото: дом в Иркутске, перед ним — группа красноармейцев. Дом украшен плакатами, рядом с домом самодельная трибуна и мастерски сделанная из снега фигура бойца с винтовкой. Мой отец стоит во втором ряду. Мать особенно берегла фотокарточку, и теперь она открывает мой альбом. Именно недалеко от Красноярска начинается боевой путь отца: он вступил добровольцем в Тридцатую дивизию и прошел с ней путь до низовьев Селенги. Второе фото моего альбома запечатлело Гусиноозерский дацан, резиденцию ламы-ахая, главы буддистов в России. Мой отец стоит у трофейного \"мерседеса\". Рядом красноармейцы. Поездка к ламе была необходима, чтобы получить разрешение ловить рыбу и охотиться. Коренное население этих мест — буряты считали и рыбу и птиц неприкосновенными. Запасы продовольствия в Тридцатой дивизии подходили к концу, и комдив Грязнов отрядил два \"фиата\", два \"мерседеса\", взятые у колчаковцев, для дипломатической миссии в Гусиноозерский дацан, где находился трехэтажный дворец ламы. Здание дворца было украшено двумя золотыми оленями с колесом между ними и казалось величественным и грозным. Позже я встречал репродукцию этой фотографии в какой-то книге. Миссия Грязнова принесла успех: лама объявил верующим, что запрет на ловлю рыбы и отстрел дроф не распространяется на красноармейцев. Думаю, что трофейные машины и кавалькада всадников произвели на ламу впечатление.
– Так вот эксперты нашего спецотдела верят, что во время войны упомянутых цивилизаций был приведён в действие механизм сдвига, который повернул не только магнитную ось, но и опрокинул, так сказать, ось вращения Земли. В результате погибли обе цивилизации.
– И Купол, по расчётам ваших экспертов, является генератором поворота полюсов?
Позже отец был ранен на монгольской границе. В то время район этот был опасным: белоказаки то и дело совершали настоящие разбойничьи экспедиции.
– Одним из генераторов. Виктор Степанович прав, второй лежит под Северным Ледовитым океаном, в Арктике.
Я не знаю, почему буддистам запрещено ловить рыбу и стрелять птиц, но предполагаю, что это как-то связано с их убеждением, что душа человека после смерти переселяется в другое существо. Значит, убить птицу — почти то же, что убить человека. Если у Вас было время познакомиться с жизнью и учением Будды, то Вы не могли не обратить внимание еще на одну деталь: краеугольный камень учения — это отрицание богов. Будда был атеистом, причем самым убежденным, но по прошествии нескольких сот лет он по иронии судьбы сам был провозглашен богом и его учение извращено невежественными последователями.
– Но Дрёмов утверждает, что Купол – это какой-то интерфейс машины времени.
ВЛАДИМИР.
Вершинина сморщилась.
– К сожалению, я не ясновидец. Может быть, он знает больше. В конце концов, он обещал рассказать всё.
Письмо девятнадцатое
– А если не расскажет?
– Сами проверим.
– Надо было рассказать мне раньше.
Злой рок преследует экспедиции на Вашу планету. Экспедиций было уже три. Первая исчезла бесследно. Мы можем только гадать, что произошло. Вероятней всего, следы ее когда-нибудь отыщутся на дне морском. Но трагедия произошла так давно, что мы редко вспоминаем о ней. Зато второй полет остался у нас в памяти. Мы достоверно знаем, что тогда случилось. Столкновение с метеором из роя кометы Галлея (который несколько опережает саму комету) вывело из строя приборы. Затем последовала неудачная попытка приземлиться в районе невысоких гор, покрытых тайгой. Но расчет, проведенный вручную, дал недостоверные результаты. В атмосфере произошло изменение траектории корабля, которое можно назвать одним словом рикошет. Удар о плотные слои воздуха был так силен, что обшивка перегрелась. Раскаленное тело, лишенное управления, рыскало над тайгой, все еще пытаясь приземлиться в безлюдном районе. К этому времени в живых остался только один член экипажа. Он принял единственно правильное решение: катапультироваться. Парашют опустил его в районе Подкаменной Тунгуски. С ним вместе была выброшена рация и автомат записи данных. Думаю, нам повезло: одно сообщение с Земли все же поступило к нам. Затем аппаратура записи и передачи данных отказала, спасшийся член экипажа оказался в тайге, и ему ничего другого не оставалось, как перейти к выполнению последнего варианта. Что такое последний вариант? В нашем понимании это приспособление к местным условиям, использование подручных средств и среды обитания для спасения жизни. И одновременно — сокрытие случившегося. Никто не должен был подозревать о присутствии на Земле инопланетянина. Нужно было стать таким, как все, стать человеком Земли. Это не так уж трудно сделать, ведь мы внешне такие же, как вы.
– И что бы ты сделал?
Почему я пишу Вам об этом? Да потому, что не оставила надежды найти того человека. Ведь он, вероятно, жив. Прошло, правда, более семидесяти лет с тех пор, но был он тогда юн и здоров настолько, насколько это позволял парадокс хода времени в быстродвижущихся замкнутых системах. К тому же стареем мы медленно. Да, наша экспедиция предполагала провести поиск, но теперь из-за потери бота это неосуществимо. И только я еще на что-то надеюсь. Вы можете задуматься: почему именно я? И вряд ли найдете правильный ответ. Скажу прямо: этот член экипажа мой отец. Я не помню его, мне не было и года, когда он улетел вместе со второй экспедицией, но у матери остались фото… И я полюбила его. Мать рассказывала о нем, потом я много раз слышала его имя, до сих пор живы его друзья. Прошло двадцать лет, и я стала участницей третьей экспедиции. Наши судьбы в чем-то схожи между собой: Вы потеряли отца и я его потеряла. Теперь Вы лучше поймете меня.
Вербов подумал.
РЭА.
Письмо двадцатое
– Остался бы на «Грозном». Кстати, ваши начальники не предусмотрели запасного варианта нашего возвращения? Или об этом мы должны позаботиться сами?
Рэа, из Вашего письма следует, что корабль приземлился незадолго до того, как мимо нашей планеты должна была пройти комета Галлея. Место падения и время соответствуют так называемому тунгусскому диву. Вы об этом, вероятно, знаете. В тайге и сейчас еще сохранились следы. Падение сверкающего шара изменило ландшафт на сотнях квадратных километров. Напоминаю Вам об этом для того, чтобы уяснить важную деталь. Экспедиция Томского университета исследовала район катастрофы. Предполагалось, что торф, образовавшийся из мха, должен законсервировать атомы космического вещества, принесенного шаром из неведомых далей. Атомы этого вещества должны войти в состав органических молекул мхов. Оказалось, что торф сохранил атомы изотопов водорода и углерода, принесенные неизвестным объектом, и состав этих изотопов соответствует кометному веществу. Значит, это была небольшая комета. Вывод не подлежит сомнению. Вы же пишете о корабле.
Глаза Инги похолодели.
– Майор! Кончай шутить!
Я готов был бы согласиться с Вами, если бы речь шла о комете Аренда-Ролана, появившейся значительно позже, в 1957 году. Как известно, у этой странной кометы вместе с обычным хвостом, направленным от Солнца, появился узкий, как луч, второй хвост, направленный к Солнцу. Само появление этого аномального хвоста не было похоже ни на одно небесное явление, известное до тех пор. Он появился внезапно и внезапно же исчез. Кроме того, комета излучала радиоволны длиной одиннадцать метров, затем было зарегистрировано излучение на волне пятьдесят сантиметров. Это было полной неожиданностью для астрономов. Излучения были очень стабильны, как если бы работали два радиопередатчика. Некоторые ученые предполагают, что комета Аренда-Ролана не что иное, как межзвездный зонд, запущенный инопланетной цивилизацией для изучения Солнечной системы. Обнаружив на Земле разум, зонд послал сигналы, не понятые и не расшифрованные до сих пор. Затем комета Аренда-Ролана прошла мимо нас и удалилась, исчезнув из поля зрения приборов.
– Слушаюсь, товарищ полковник! – вытянулся он.
Но Вы пишете именно о тунгусском объекте, который был типичной малой кометой. Не могу принять Вашу точку зрения, пока не пойму, что же тогда произошло в тайге. Если можете — объясните.
Его последние слова услышали.
ВЛАДИМИР.
– Долго вы там будете совещаться? – ревниво поинтересовался Лобанов. – Нужны профессионалы, товарищ полковник? Я к вашим услугам.
Письмо двадцать первое
Инга и Вербов вернулись к спутникам.
Вы спешите с окончательными выводами. Сторонники кометной гипотезы опубликовали много статей и книг; Вы, разумеется, их успели изучить. Вероятно, другие предположения, в том числе и гипотезы Ваших коллег, прошли для Вас бесследно. Напомню сначала, о чем там шла речь. Прежде всего о свечении неба. Оно наблюдалось в течение нескольких ночей после катастрофы. Что это за явление? Это, по сути, солнечный свет, отраженный частичками кометного хвоста. Таков должен быть ответ. Но белые ночи, наступившие после взрыва, не похожи на светящийся кометный хвост. Некоторые горные породы, взятые из района эпицентра, при нагревании сильно светятся. Это термолюминесценция. В других местах Сибири она не наблюдается. Напомню Вам и о мутациях. Можно говорить о новом виде муравьев в районе катастрофы, который там сформировался под влиянием неизвестных излучений. Один Ваш коллега писал в свое время о ядерном взрыве. Не разделяю эту точку зрения, и все же Вы должны были внимательнее отнестись к изысканиям в глухой сибирской тайге. Прошу Вас ознакомиться с работами А. В. Золотова, доказавшего, что кварцевые эталоны времени ведут себя более чем странно в районе эпицентра: они отстают на две секунды в сутки, что во много крат превосходит допустимую погрешность. Все это опубликовано. Теперь о том, что не опубликовано ни в одной книге.
– Идут трое, – объявила Инга своё решение тоном, не допускающим возражений. – Майор, я и Виктор Степанович. Остальным – ждать нашего возвращения.
Я писала о последнем варианте. Мой отец вынужден был оставить все надежды на спасение корабля. Он знал, что помощь придет не скоро и ему придется остаться на Земле. В то же время он обязан был скрыть факты: даже просто сведения о случившемся означали бы наше вмешательство в дела Земли, в развитие вашей цивилизации. По крайней мере, до поры до времени отец обязан был молчать. И он молчал. Но в тайге остались следы. Лес был повален на огромных пространствах. Отец ничего не мог с этим поделать. В атмосферу были выброшены частицы вещества, вызвавшие белые ночи в Европе и Средней Азии. И с этим отец ничего не мог поделать. У него оставался к моменту катастрофы единственный автономный источник энергии. И он решил замаскировать непосредственные следы катастрофы, которые могут быть обнаружены в последующих экспедициях.
– Но я мог бы… – начал Лобанов.
Он попытался это сделать, используя последнюю оставшуюся в его распоряжении энергию. Насколько ему это удалось — судите сами. Во всяком случае, до сего дня кометная гипотеза, вызванная к жизни изотопным составом торфа, продолжает привлекать внимание. Отец успел рассчитать состав и дисперсию космического вещества, которое должны были обнаружить уже после его смерти.
– Подстрахуете, капитан, – перебила его девушка. – Если мы не вернёмся через полчаса, последуете за нами.
Давайте будем считать, что каждый из нас может задавать любые вопросы. И если мы еще в силах припомнить через столько лет то, что было и не повторится, давайте это сделаем, не откладывая. Те несколько часов, которые мы отдадим прошлому, не пропадут бесследно. Останется горечь, когда мы оба приблизимся к далекому-близкому, коснемся его мысленно и снова окажемся в сегодняшнем дне с его заботами. Останется как бы едва уловимый аромат, потом и он растворится, как запах кедрового стланика в первый день зимы. Странная просьба, не правда ли? Как-то Вы поймете меня? Наверное, Вы похожи на отца. На обратной стороне бумажной обложки первой Вашей книги — портрет, который мне об этом рассказал. Вы удивитесь, может быть: ведь я не знаю, как выглядел Ваш отец. Отвечу на это в следующем письме. Сейчас же у меня к Вам три важных для меня и для Вас вопроса.
Лобанов посмотрел на приятеля, встретил его предупреждающий взгляд и возражать не рискнул.
Вопрос первый. Можете ли Вы назвать место и год рождения Вашего отца на основании документов о рождении?
– Не лезьте на рожон. База это или не база – строили её не для нас. Кто знает, какие сюрпризы готовили создатели для непрошеных гостей.
Вопрос второй. Жив ли кто-нибудь из друзей детства Вашего отца или из его знакомых того времени?
Подошли к световой завесе, скрывающей внутренности «бесконечного» зала. Вербов хотел взять Ингу за руку, чтобы передать ей импульс уверенности, однако она вырвала руку и первой шагнула вперёд, так что ему не пришлось демонстрировать всем членам группы «мужскую заботу о слабом поле».
Вопрос третий. Что Вы знаете о родителях отца?
Снова впереди открылась бездна, полная зеркальных изломов и бесшумного «движения без движения».
РЭА.
Несколько минут разведчики Купола всматривались в расплывчатые дали необъятной пещеры, превосходившей по размерам все мыслимые пределы.
Письмо двадцать второе
– Калейдоскоп, – повторил свою оценку феномена Вербов.
– Зона искажений, – пробормотал в ответ Дрёмов, повторяя свои слова как заученный текст.
Ну что ж, я снова пускаюсь в путешествие во времени и пространстве. Прикрываю глаза — и вижу сибирскую деревню Олонцово на берегу Лены. Рубленые дома, деревянный тротуар, запахи смолы и меда, босоногая девочка с лукошком, полным брусники, смотрит на меня удивленными серыми глазами. Почему так удивлена эта босоногая жительница Олонцова с первым урожаем брусники в плетеной корзинке? Не догадались?
Они стояли рядом, буквально касаясь друг друга плечами, но фигуры спутников казались полупрозрачными, то и дело «раскалываясь» на зеркальные лезвия, и не похожими на человеческие.
– Надо держаться за руки, – сказал Вербов. – Иначе потеряемся в этом мельтешении.
Потому что я — чужой. Я городской, в костюме и полуботинках, с портфелем в руке, где сложены рубашки, два полотенца, бритвенный прибор и сетка от комаров. Да, я взял накомарник, и не потому, что наслушался рассказов о комарах и мошке, а потому, что на Дальнем Востоке в далекие дни детства познакомился с этими микроскопическими хозяевами тайги. Но день ясный, ветреный, к тому же оказалось, что в конце августа здесь нет этой напасти и можно дышать полной грудью.
– Да, пожалуй, – согласился Дрёмов.
Как Вы догадываетесь, в тот самый день я искал дом, где родился отец. Я обошел всю деревню из конца в конец. Напрасно. Дома я не нашел. Я переночевал на сеновале у одинокой старушки. Трое сыновей ее погибли на войне. Звали ее Марфа Степановна. Помню лицо ее цвета печеной картошки, изрезанное морщинами, как лик деревянного якутского идола. Утром эта женщина позвала меня на чай, заваренный листьями малины, я достал из портфеля сахар и печенье. Наконец я решился задать ей вопрос. Звучал он примерно так же, как строчки из Вашего письма. Я боялся спрашивать ее об отце. Что-то останавливало меня. Но медлить больше было нельзя: мне пора было уезжать в Москву. (Моя командировка в Иркутск истекла. В Олонцово же я завернул на свой страх и риск.)
На этот раз Инга сама подала руку.
Шагнули вперёд, одновременно.
И вот я спросил ее об отце и его родителях. Эта удивительная женщина промолчала так, как будто не слышала моих слов. Минула тягостная минута. И она негромко так сказала: \"Всех помню\" — и вернула мне фото.
Призрачный свето-голографический пейзаж скачком изменился, оправдывая оценку Вербова: точно так же меняется рисунок стёклышек в трубе калейдоскопа. Остановились, привыкая к новому рисунку струй и форм.
\"Отца тоже помните? — спросил я, волнуясь. — Помните?\"
\"Нет\", — сказала она коротко, и это \"нет\" как бы повисло в воздухе.
– Если так будет всё время…
И больше на эту тему мы не говорили. Нужно ли добавлять, что в сельсовете я не нашел никаких документов об отце?
– Слой искажений не бесконечен, – сказал Дрёмов. – К тому же мы видим не то, что есть на самом деле.
– Предлагаете не верить своим глазам?
Так кончилась тогда моя поездка, и я никогда больше не ездил в Олонцово, словно чувствуя неведомый запрет. Точно я добивался того, на что не имел права. Да, именно это я почувствовал и решил, что мне там нечего делать. Трудно, может быть, понять это.
ВЛАДИМИР.
– И чувствам тоже. Наш мозг таким образом реагирует на колебания мерности пространства, отсюда такие эффекты.
Письмо двадцать третье
– Как долго будут длиться эти… эффекты?
Вы сообщали о книге, в которой есть фото Вашего отца. Я нашла ее. Случилось это так. Любимое место мое в читальном зале было занято, и я прошла к стеллажам, где пылились энциклопедии и справочники. Тут я увидела молодого человека, вероятно студента, который листал эту книгу. По описанию я узнала дворец ламы. Студент перевернул страницу, но я ее запомнила и запечатлела в памяти. Трехэтажное здание с оленями и колесом между ними, автомобиль, группа всадников на втором плане, красноармеец у \"мерседеса\". Потом я взяла эту книгу. Села за стол, и что-то мешало мне, я медлила, не могла решиться. Вот и фото… Я снова и снова всматривалась в черты его лица. Сердце сжалось: это был мой отец. Таким я знала его с детства по многим портретам и кинофильмам.
– Не знаю, – виновато шмыгнул носом археолог. – На этот счёт у меня нет никаких данных. Надо идти вперёд, пока не прорвёмся в центр.
У него внимательные, широко расставленные светлые глаза, в них как будто застыло удивление. Это немного мальчишечье выражение глаз меня особенно привлекало в нем, я узнавала его даже на кадрах, запечатлевших отлет экспедиции, когда лица участников видны сквозь выпуклые селенировые стекла. Смеялся ли он, обнимал ли мать, рассказывал ли он ей о чем-то своем — всегда жило в глазах его это выражение, которое, впрочем, не так легко передать словами. Удивление — да… Но не только. Это был еще и вечный вопрос к окружающему, к себе, к людям. Я говорю \"к людям\", не делая различий между вами и нами. Он тот же на знакомом Вам фото. Годы, испытания, лишения, горе и утраты не изменили его, он тот же, мой и Ваш отец. У меня было достаточно времени, чтобы проверить это.
Закружилась голова. Вербов передёрнул плечами.
– Кто-то на нас смотрит…
РЭА.
– Это ложное ощущение.
Письмо двадцать четвертое
– Нет смысла обсуждать ощущения каждого, – твёрдо заявила Инга. – Виктор Степанович, вы утверждали, что ваш Буфер – это интерфейс.
Рэа, Вам удалось вернуть меня в прошлое. Но Вы тут же захотели так изменить это прошлое, чтобы я перестал узнавать знакомые до боли его приметы. Судите сами, могу ли я поверить Вам на слово, если даже возможность считать Вас моей сестрой не склоняет меня на сторону Ваших предположений. Предположений. Иначе я не могу это назвать. Как видите, я не спешу объявить себя хотя бы наполовину инопланетянином.
– В том смысле, что он выполняет те же функции.
– Но интерфейс – физически жёсткая конструкция, по сути – конгломерат кристаллических структур, а мы видим текучую световую вакханалию.
Ваше письмо подействовало на меня так, что я готов был припомнить каждый день и каждый час свой. Снова я на берегу синей бухты, и мы с товарищем босиком идем по серому песку, где отлив оставляет за собой пряно пахнущие ленты и нити морской травы. Справа ползет тень крутобокой сопки, к зеленому загривку которой клонится предвечернее солнце. Мы забираем влево, где свет и алмазы капель на бурой гриве замшелых камней, где на дне оставшейся лужи видны морские ежи и улепетывающий краб. И следы заполняются водой, когда мы носим камни, складываем их так, чтобы получилась стенка, перегораживающая лужу надвое. И еще стенка, и еще… Потом, оглядываясь на уходящее солнце, вылавливаем из лужи рыбью мелочь, которая ослепла в мутной воде и не может скрыться.
– Я знаю только то, что наши предки не пользовались протезами – машинами, компьютерами, электронными гаджетами и тому подобным. Они выращивали необходимые им устройства как живые организмы либо достраивали себе необходимые органы.