– Постарела она как, - сказал Стасик. - Давно не видел, так бросилось в глаза…
Нина молчала. На Стасика даже в бегущей вокзальной толпе обращали внимание: идет солидный Большой Человек. Вспомнила Славика, каким он всегда приезжал в Москву. Лет десять в одном пальто. Галоши перестал носить последним в Советском Союзе.
Ходил по Москве с безразмерными авоськами, покупая какие-то необязательные вещи. Нина знала: каждый раз брат пытался его тут одеть, обуть… Бесполезно.
Стасик шел очень медленно. Нина подумала: он хочет о чем-то поговорить? Или вспоминает наше общее детство? Почему он едва тащится, этот деловой, предельно занятой, преуспевающий во всем родственник?..
– А я, знаешь, уже дед. Колька мне внучку принес. - Стасик как-то нежно, застенчиво засмеялся. И стал рассказывать, как они купили молодоженам кооператив, но родилась малышка, и те вернулись пока к ним, так что дома у них - содом и гоморра. Слава богу, жена Коли очень хорошая, с ней легко, душевно.
– Я подвезу тебя, - сказал Стасик.
В другой раз Нина ни за что бы не села, придумала бы что угодно, а тут эта внучка сбила ее с толку. Ведь как-никак она ей родственница. И защемило сердце, как будто она виновата перед этой девчоночкой, что порвались связи и нет никакого желания находить их и восстанавливать.
И тут вспомнился Плетнев Сергей Никифорович. Не он сам. Справка, из клеенчатой судоки. И неизвестно почему, совершенно для себя неожиданно, Нина рассказала об этом Стасику.
– Может, Куня потому и заболела, узнав, что он в Москве живет, а ей не объявился?
– Ну скажи, подумай, ну зачем бы он объявлялся? У него семья, дети, внуки, наверное, уже, ну какие у них могли бы быть отношения?
– Вот невезучая баба, - печально сказал Стасик и тут же как-то дернулся, и Нина поняла, почему, - он я ее считает в этом смысле невезучей (абсолютно справедливо считает), но не говорить же об этом.
– Она думала, он где-то на периферии, виноватилась, что у них там масла может не быть… - сказала Нина.
– Ну понятно. Она ему посылку хочет послать, а он, оказывается, живет под боком. Я знаю эти дома. Элитные, между прочим… По два сортира на квартиру…
– Неужели она ходила к нему? - содрогнулась Нина, представив, как пошла Куня в эти «элитные дома», как позвонила… Очень четко увиделась тетка в своем мосшвеевском зеленом платье с зелеными пуговицами и бежевой косыночке. «Здрасьте вам…» Увиделась и выплывшая откуда-то из недр квартиры дама в розовом стеганом халате (почему розовом и стеганом?), с блестящим от крема «Пондз» лицом (при чем тут «Пондз»?). А может, Куня прихватила и свою клеенчатую сумку с банками варенья. Гостинец. Ох ты, боже мой!
Но в связь между адресом и теми потерянными глазами как-то поверилось.
– Зайдем в кафе, - предложил Стасик. Напротив кафе висели афиши «Пяти вечеров». Этот фильм Нину разбередил, разбуравил. Он был весь - от начала до конца - из ее и Куниной жизни. И этот самый Кунин муж, Сергей, тоже был похож на героя «Пяти вечеров», такой же нескладный неудачник, у которого даже большая радость непременно должна быть замешена на беде. А может, так у всех? Но что это за радость, если она из беды? И что это за беда, если после нее сразу радость?
В кафе играла музыка «времен Дашки». Молодежь ритмично двигалась ей в такт. Чуть-чуть покачивались бедра, лениво двигались плечи, волосы с плечей отбрасывались едва уловимым легким движением руки. В полумраке все это казалось то ли пляской сомнамбул, то ли каким-то ритуальным действом, то ли еще чем-то.
Стасик принес коктейли. Нина взяла соломинку, сидела тихо и неподвижно. А Стасик смотрел на танцующих сильфид, длинноволосых, джинсовых, без тайн. Ну какая, скажите, тайна в девушке в обтянутых штанах? Все на виду. Ягодички-фасолинки. И ягодички-яблоки. И ягодицы-полушария. И попки плоские, как лопата, и стесанные книзу, как у мартышек, и основательно фундаментальные зады на века, не поддающиеся никаким разгрузочным дням.
– Как я им завидую! - сказал он. - Свободе их движения, раскованности, независимости от пустяков, которыми мы всегда повязаны были и есть.
– Не подозревала, что ты можешь чему-то завидовать.
– А что ты обо мне знаешь? - печально спросил Стасик.
– Где сейчас твой секретарь? - сменила тему Нина. - Тот, помнишь?
– А! Деловой был парнишка. Он поднабрался тогда на производстве, сейчас помощник одного босса по экономическим вопросам. Защитил кандидатскую. Ну так выпьем за них, за идущих вослед.
– Как там Славик? Давно что-то не приезжал, - спросила Нина.
– Читает, паяет, рисует… Живет! Приезжать не хочет. Говорит, жалко времени.
– Скажите! - как-то обиженно прошептала Нина.
– Это отговорка для меня, - засмеялся Стасик. - Тебе бы сказал что-то другое…
Нина заплакала.
Она не плакала уже тысячу лет.
Ни когда умерла мама… Кира…
Она не плакала от злости, когда уходила из журнала.
От ненависти, когда разводилась с Евгением.
От страха, когда болела Дашка.
Теперь вот заплакала от встречи с отвергнутым ею родственником.
Какие-то сошедшие с рельс эмоции… Нервные клетки, потерпевшие крушение…
***
Ночью выпал первый снег и скрыл всю осеннюю грязь. Много ли надо человеку? Была в белизне какая-то магия. Люди не хамили друг другу в транспорте, некоторые даже улыбались.
Нина стояла у шторы, ожидая, когда выбегут старухи, радовалась снегу, зиме, но что-то тревожило ее. Радость без причины (какая причина - снег?) - это всегда опасность, что жизнь хочет тебя надуть. И предлагает маленькую радость перед большой пакостью.
Как тихо стало у них дома с тех пор, как уехала Алена.
– Вывели козу, - ворчала свекровь. Но Нина видела: ей тоже стало не хватать живой природы, какой была эта баламутка Алена. Она даже бегать стала хуже. Нина видела - куда-то делся этот бодрый сине-олимпийский натиск. Люди теперь не смотрят ей вслед так, как раньше: во дает, старуха! А как-то жалеючи, сочувственно. И Евгений перестал к ним приходить, пришел как-то, сели они втроем, а говорить не о чем… Так и промолчали весь вечер, пялясь в телевизор.
– Ты же не сойдешься с ним? - прямо спросила свекровь, когда он ушел.
– Сколько можно? - вздохнула Нина.
– Ну и нечего ходить, - сказала свекровь.
Нина ездила к Дашке, но дочь встречала ее без энтузиазма. Не плохо, нет… Но не было между ними тех теплых отношений, о которых мечтала Нина. Не было даже общего разговора, пусть глупого, пустого, но от которого делается спокойнее. Наоборот. Все вроде в порядке, посидели, чаю попили, поцеловались на прощанье, а сердце щемит, щемит…
Короче говоря, засобиралась Нина к Алене. Помня Аленины привычки, купила бутылку вина, набор пирожных, явилась. В Куниной комнатке - яблоку негде, упасть, полон дом гостей.
– Ой! - взвизгнула Алена. - Ой!
Что там Нинины дары? На столе стояли заморские бутылки, на большом блюде громоздились трупики крохотных птичек. Ни курица, ни баран, ни корова, разделанные для продажи, не вызывали у Нины таких мыслей, а эти бывшие воробьи (рябчики! рябчики!) смотрелись как трупики.
Нина старалась сесть так, чтоб их не видеть. Но это было весьма трудно сделать на Куниной территории. Получилось, что она все время пялится в окно. Алена подскочила:
– Теть Нин! Ничего не случилось?
– Нет! Нет! - успокоила ее Нина. - Просто я по тебе соскучилась.
Алена горячо ее поцеловала.
– Да, забыла сказать. Тут к тете Куне один дядька приходил. Важный такой. Разговаривая, шляпу снял.
Почему Нина решила, что это Сергей Плетнев?
– Я сказала, - продолжала Алена, балансируя на одной ноге, - что она уехала. Когда будет - точно не знаю. Спросила, что передать, он сказал: ничего, спасибо.
Она отошла, наступила кому-то на ногу, захохотала, потянулась к гитаре, пролила чей-то бокал, взвизгнула, короче, вела себя как нормальная живая природа, клетки которой не забыли своих прямых функций.
***
Всю дорогу Куня лежала, повернувшись лицом к стенке. Благо попутчики оказались неназойливыми. Каждый был при своем деле. Девица внизу читала что-то не по-русски, делая в блокноте пометки. Верхние мужчины спали, напившись вина. Так что можно было лежать и думать. Конечно, если бы можно было не думать, было б лучше. Но так не получалось. Сейчас Кунины мысли были только об одном - о мальчике Вите, восьми-девяти лет, с острыми лопатками и вырезанными гландами. Господи, как бы любила она его внука! Ничего бы для него не пожалела. Своим бы считала, потому что по всем человеческим законам он и был бы ее. Это к нему - будущему - отправляла она тогда Сереженьку, это для него, не родившегося, продавала за бесценок свои вещи. Внук был бы оправданием всей ее жизни. Из-за него не повисла она тогда на шее у Сереженьки, не выбросила письмо с адресом. И вот теперь - сын. Другая семья, другая жена.
Не вернулся он к Куне. Забыл ее напрочь. И любовь забыл. И себя забыл тогдашнего. Тридцать с лишним лет прошло. Это же полчеловеческой жизни…
Разламывалась Кунина голова. Умирало от горечи и обиды сердце.
Не могла Куня простить Сергею Никифоровичу Плетневу его молодую жену. Первый раз в жизни Куня испытывала испепеляющую ревность, но догадайся кто об этом, она бы под поезд кинулась, не смогла бы пережить. Потому и уезжала, что боялась разоблачения. Нины боялась. Та все в глаза ей вглядывалась, будто чувствовала. Не доведи господи узнала бы, что она, старая уже женщина, ревнует, как девчонка, ненавидит его молодую жену, что за мужниными рубашками следить не умеет. Ненавидит этот их благополучный дом, к которому все на машинах, все на машинах…
…Как она его тогда вела из метро! Он тротуара боялся… Как она его мыла в их громадной изжелтевшей ванне. Воды горячей не было. И она носила ведрами из кухни. Поставит на газ одно греться, а другое уже в деле, выплещет первое, потом бежит за вторым… Моталась туда-сюда, туда-сюда… Пальцы обожгла… Лечила его чирьи… По всей спине были… Лук пекла… Потом им всю его спину обкладывала.
Год они были вместе. Год она из него войну выгоняла.
Куня так дернулась, что девица перестала читать и спросила, что с ней.
– Озябла, - сказала Куня глупость, - в вагоне дышать было нечем.
***
Дашка явилась без звонка, но с оглушительной новостью.
– А ты знаешь, - с порога сообщила она, - отец, наверное, будет разъезжаться со своей мадам. Ему, конечно, обломится комната в коммуналке, не больше…
– С чего начинал - к тому вернется, - ядовито сказала свекровь. - Набегался…
– А чего бы вам тоже не съехаться на старости лет? - сказала Дашка. - Теперь модно жениться на первых женах.
Свекровь в упор посмотрела на Нину.
Странный это был взгляд. Взгляд сочувствующей женщины, а не заинтересованной в благополучии сына матери. А так как Нина была сбита с ног новостью (хотя, собственно, почему? Ушел же Женька от нее, почему бы не уйти от другой?), то ей требовалась «нейтральная среда для концентрации», и она упрекнула свекровь, что, мол, нечего по-жлобски подливать кипяток в старую заварку, а надо заварить свежий чай. Плохо сказала, склочно. Дашка внимательно посмотрела на одну, на другую, вздохнула горестно и, как мудрая женщина, сменила тему.
– Вадима Петровича тут встретила. Он квартиру получил в шиковом районе. Даже поглупел от радости.
– Это ему нетрудно, - ответила Нина.
– Мама! - возмутилась Дашка. - Если я что помню из школы, то лишь его уроки… Ты всегда к нему была несправедлива.
А может, и была? Нельзя снять это со счетов.
В девятом Дашка пошла в новую школу. Уже через несколько дней Нина стала замечать, что та ходит будто на цыпочках. Такое ощущение, что ей низко на собственных ногах, и каблуков недостаточно, и надо подняться вверх, потому что самое главное и интересное над нами всеми и за нами всеми. Она перестала скандалить по каждому поводу, как было раньше. Но не оттого, что стала почему-то лучше, просто у нее появился другой угол обзора, и все они в этот обзор не попадали.
Выяснилось. У них особое преподавание литературы. Нина сказала свекрови: «Восприятие слова через шкуру. Как погоды: тепло-холодно, тепло-холодно… Посмотрим, как она напишет сочинение».
Дарья написала прекрасное сочинение. В нем не было ни одного казенного слова, и тем не менее все было правильно. «Он фокусник», - подумала Нина об учителе и решила пойти к нему на урок послушать.
– Пустите? - спросила она его. - Коллегу?
– В общем… - как-то вяло ответил он. - Я этого не люблю…
– Да что вы! - сказала Нина. - Я же не инспектор. Я буду тихо и скромно…
– Ну ежели скромно… - засмеялся он.
Очень странный был урок. Для себя Нина определила: «обочинный». Они все ходили вокруг зафлажкованного, огороженного романа «Отцы и дети», и он их не пускал вовнутрь. В то время, когда всеми исповедовалась глубинность, художественная подробность. Эти же на уроке бродили вокруг, а учитель только намекал, что там, за флажками. И даже привирал, чтобы завлечь. «Что за чушь! - думала Нина. - Сплошные фиги в кармане, детективные приемы». «Вы знаете, как поступил Базаров? Он поступил удивительно! Он…» И пошел разговор о дуэли. Не об этой конкретной, между Базаровым и Павлом Петровичем, а о дуэли вообще, о кодексе чести. В связи же с Базаровым - целая лекция о состоянии медицины того времени, о детской смертности, о кладбищах… И без всякого перехода - о могиле самого Базарова. И под финал урока: «Неужели любовь не всесильна? Как вы думаете?»
Нина сказала:
– Не поняла… Вы все минули… Все существо… Все сердце…
– К сердцу надо идти самому! - закричал учитель. - Сердце - не место для экскурсий!
– Да! Но путь… Начертите путь… В чем суть учения? В объяснении дороги или нет?
– Нет! - кричал этот нервный Вадим Петрович. - Суть в пробуждении! Образование - это просыпание спящей души… И делать это надо осторожно, чтоб захотелось проснуться, захотелось перейти от незнания к знанию. Ошеломите человека сразу - и у него голова заболит…
Дома Нина застала Дашку за листанием романа. Она что-то в нем выискивала. И так все время - все книжки или с конца в начало, или с середины, набеги какие-то, а не чтение… И вот поди ж ты: это она запомнила.
Когда Дашка ушла, Нина все время возвращалась к тому, что Евгений разводится, начинала волноваться, но тут же отмечала, что мысль, которая не дает ей покоя. с этим не связана. Какая-то почти посторонняя, но саднящая мысль…
Она сплюнула от отчаяния, что не может вспомнить, и тут же вспомнила: этот учитель, будь он неладен, переехал на новую квартиру, а это как раз тот адрес, что нашла она в сумке у Куни.
Зачем он приходил к ней, этот Сергей Никифоровнч Плетнев? А вдруг это был ответный визит, а баламутка Алена не сказала ему по-человечески, ни где Куня, ни когда приедет.
Непременно надо ему сообщить. Непременно…
На другой день на работе Нина узнала телефон Плетнева. Позвонила. Он ответил. Сам. Ничего не понял. Куда он ходил? Что спрашивал? Никуда не ходил и ничего не спрашивал. Куня? Ах, Куня… Конечно, помнит… Ну и что? Собственно, вы кто и чего хотите?
– Я хотела бы с вами встретиться, - неожиданно сказала Нина.
– Зачем? - не понял Плетнев.
– Не знаю, - ответила Нина. - Сама не знаю… Извините…
В трубке засмеялись:
– Мне ваша искренность мила, - ответили ей. - С пяти до шести я гуляю с собакой. - Он назвал сквер.
Дальше пошла чушь. Нина позвонила Дашке и сказала, что хочет одолжить у нее Капрала. Она идет на свидание.
– Тоже мне, дама с собачкой! - съехидничала Дашка.
Пришлось везти Капрала в такси, такая безумная была вся эта затея.
Нет, он не был похож на человека, описанного Аленой. Он не был солидным, этот С. Н. Плетнев. Он был усохший, очень пожилой, в общем, старый человек с собакой, которая все время его тянула куда-то, дергала, и он дергался на поводке как-то безвольно и покорно. Он, как бы это сказать, соответствовал Куниному рассказу, но не соответствовал собственному адресу. Такие старики бродят на Чистых или Патриарших прудах, они - типичные жильцы старых московских коммуналок, а не престижных башен.
Собаки сочувственно обнюхивали друг друга…
– Видите ли, - начала Нина, - Куня тяжело болела. Потом уехала к родным. Когда мне сказали, что кто-то к ней приходил, я подумала, что это вы и так далее…
– Почему? - не понял старик.
– Ну потому… Что вы и Куня. Ну не чужие же вы…
– Абсолютно чужие. Вы не знаете то время. Разорванное, голодное, больное… Она тогда очень поддержала меня…
– Этого мало? - спросила Нина.
– И много, и ничего, - ответил старик. - В экстремальных ситуациях помощь, даже если она оказывается одному, всегда обоюдная. У меня зажили фурункулы на спине, а у нее отогрелась душа. Миллионы таких историй. Они естественны и коротки. Если хотите, в их непродолжительности весь смысл… Ибо помогали друг другу люди настолько разные, что в других, человеческих, ситуациях они бы на разные стороны улицы переходили, а война - и все уже иначе. На глоток воды, на щепотку табака, на пять минут тепла не нужно узнавать, кто ты и что ты… Универсальный контакт войны…
– Вы говорите чушь, - возмутилась Нина. - Сколько людей помнят эти глотки, эти щепотки… Мне даже неудобно вам это говорить.
– А сколько забыли? Ну, конечно, многие помнят, ну, конечно, это свято. Но не идеализируйте вы это, бога ради. Я не мог вернуться к Куне… Никогда… Я благодарен ей, как благодарен учителю, выучившему меня грамоте. Но не стал бы я его искать… Потому что вдруг выяснилось бы, что это темный ограниченный человек в несвежей рубашке, и наложилась бы эта несвежесть на мою благодарность за грамоту, и как знать - раздавила бы благодарность… Что, наверное, было бы дурно.
– А вы не думали никогда, вдруг ей могла понадобиться ваша помощь?
– Простите. Не думал. Началась другая жизнь. Совсем другая… Теперь вот идет третья… Говорите, она болела?
– Да, у нее был криз,
– У меня жена умерла от инсульта. Пироги пекла и умерла…
– А как ваши дети?
– Все в порядке. С профессией, квартирой, машиной…
– Вы с ними живете?
– Ну зачем лее? Я счастливый. У меня молодая жена. Удивительная женщина. У меня сын-мальчишка, что обязывает меня жить непременно долго.
– Простите меня… Но вы совсем, совсем не любили Куню?
– Я же вам все сказал. Это были фурункулы войны. Смотрите, наши собаки поняли друг друга. А ведь моя Джеська с норовом… Он у вас обольститель.
Он ушел, сухонький старик с железной логикой.
У Нины было ощущение человека, которому ручным стежком предстоит обметать простыню величиной с футбольное поле. Нелепый, потому что каторжный труд. Или наоборот? Каторжный, потому что нелепый? Нина знает, как растут слова. У них нет корней. Нет конца и не найдешь начала. Спутанный клубок упругой живой кровящей нити. Клубок червей…
***
Утром Нина проснулась от скрипа двери. В проеме стояла свекровь. Нина уже много лет видела ее по утрам только в тренировочном костюме, поэтому такая вот - непричесанная, в халате, старых войлочных шлепанцах, ночной рубашке в легкомысленных цветочках, что торчала снизу, - свекровь испугала ее.
– Что случилось? - воскликнула Нина.
– Тебе Евгений не звонил? - спросила свекровь, усаживаясь на краешек дивана.
– Нет, а что?
– А то… - ответила свекровь. - Я позвонила ему домой, а его бывшая жена попросила меня никогда больше не звонить. Он уже там не живет. На работе же сказали - болен. Где он может быть болен? Если мать об этом не знает…
– Ну, дорогая моя, - засмеялась Нина. - Вы совсем не знаете сына. Значит, у него все в порядке. Значит, новая женщина ставит ему горчичники или что там еще…
– Все-таки он не такая дрянь, как ты думаешь, - проворчала свекровь. - У него никого нет, я это чувствую. И боюсь за него. Кому можно еще позвонить?
– Понятия не имею, - ответила Нина. Одеваясь, она уже сердилась на свекровь. При чем тут она? То, что Женька приходил последнее время, - только нарушение правил. Сейчас стало понятно: они заполняли пустоту в его жизни между двумя, простите, бабами. Сейчас он где-то встал на приколе и перестал появляться… А может, он ходил из-за Алены?.. Будучи самим собой, он не мог не клюнуть на Аленины наживки.
– Позвоните Алене, - сказала Нина.
– Алене? - удивилась свекровь, но быстро встала и пошла к телефону. Нина посмотрела на часы - десять минут девятого… Коммуналка, конечно, давно проснулась, проснулась ли Алена? Вон сколько ждет свекровь, перебирая в руках провод, нервные пальцы скачут по шнуру, как по четкам. Почему их у нас нет в обиходе - четок? А то ведь она порвет сейчас шнур, порвет, пока достучатся соседи до Алены…
Нет, сказала Алена, она не видела дядю Женю и ничего про него не знает, но пусть они не волнуются, такие, как дядя Женя, за здорово живешь не пропадают. А то, что позвонили ей, - молодцы. Она собиралась их предупредить, чтоб смотрели передачу «А ну-ка, девушки!» и болели за нее. Завтра вечером… А потом чтоб сразу написали письмо на телевидение, что она - лучше всех… Пусть бабушка (свекровь, значит) подговорит это сделать всех знакомых пенсионеров, а тетя Нина - своих учителей и учеников.
Свекровь подробно все доложила, и видно было, каким-то непостижимым образом Алена ее успокоила.
– Действительно, - сказала она. - Случилось бы что - нашли… За здорово живешь, - повторила она Алену, - у нас не пропадают. Что мы - Япония?
На следующий день Нина и свекровь заняли место у телевизора. А днем на работе Нина всех предупредила: болейте за мою знакомую и пишите письма. Свекровь же не поленилась позвонить своей группе здоровья и тоже «озадачила».
А просить никого ни о чем и не надо было. Алена была и так лучше всех. И секрет ее был в том, что она одна играла в игру «кто лучше», тогда как остальные всерьез старались быть лучше. Она одна не придавала значения «серьезности» вопросов и отвечала несерьезно, п это было мило и умно. Она не умела танцевать, но так весело показала свое неумение, что ей аплодировали больше всех. Она всех забила, даже жалко было девчонок, их старательно наморщенных лбов и заученных в репетициях монологов, но великая вещь - обаяние. За Алену «болели» все. Та к концу нарочно стала сбиваться, дурить, чтоб сократить разницу в преимуществе. Но что тут сделаешь? Дурачась, она тоже выигрывала.
– Удивительная девчонка, - сказала свекровь.
Артистизм у Алены от матери. Да плюс естественность, еще не замороченная жизнью. Да плюс бесстрашие, потому что Алена Нине как-то сказала: «Я ничего не боюсь. Маму я уже похоронила, а больше у меня никого нет. Меня нельзя обидеть - я просто не обижусь. Меня нельзя придавить - я выскользну. Меня можно только убить, но я не боюсь смерти, потому что мне интересно, что там…» - «Ничего», - сказала Нина. «Откуда вы знаете? Есть и другое мнение. Во всяком случае, пятьдесят процентов надежды на то, что там тоже что-то есть, я имею. Это прекрасные шансы…»
Нина сравнивала Алену с Дарьей и признавалась: дочь сравнения не выдерживает, хоть они и одно поколение. Ну способна ли ее доченька вот так сорваться с места, выдернуть себя с корнем? Да никогда! Нина спросила ее после того разговора с Аленой: «Ты в жизни чего боишься?» - «Остаться в условиях без теплого клозета и электричества». - «Я серьезно», - сказала Нина. «И я… - засмеялась Дарья. - Вот этого боюсь. И именно в связи с этим боюсь войны». - «Какую чушь ты порешь, - возмутилась Нина. - Разве этим война страшна?» - «Мне - этим», - ответила Дашка. «Твоего мужа могут убить», - сказал Нина. «Это будет конец, - ответила Дашка. - Для меня конец всего, а значит, уже все не будет иметь значения».
Вот так - в грудь она выпихнула ее с территории своей жизни. Не приставай! В общем, все пространство - муж, а потом сортир и электричество.
***
Нина приехала в Москву, когда еще жили старушки, которые могли видеть Толстого или Чехова. Встречая на улице маленьких старых женщин в шляпках и с сумочками, как-то испуганно-виновато прижатыми к груди, она вдавливалась в стены, чтоб, не дай бог, их не задеть… Ее потрясало в них все - семенящий шаг, достоинство, перчатки с рваными пальцами. О том, что они не рваные, а так специально сделанные (митенки), она узнала позже. Чулки стандартного размера на некую единую женщину топорщились на их сухих щиколотках.
Стараясь их не задеть, Нина вдыхала их запах - запах нафталина, корицы, валерианы, запах пыли старой мебели… Сталкиваясь с кем-нибудь на улице, они вскрикивали, как испуганные птицы, и бормотали какие-то слова.
Они говорили на том, ушедшем в прошлое русском языке, которого уже пет. С языком у Нины отношения очень личные. Она любит русские слова. Русские названия. Она добреет, когда их слышит.
Как она ненавидела этих законодателей современной речи. Она содрогалась от возлюбленной ими деепричастной формы глаголов: «Идя», «встречая», «побеждая».
Лишенные смысла слова вянут и меркнут, как проколотые шары.
Те старушки… Они воспринимались, как привет откуда-то из времени без деепричастного оборота…
Через двадцать с лишним лет время смело старушек в митенках. А старушки нынешние уже не видели Чехова. Это другие старушки. Многие из них бегают, как Нинина свекровь, в синих тренировочных костюмах. Кто из них сейчас пахнет корицей и ванилином, если в продаже навалом французских и американских духов, а корицы нет и в помине…
Сегодняшнее время пахнет иначе.
Сегодняшнее время - время Алены…
Она приехала и всех победила.
Веселая, беспринципная, здоровая, горячая, нахальная Алена, никого и ничего не боясь на свете, приехала и победила.
Как бы Нина хотела хоть чуть-чуть, хоть немного почувствовать себя смелой.
***
Дашка позвонила после передачи сразу.
– Какова? - сказала она об Алене. - Я же тебе сразу сказала: нынешняя периферия душит без анестезии. Где москвичка моргнуть не успеет, лимита три раза вокруг Земли обежит.
– Алена была прелестна! - закричала Нина.
– А я о чем? Она же абсолютная нахалка, она же шла на всех грудью.
– Молодец! - сказала Нина.
– Между прочим, мне не нравится, что она живет у Куни. Ее потом не выгонишь.
– Это Кунино дело. А ты о каждом только плохо… Дарья бросила трубку. Но дело свое сделала. Она повернула все мысли Нины к Куне, от них делалось тревожно, вспоминался все время Плетнев, будь он неладен, глупой, какой-то неестественной казалась их встреча на виду у собак. Нина чувствовала себя человеком, который подслушал, подглядел и разгласил. Какое она имела право вторгаться в их отношения? Почему у нее всегда так? Почему она считает себя вправе решать за Куню и поступать, будто бы исходя из ее интересов, а на самом деле нанося обиды, уколы… Все! Никогда больше! Только да - нет. Только спасибо - пожалуйста. Только дай - на.
Куня сама прислала письмо. Писала, что ей у Раи хорошо, что двум сестрам-старухам есть о чем поговорить. Что зима, а очень тепло, даже прибрала все могилы, собирается красить оградки. Говорят, холодов и не будет. Видали Алену по телевизору. Молодец, всех переиграла. Правда, показалось, что Алена пополнела, а может, искажает телевизор.
Нина потом скажет себе: почему тетка за тысячу километров увидела то, чего я не увидела? Дело в том, что Алена была беременна.
Она пришла к ним вечером недели через три после передачи. Это были не простые три недели. Объявился Евгений. Он позвонил матери с работы и сказал: «Ну вот, я уже на месте». - «Где ты был?» - закричала свекровь. «Ты же знаешь, болел». - «Где болел?» - «В больнице, где же еще?» - засмеялся Евгений. «То есть как в больнице?» - «Вот так. Ты не волнуйся, мать. Я никому ничего… На работе тоже знали не больше…» - «Что у тебя было?» - «У меня? Тебе на самом деле или чтобы спокойней было?»
Свекровь призналась, что хотела сказать - чтоб спокойней было. Потому что подумала о венерической болезни, испугалась, что он сейчас назовет ее. Но сказала тихо: «Говори правду, только уж не всю, пожалуйста». - «Меня прищучила стенокардия, мать, - ответил Евгений. - И я понял, что смертен».
Все в таком Евгении было непонятно Нине. Любитель комфорта, он болел бескомфортно, лежа в больничном коридоре. К нему никто не ходил, ничего не носил. Такая аскеза ему не соответствовала. Он позвал Нину к телефону.
– Давай погуляем вечером? - предложил.
Свекровь смотрела на ее сборы пристально, стараясь понять: платок надела - это что значит? Сапоги на низком каблуке, растоптанные - а это что?
– Спроси, где он живет… - попросила она.
– Спрошу, - перебила ее Нина, - прежде всего об этом спрошу.
– Я не хочу, чтоб он думал…
– Он ничего не подумает, - ответила Нина. - Мы слишком хорошо знаем друг друга, чтоб подозревать в чем-то.
Женька обнял ее и поцеловал в щеку.
– Ты где живешь? - сразу спросила Нина.
– Один наш мужик живет у своей пассии, квартира пустая. Я сторожу.
– Вы будете с женой размениваться?
– Не буду, - ответил Евгений. - Полежал в больнице, подумал и решил - не буду. Пусть живет женщина спокойно, не ахти какие хоромы, а ведь съедим друг друга, если будем делиться. Так же - ей абсолютно хорошо, мне - относительно, и останутся силы подумать.
– О чем?
– Слушай, - сказал Евгений. - Я не хотел сразу… Я хотел с подходом… Но мне теперь так жалко времени на пустяки. В общем - короче… Я ни на чем не настаиваю. Не имею права. Но подумай, а? Не объединить ли нам наши усилия, чтобы дожить жизнь?
– Ну знаешь! Ты - непредсказуемый тип! - растерялась Нина.
– Зачем же так? Скажи - просто бабник, у которого вылезли волосы и одрябли мускулы, поэтому он…
– Перестань! - зло сказала Нина. - Перестань! Делаешь женщине предложение, так хоть для приличия прикинься…
– А то ты меня не знаешь… - как-то вяло сказал Евгений. - Все ты про меня знаешь, как бы я ни прикидывался. Я могу, конечно, сказать тебе, что у меня лучше тебя женщины не было…
– Вот что! - ответила Нина. - Иди-ка ты на все четыре стороны. У тебя не волосы вылезли, мозги поизносились… мелешь, мелешь языком…
– Нин, - тихо сказал Евгений. - Я просто робею. Потому и молочу. Я люблю тебя, Нинка, ну вот и все. Всегда любил.
– Не надо! - закричала Нина.
– Чего бы я тогда от них от всех убегал? Я от тебя - тебя же и искал. Лежал в больнице, смотрел в потолок, в замечательные его разводы, не потолок, а географическая карта. То зеленое, то желтое, то синее… Над ним проходили трубы, они сочились и создавали мне объект для наблюдения. Я по этим разводам глазом походил, походил, все про себя понял. Так что я теперь умный. И потому остаюсь при своем предложении.
– Скажи еще, что у нас дочь общая, - уныло произнесла Нина.
– Не-а, - засмеялся Евгений. - Не скажу! При чем тут дочь? Она уже своими ножками топает… Подумаешь обо всем, что я тебе сказал?
– Глупость ты сказал, - ответила Нина. - Не хожу я назад, Женя, не хожу! Не умею.
– Подумай, - повторил Женька. - Мы еще не завтра умрем.
Странные он сказал слова. Глупые и точные. А может быть, точные, потому что глупые? Мы недооцениваем глупость. Ее непосредственность, ее простодушие. Глупость такое может выдать, что уму не снилось. Пока ум сомневается, глупость произносит. Как часто она вещает с легкой подачи интуиции. Да здравствует глупость, которая возвращает надежду! Надежду, что еще не завтра нам умирать. Следовательно… Стоп, сказала себе Нина. Вот тут пока стоп…
Легко сказать…
– Что у тебя с Евгением, можешь мне сказать? - встретила ее свекровь.
– Ничего, - ответила Нина.
– Если ты спросишь мое мнение…
– Вам пора принимать таблетки, - перебила ее Нина.
– При чем тут таблетки? - взвилась свекровь. - Он был тебе паршивый муж, но мне он все-таки сын… - И она заплакала, громко всхлипывая и сморкаясь. - У него, дурака, уже стенокардия, в его-то годы.
Свекровь пришлось укладывать и отпаивать валерианкой, и мерить ей давление, и бежать в аптеку за папазолом. «Неужели все дело в том, что мне, одинокой бабе, просто нужен какой-никакой мужик, и я радуюсь, что он у меня может быть?» - думала Нина. Ну и пусть, ну и пусть… В конце концов не завтра умирать. Нину захлестывала радость.
И вот тут, именно в этот момент, Алена, придя к ним вечером, распахнула пальто и продемонстрировала им крепенький тугой животик, на котором уже не застегивалась «молния» джинсов.
– Видали? - засмеялась она. - И что я буду с этим делать?
***
Куня красила могильную ограду. Это была большая добротная металлическая ограда, внутри которой спокойно, не теснясь, поместились могилы отца Куни, его первой жены, их умершего в младенчестве сына, второй жены, матери Куни. И еще осталось место. «Для меня и для тебя, - сказала Раиса, - Не вздумай в Москве своей спалиться. Манеру взяли… Что мы - не православные, что ли?» Раиса очень обрадовалась приезду Куни. «Давно уже голландку не топлю. Славик жар не любит, а мне зачем одной?» - сказала она, вводя сестру в сыроватый дом.
Докрасив ограду, Куня с ведром пошла к могиле Нининой матери. Там тоже была семейная ограда, и тоже оставалось место. «Для Нины», - подумала Куня. Мысль не показалась ей ни кощунственной, ни преждевременной, наоборот, даже как-то утешающей. Вот, мол, и у этой нескладехи Нины есть уготованное ей место. Знать это - хорошо и правильно.
Она покрасила и эту ограду, на обратном пути зашла в магазин, купила пшена для трех Раиных кур, тут же поймала себя на том, что уже хочет вернуться в свою восьмиметровку, а также в «стакан», что соскучилась по коммунальной бестолковщине и шуму. Значит, надо написать Нине, а та пусть передаст Алене, что она, Куня, скоро возвращается. Недели через две. Через неделю, написала Куня. Хватит, нагостилась… Наговорилась. Накрасилась…
***
Первым делом Нина стянула с Алены джинсы. - Именно так - стянула. Усадила девчонку в кресло, встала перед ней на колени и стала стаскивать штаны.
– Ох, как хорошо! Сил нет так ходить, но когда свитер до колен распустишь, то еще и ничего. Не сразу видно… Это я к вам без свитера… Для большего эффекта.
– Кто он? - спросила Нина.
– Я его к вам приводила, - ответила Алена. - Директор.
– Когда поженитесь? - каким-то не своим голосом поинтересовалась свекровь. В ее тоне было презрение, возмущение, унижение и страх. С чего бы страх? А вот с этих Нининых колен. С этой ее простоты, которая хуже воровства. Стоит перед девчонкой - чужой, заметьте! - как рабыня. И аккуратненько, по складочке выпрямляет видавшие виды, замызганные джинсы. А та в широких трусах сидит, блаженно расставив ноги. Ну, картина, скажу вам! Свекровь вдруг почувствовала ту свою, первую, неприязнь к Алене. С другой стороны, она уже и привязаться к ней успела и, будучи человеком справедливым, помнила это. В общем, в голове у свекрови случилась путаница, и она закричала на Нину:
– Да дай же ей наконец халат, черт подери! Этот самый вылетевший изо рта «черт» почему-то Нины и не коснулся, а Алену задел.
– А чего вы чертыхаетесь? - спросила она. - Я сама возьму халат. - И пошла в ванную, переступив через сидящую на полу Нину.
– Не вздумай! - взвизгнула свекровь, буравя Нину. - Не вздумай!
Алена вернулась в старом махровом халате. Она калачиком уселась на диван и произнесла речь:
– Значит, так… - сказала она. - У меня со сроками всегда путаница, потому я и подзалетела. Возлюбленный мой женат, и у него семеро по лавкам от трех жен. Ей-богу, семеро. Работает на одни алименты. Перепуган он до смерти, сказал, что до конца дней своих ни к одной посторонней женщине не притронется. Да мне он и холостой был бы не нужен. Это я по глупости, выпивши была… Но хоть шерсти клок должна я с него иметь? Должна! Он меня переводит на лимитную работу, благо меня теперь народ в лицо знает, так что прописка у меня в кармане. Но, естественно, это только общежитие… Пока тетя Куня в отъезде, я, конечно, поживу у нее, а потом… Потом надо будет что-то придумать. Бабушка! - воскликнула она весело. - К вам я не перееду, не волнуйтесь!
– Я не волнуюсь! - ответила свекровь сразу повеселевшим голосом.
– Между прочим, ребенок у меня будет очень красивый, у него все дети - херувимы.
После «херувимов» она как-то сразу замолчала, как будто ее выключили. И сидела молча, и смотрела куда-то поверх их голов в угол, и лицо у нее было неприсутствующим.
И эта мертво сидящая Алена выражала гораздо больше, чем ее собственная пламенная речь. Девчонка испуганна, растерянна, ей, наверное, стыдно, а страшно - точно.
– Тетя Нина! А если мне укольчик организовать? Чтоб раз…
Неизвестно как, но рука поднялась… И пощечина, звонкая, полновесная, что называется от всего сердца, раздалась в комнате.
– Вы чего? - заверещала Алена. - Вы чего?
– Ничего, - ответила Нина, взмахивая кистью, будто стряхивая с нее капли переполнившего ее гнева. - Ничего! Я тебя и не так еще двину, соплячку! Укольчик ей понадобился, ишь! И родишь, и выкормишь, и вырастишь своего херувима. Не калека, как понимаю. Здоровущая деваха. Тебе только этим и заниматься…
– Учи, учи, - проворчала свекровь. - И так хулиганья…
Немного надо было, чтобы Алена развеселилась.
Хулиганья! Значит, бабушка уже сейчас знает, что у нее будет хулиганье? А как она это узнала, как? Это ж интересно, «тут» - она постучала себя по животу - уже живет хулиганье? Да?
– Не тут, - возмутилась свекровь, - а без отца. Безотцовщина. От нее все…
– Вам не надо про это, - холодно сказала Нина. - Ваш сын тоже безотцовщина. Но по вашему доброму желанию…
Свекровь как-то стушевалась, заерзала, стала делать знаки, молчи, мол, молчи, а потом вдруг, вроде поняв наконец, что было с ней в отличие от беременной Алены, сказала:
– Я спасала сына. Я расчищала ему дорогу. Вам не понять… То - другое время. Сейчас же… Какое мне, собственно, дело? Рожай!
– Спасибо! - поклонилась ей Алена и повернулась к Нине.
– Вы мне вмазали зря. Не по делу. Это был бы выход… Но нет, так нет. Рожу родине богатыря. Назову Жоржем. И скажу, что в честь Марше… Пусть французские коммунисты делают мне подарки. А если девчонка - Анджелой. Пусть сплотятся у колыбели все красные негры.
«А с нее ведь хватит, - подумала Нина. - Кем угодно назовет, во все поиграет».
Свекровь, поджав губы, вышла. Алена захихикала.
– Бабушка! А нет в вашей группе здоровья богатого старика, который завтра умрет? Я бы сегодня вышла за него замуж. Порадовала бы дедушку напоследок…
Кажется, она сказала все, что могла, потому что снова замерла, отпустила в полет душу. Ах, Кира, Кира! Как жаль, что ты умерла! Как хорошо, что ты умерла!
***
На Дашкино двадцатилетие - 20 января - были званы все. Из экспедиции специально приехала свекровь-геологиня в сопровождении обросшего, бряцающего на гитаре мужика. Геологиня сделала химию, маникюр и просила всех называть себя попросту - Таней. Дашка прибежала с изменившимся лицом и выпалила: вышедшая из ума «старуха Таня» склонна выйти замуж за периферийного мужика. Ей, конечно, все равно, пусть хоть за Михаила Боярского, но вдруг пропишет?
Но Таня сама все сказала. Да, она, видимо, выйдет замуж… Квартира, прописка? Зачем им это? Во-первых, они не меняют образа-жизни. Во-вторых, потом, потом, есть мечта поселиться на берегу океана. На самом, самом… Чтоб входить в него по утрам босыми ногами… Они уже облюбовали место. После этого на дне рождения Таня и мужик были посажены в красный угол. Дашка просто увивалась вокруг них: «Танечка! Танечка! Толяшек! Толяша!» Толяша тихонько ладонью стучал по струнам, аккомпанировал себе таким образом и пел какие-то бестолковые нескладушки, которые ему, видимо, очень нравились. Про серый колчедан. Про минералы класса силикатов… Про подземные источники… Его нельзя было сбить с толку ничем, ни вопящей стереосистемой, ни задушевным Окуджавой. Он все равно пел про свое. Таня сидела млеющая, и было совершенно ясно - она будет входить босыми ногами в акваторию или куда там еще, если он этого захочет. Так что живи спокойно, дорогая невестка Дашенька.
Стол был разнообразный, изобретательный. Евгений спросил у Нины: «В кого она у нас такая хозяйка?» Нина пожала плечами: «В предков!» Дочь крутилась юлой, меняя тарелки, салфетки, выставляя все новые и новые салаты, закуски. Все ею восхищались и поздравляли Нину. Все в один голос говорили, что Дашка похожа на отца. «А вашего - ничего», - говорили Нине. «Я отыграюсь на внуках, - отшучивалась Нина. - Они будут все в меня».
Алена тоже была здесь. Сидела притихшая, в широком свитере до колен. Дашка хотела ее вытащить танцевать, но та отказалась с какой-то прямо-таки ненавистью. На что было обращено внимание. Разве можно так - с хозяйкой, с именинницей? «Да пошли вы!»
– Чего хамишь, девочка? - спросил Алену Евгений, дергая ее за свитер. - Почем самовяз?
Алена посмотрела на Нину: вы никому, ничего? «Никому, ничего», - ответила молча Нина. «Ну и напрасно, - дернулась Алена. - Сразу бы всем».
«Может, действительно мне надо было сказать и Дашке, и Евгению, - подумала Нина, - но вот… не сказала. И свекровь не сказала. Хотели уберечь? А сделали вроде хуже».
– Так что это у тебя за битниковский самовяз? - приставал Женька. - Он на хорошего мужика сшит, вроде Толяши.
– А мне нравится, - ответила Алена.
– Да я понимаю, - добродушно засмеялся Женька. - Ты не можешь делать то, что тебе не нравится. Ты - девушка… прямодушная.