Нина решила дать мужчинам какое-то время поговорить, а потом уж выйти к ним, да и дел на кухне у нее еще минут на десять. Из столовой донеслись голоса — значит, мужчины перешли туда. Хорошо бы галерист обратил внимание на картины Мика, на стенах столовой висит несколько его работ. При мысли о том, что Мику, возможно, удастся продать картины за такие деньги, о которых он и не помышлял, Нина разволновалась. Буквально на днях они опять обговаривали пристройку, новую ванную, и Нина цеплялась за свою мечту, что бы ни происходило вокруг. Больше у нее ничего не осталось.

Прижав ухо к двери, она напрягла слух: о чем идет речь? Мужчины разговаривали очень тихо — кажется, обсуждали время, уходящие годы, — но она мало что разобрала. Мик наверняка нервничал — он совсем не умел рекламировать собственную работу.

— Самое время выпить, — пробормотала Нина, возвращаясь к духовке, представила Мика с графином в руках и тут же услышала звон стаканов и приглушенные тосты. — За удачу Мика! — Она подняла свой бокал с вином. Хоть что-то положительное во всей этой сумятице.

Нина мыла руки, когда вошла Джози.

— Накрой на стол, солнышко. — Она перекинула дочке салфетки, выдвинула ящик буфета и среди счетов, ручек, всякого хлама раскопала свою губную помаду. Бледно-розовую, любимый тон Мика. Пусть хоть мужу она принесет удачу, раз у самой удачи нет и в помине.

— Почему я всегда должна накрывать на стол? — бурчала Джози, собирая столовые приборы. Она ведь спустилась только за чипсами, и вообще у нее важный разговор с друзьями из «Afterlife».

Нина глянула в зеркало и вздохнула. У себя за спиной она увидела отражение гостиной и Джози, нехотя раскладывающую на столе ножи и вилки. Изнутри поднималось незнакомое чувство — смесь ярости, любви и страха. Чтобы не сорваться, Нина сжала кулаки. Хотелось разнести все вокруг, самой загубить собственную жизнь, пока этого не сделал кто-то другой. Сунув руку в карман, Нина вытащила заколку, поднесла к зеркалу и ткнула острым концом в своего двойника, со скрипом прочертила линию по стеклу.

— Ой! — взвизгнула Джози, уронив нож на ногу. — Больно!

Нина спешно сунула заколку обратно в карман. Ее затрясло, словно это она причинила дочке боль. Исподлобья глядя на свое отражение, она постаралась взять себя в руки.

— Сегодня вечер Мика. Не угробь его!



На пороге кухни появился Мик, Нина почувствовала на себе его взгляд и обернулась. Муж был бледен и выглядел встревоженным.

— Что-то не ладится? — спросила Нина. Похоже, дела с лондонскими галереями Мику не по плечу.

— Все отлично, — неуверенно отозвался он. — Думаю… мы как-нибудь договоримся. — Мик взял стакан, налил себе холодной воды и осушил залпом, словно неделю томился жаждой. Потом заметил: — Прекрасно выглядишь, — и чмокнул ее в щеку. — Спасибо за хлопоты. — Мик на мгновение сжал ее плечи и вернулся в столовую. Жену он не позвал.

«Дорогая, позволь тебе представить…» — изобразив фальшивую улыбку, передразнила Нина. Хотя, конечно, если ты меня стыдишься… Ерунда собачья. Мик не стыдится ее, он просто психует — уж очень важная сделка.

В комнате вновь раздались мужские голоса, и Нина решила, что пора показаться. Проходя мимо зеркала, быстро поправила волосы и вошла в столовую.

Адреналин запустил сердце на все обороты прежде, чем она осознала причину. Ей казалось, что она идет по комнате, тогда как на самом деле она встала как вкопанная и наигранная улыбка медленно сползала с лица. Не в силах шевельнуться, она смотрела на гостя.

Тот неторопливо поднялся, с бесстрастным выражением протянул руку. Среднего роста, чуть пониже Мика. Все в нем было острым, колючим, от рук и ног до торчащих волос и длинного носа, даже каждый зуб в отдельности казался остро заточенным. Ей стало безумно страшно.

Нина с трудом заставила себя ответить на рукопожатие. Надо держаться в рамках приличия.

Гость натянуто улыбнулся.

Она впилась взглядом ему в лицо: неужели?..

Нет. Определенно не он, просто память снова играет с ней шутки.

По спине бежали мурашки, сквозь волны накатывающей дурноты она старалась сосредоточиться на его лице и не упасть в обморок. К счастью, тело само сопротивлялось, подстегнутое инстинктом самосохранения, стремлением выжить.

«Это ошибка! — мысленно взывала она неизвестно к кому. — Этого не может быть».

— Добро пожаловать… в наш дом, — выговорила Нина, стараясь унять дрожь в голосе и силясь улыбнуться. Узнал ли он ее? Все-таки столько лет прошло.

— Чрезвычайно рад нашей встрече, миссис Кеннеди. — Отчетливые, аккуратные слова выскользнули из тонких губ свинцовыми пульками.

Нина вздрогнула, сглотнула. Мыслей не было — лишь мутный водоворот эмоций.

— Зовите меня просто Нина, — сказала она, бросив взгляд на Мика, который совершенно забыл о своих обязанностях хозяина.

— А я — Карл, — отозвался гость. Глазки у него масляно заблестели, подбородок выпятился вперед. — Карл Бернетт, — добавил он.

Все завертелось у нее перед глазами. Он здесь, в ее доме! Как разыскал?

— Очень, очень рад… — продолжал он, сделав паузу для пущего эффекта, — нашей встрече.

Нина явственно ощутила в кармане заколку. Он послал заколку как предупреждение, а теперь и сам здесь, в ее доме, и подспудно угрожает. Он не мог не узнать ее, ему прекрасно известно, кто она такая. Хуже всего, что его приход — прямая угроза для ее семьи. Он может положить конец всему, достаточно шепнуть Мику всего несколько слов на ухо.

Ради Мика и Джози ей надо держаться, по меньшей мере до тех пор, пока не появится возможность обдумать дальнейшие действия. Скорее бы прошел этот вечер и они остались втроем…

Мик наконец обрел голос.

— Дорогая, Карл владеет галереей на Нью-Бонд-стрит.

«Неправда! Ничего подобного!» — мысленно крикнула она.

— Неужели? — еле слышно выдавила вслух, бросив быстрый взгляд на мужа.

У него был ошарашенный вид, судя по всему, этот человек привел Мика в полное замешательство. Нина отчаянно посылала мужу сигналы опасности и безмолвно призывала: ну пойми же, пойми! Как дать ему знать, что Карла интересуют отнюдь не картины, что это ее он жаждет повесить, а не пейзаж или изящное ню? Карл использовал Мика, чтобы добраться до нее, Нины. Омерзительно.

И все же она лелеяла надежду, что если будет вести себя естественно, вечер пройдет гладко.

— Мне очень приятно, что в последнее время работы Мика вызывают такой интерес. — Невесомые как паутинка, слова едва долетели до середины комнаты.

У мужчин в руках были стаканы. Облокотившись на комод, Нина и себе налила хорошую порцию джина с тоником.

Карл прошелся по комнате. Он был с ног до головы в черном, держался уверенно и раскованно, лицо не выдавало никаких эмоций: пустая физиономия над костистыми плечами, способными сдвинуть мир — Нинин мир. Тронул пару безделушек, взял в руки фарфоровую птичку, которую Джози подарила Нине на день рождения.

— Мик говорит, у вас есть дочь? — Снова та же улыбка вонзается Нине в сердце.

Одно упоминание о Джози, сам факт, что он знает о ее существовании, заставили Нину облиться холодным потом.

— Да, — процедила Нина. — Не хотите ли еще выпить? — Любым способом она должна была увести разговор от Джози.

Дальше все происходило стремительно и вместе с тем словно в замедленном движении. Если бы позднее ее попросили описать, Нина припомнила бы лишь нестерпимую боль в сердце и желчно-горький страх, комом ставший в горле.

В гостиную вплыла Джози и озарила ее беспечностью и очарованием — искусство, которым она овладела, как только научилась ходить. Помедлила на пороге, разглядывая присутствующих, затем отец шагнул к ней, нежно обнял за плечи. Рад передышке, подумалось Нине.

— Мистер Бернетт из Лондона, — представил гостя Мик в ответ на вопросительный взгляд Джози.

Нина про себя молила, чтобы муж почувствовал напряжение в гостиной, чтобы услышал ее безмолвное сообщение.

Ничего не замечающая Джози расплылась в улыбке, между пухлыми губами сверкнули ровные, белые зубы. Нина затаила дыхание. Дочка переоделась в очаровательный летний наряд с низким вырезом. Только сейчас Нина обратила внимание на женственные очертания ее фигурки, подчеркнутые облегающим белым корсажем с вышивкой и цветной юбкой, открывающей колени. Туфли на танкетке добавили Джози лишних семь сантиметров росту, а светлые тона косметики — Нина всего неделю назад посоветовала их — накинули несколько лет к ее годам. Джози выглядела лет на восемнадцать и при этом светилась невинностью. Детская душа в женском теле. Нина стиснула зубы.

— Здравствуйте, очень приятно познакомиться, Джозефина, — прощебетала Джози и вежливо протянула руку.

Словно не заметив этот жест, Бернетт распахнул объятия, шагнул к девочке и запечатлел два долгих поцелуя с каждой стороны нежных девичьих губ.

— Мик, Нина! — Он обернулся к родителям. — У вас совершенно обворожительная дочка! Я чертовски завидую. — Ладони Карла скользнули по голым рукам Джози, пальцы сплелись с ее пальцами. Он отстранился, и сальный взгляд обшарил ее фигуру с головы до ног.

Нина коротко, резко выдохнула. Да сделай же что-нибудь, Мик! Капли пота проступили у нее на лбу, пока Бернетт плотоядно разглядывал Джози. Убери свой поганый взгляд с моей дочери! — крикнула она, не издав ни звука. Что делать? Если устроить сцену сейчас, они все подвергнутся опасности. Нет, надо сохранять спокойствие, надо выдержать проклятый вечер до конца и дать себе время хорошенько подумать. Она обязана защитить Мика и Джози. Каким-то образом все еще может оказаться случайностью, ошибкой, совпадением. Ведь может, правда?

Нина извинилась и вышла на кухню.

— Мы уедем, — шептала она, дрожащими руками выкладывая на блюдо тушеные овощи, доставая из духовки подогретые тарелки. — Все вместе уедем и исчезнем. Он никогда нас не найдет.

Нина проигрывала в уме, как она все объяснит Мику, и вдруг — перед глазами чернота, будто она провалилась в омут.

Где могут быть остальные? Нина лихорадочно старалась вспомнить приговоры, сроки, которые оглашал судья. Если все они истекли, тогда это только начало кошмара.

— Ты с кем беседуешь? — Неожиданно около нее возник Мик.

Он выглядел почти спокойным, хотя столешницу сжал так, что вздулись под закатанными рукавами мускулы на руках. Упасть бы в эти руки, повернуть бы время назад!..

— Да ни с кем, — чересчур весело отозвалась Нина. — Вот, отнеси в столовую. — Она вручила Мику блюдо и замерла. Они в упор смотрели друг на друга.

— С тобой все в порядке? Ты уверена? — Мик сдвинул брови. Сделал несколько шагов к двери, остановился, обернулся: — Нина?

У Нины сердце сжалось от его серьезного голоса. Новой напасти ей не выдержать.

— Мы вместе, да? Мы трое, что бы ни случилось?

Нина нервно рассмеялась, от души отлегло.

— Конечно! Мы всегда вместе.

— Я не могу тебя потерять, ты ведь знаешь.

Нина проглотила комок в горле. В любом случае нужно сохранять хладнокровие и тянуть время. Она разберется, во всем разберется.

— А Джози где?..

Боже! Она только сейчас сообразила, что Бернетт остался наедине с их дочкой. Не дожидаясь ответа, Нина схватила бутылку с вином и кинулась в столовую. Гость поднял на нее глаза, прищурился, губы медленно расползлись в зловещей улыбке. Или у нее разыгралось воображение?

Мужчины натянуто перебрасывались словами, Нина молча препарировала у себя на тарелке рыбу и раскладывала по краям. В общей сложности она проглотила два кусочка и не ощутила вкуса. Вечер казался страшным сном. Если кто и получал удовольствие, так только Джози.

— Ну-с, Джози, — подмигнул Карл, играя приборами и притопывая ногой под столом, — какой твой любимый предмет в школе?

— Да что школа — я театр обожаю! — Джози мгновенно вошла в роль, лицо оживилось. Она с детства любила кого-то изображать, петь и танцевать. Джози наклонилась к Бернетту с видом примадонны: — Когда вырасту, хочу стать актрисой.

— А сейчас где-нибудь играешь? — Карл стрельнул взглядом в сторону Нины, та быстро отвела глаза.

— Недавно была на прослушивании и получила роль Рокси Харт в молодежной постановке «Чикаго». Премьера осенью.

— Королева сцены, куда там! — хмыкнул Мик, с облегчением оставляя разговоры об искусстве.

В который раз Нина отметила, что он удивительно чувствует ее настроение: Нине не по себе — и Мик тоже нервничает. Позже они обсудят прошедший вечер. Бог даст, Мик заснет совсем не такой уверенный, что ему хочется работать с Бернеттом. А Нина будет смотреть бессонными глазами в потолок, наблюдать, как светлеет окно по краям штор, и вспоминать, вспоминать. Она будет искать выход и дрожать от страха за себя и своих близких.

— Вот спасибо, папочка! — Джози сдвинула брови и надулась. — Мама, когда может, берет меня за кулисы, она же гример. У нее потрясающий контракт с крупной кинокомпанией. Я буду вместе с ней ходить на «Пайнвуд» и вполне могу встретить режиссера, который…

— Да что ты говоришь! — перебил Карл, поворачиваясь к Нине. — Вы преуспеваете в бизнесе, и у вас прекрасная семья. Замечательно. — Карл отложил нож и вилку, поднял бокал. — За семью Кеннеди! — с нажимом сказал он. — Чтобы они получили все, чего заслуживают.

Глава 33

Сильвия дает мне две таблетки парацетамола. Она навещала свою тетушку, но теперь вернулась в школу — сказала, что любит воспользоваться последними деньками каникул, чтобы на свободе разобраться с делами. Но я подозреваю, что Сильвии, как и многим здесь, просто некуда податься.

— Немедленно в кровать, — приказывает она. Руки уперты в крутые бедра, на губах помада в тон алому лаку на ногтях. Она замечает мой взгляд. — Хотела прогуляться, но вы в таком состоянии… даже и не знаю.

— Пожалуйста, ничего не отменяйте. И не беспокойтесь за меня. — Я смотрю на часы. — Далеко собрались?

Она вдруг вспыхивает.

— Да так… Есть тут один… деревенский. В кино пригласил. — Сильвия смотрится в зеркало над раковиной в изоляторе и сжимает губы, чтобы помада легла ровнее. — Ну? Можно не волноваться, вы управитесь?

Когда вокруг нет девочек, Сильвия совсем другой человек.

Я киваю — да, управлюсь.

Я рада шансу поговорить с Эдамом. После нашего похода в церковь, когда он дал понять, что его книга имеет касательство не только к архитектуре Роклифф-Холла, не только к здешним видам и живой природе, меня не оставляет мысль — что вообще ему известно? Он знает об убийствах, о найденных телах — это и для меня не новость. Но почему он так заинтересован? Кроме того, мне совсем не хочется оставаться здесь в одиночестве, если снова явится тот бродяга.

Сильвия уходит, и я покидаю лазарет, спускаюсь по главной лестнице, миную несколько коридоров, пересекаю холл и спускаюсь еще ниже, в полумрак. Щелкнув выключателем на стене, поднимаюсь по задней лестнице, прохожу еще одним коридором и, наконец, оказываюсь возле комнаты Эдама. Стучу, и дверь сама распахивается.

— Эдам? Это я.

Это я. Когда мы успели так сблизиться?

Перешагиваю порог, однако Эдама нет в комнате. Тут просторнее, чем в моей каморке на чердаке, но все завалено книгами. Учебники, книги в твердом переплете, книги в мягких обложках, старые книги, новые книги, зарубежные книги, современные глянцевые книги и древние, потрепанные книги. На старомодном столе у окна голубовато светится экран ноутбука.

— Да уж, чистюлей тебя не назовешь, — бормочу я себе под нос. Занятно заглянуть в личную жизнь Эдама.

Постель не заправлена, на краю целая куча одежды — явно копили несколько дней. Посередине кровати, рядом с брошенной курткой, лежит диктофон Эдама. Я дотягиваюсь до него. Оглянувшись на дверь, убираю звук до минимума и с бьющимся сердцем нажимаю кнопку воспроизведения.

…Несколько напрестольных пелен в грязных пятнах, сломанное распятие, а на плитках под алтарем пара… пара старых кроссовок фирмы «Найк» сорок четвертого размера. Примерно там, где, очевидно, все и произошло. Окурки. Бутылки. Около тридцати дубовых скамеек, довольно пышная резьба для частной церкви. Северное окно… (Знакомый стук, вскрик — тогда я ринулась вверх по церковной лестнице на помощь к Эдаму.) Одну-две секунды на скорости перематываю вперед и снова включаю воспроизведение. …Ты должна туда зайти. Там есть некоторые интересные… особенности. (Это он говорит со мной перед церковью. Затем пауза, сопение и шепот — Эдам секретничает с диктофоном.) …Потрясающе хороша… Ноги, пальцы, фасон юбки. И все-таки я не понимаю…

Я выключаю диктофон и бросаю на кровать. Оборачиваюсь — в дверях стоит Эдам.

— Ой, а я пришла спросить, не хочешь выпить со мной кофе в комнате отдыха у девочек? — Сердце подпрыгивает в самое горло, щеки пылают как уголья.

Эдам молчит.



Он сидит на полу, скрестив ноги, согнув спину — внешне абсолютно расслаблен. Заметив под креслом плюшевого зайца, вытаскивает, отряхивает:

— Твой?

— Ну уж нет, — отвечаю я. — Кто-то из девочек оставил. Они садятся в это кресло и изливают свою душу. — Почти все школьницы берут с собой в школу мягкие игрушки, даже шестиклассницы. — Это так трогательно: им нужно кого-то любить. — У меня наворачиваются сентиментальные слезы.

Эдам слышит мое всхлипывание, видит влажный блеск глаз и передает мне салфетку из коробки.

— Не хочешь ли ты забраться в это кресло и излить душу?

Я со смехом качаю головой, жалея, что у меня не хватит смелости сказать «да».

— Ты не передумала насчет этой работы?

— Отнюдь, — вру я. — Первая мысль всегда самая верная.

— Пожалуй, — откликается Эдам и подает мне кофе с подноса.

Он поверил, когда я сказала, что не собиралась совать нос в его дела, просто хотела пообщаться. Мне даже показалось — он рад, что я услышала ту запись.

— Ну, расскажи про церковь, — бодрым голосом прошу я. — Почему она тебя так занимает?

Эдам надолго припадает к чашке, поглядывая на меня поверх края. Снова мы с ним затеяли эту игру — «ты первый скажи». Мы оба чувствуем, что у каждого есть определенный интерес к этому месту и, по разным причинам, — интерес друг к другу.

— Церковь — очень важное звено в истории, которой я занимаюсь. — Он почему-то колеблется. — Именно там произошли убийства, одно из них — совершенно точно. — Он будто легенду пересказывает, не имеющую ничего общего с реальностью. — Сейчас мне необходимо побеседовать с живыми людьми. Я хочу найти местных жителей, которые помнят эти события.

Мысли вертятся волчком. Он уже нашел кого-то, кому есть что рассказать? Меня разбирает любопытство.

— Сегодня я хотел проникнуться тамошней атмосферой. Почувствовать… — он смолкает, откашливается, — почувствовать то место, где все случилось. Это было ужасно, Фрэнки! Там, внутри, я буквально ощутил запах страха. — Эдам опускает голову и шепчет: — Ее страха.

— Да?

Неудивительно, что деревенские потребовали заколотить церковь и больше никогда ею не пользовались.

— Вот тогда у меня в голове помутилось и я опрокинул здоровенный подсвечник. — Лицо Эдама выдает нечто большее, чем простое желание написать книгу об истории здешних мест. Душевная боль, переплетенная со скорбью.

— Почему именно Роклифф? — небрежно спрашиваю я. Мне надо быть осторожной.

Он ненадолго задумывается.

— С тобой такого не бывало? Когда чувствуешь, что некое место неудержимо притягивает тебя, что ты должен раскрыть нечто крайне важное — и ты готов ради этого броситься на другой конец света?

Сердце у меня екает, рот приоткрывается, но я не нахожу слов для ответа.

— Роклифф-Холл взял меня железной хваткой, Фрэнки, и, образно выражаясь, за волосы приволок из Австралии прямехонько сюда. То, что началось с поисков в Интернете, с элементарного желания узнать собственное прошлое, переросло в стремление докопаться до мельчайших подробностей. Чтобы душа успокоилась, я должен выяснить все!

Я не свожу с него глаз и только безмолвно умоляю: продолжай!

— Я ищу сестру, — говорит он, снова бесстрастно, словно потерял книжку или галстук. Эдам все время осаживает себя, а я просто не могу дать себе волю. — Она жила здесь много лет назад, когда здесь был детский дом. — Он залпом допивает кофе, словно ответ может находиться на дне чашки.

Голос возвращается ко мне — тихий, бесцветный.

— Твою сестру?.. — Я встаю и на подгибающихся ногах, держась за стенку, направляюсь к двери. Мне нужно отсюда уйти. — Вряд ли ты найдешь ее здесь.



В воскресенье, последний день каникул, школа взрывается шумом, суматохой, рыданиями мам и возбужденным гомоном девочек. Даже первоклашки, отдохнувшие за каникулы, рады возвращению к школьной жизни. Старшие девочки без заминки вписываются в школьную рутину — оживленно болтают с подружками, небрежно машут на прощанье родителям.

Отец Лекси не заходит внутрь вместе с дочкой и не дожидается, пока та втащит чемодан по ступенькам главного входа.

— Привет, — говорю я. — Хорошо отдохнула?

На следующий день после переполоха за ней наконец приехали. И с тех пор никаких страшных физиономий в окнах замечено не было.

— Вроде нормально, — отвечает Лекси. — Почти все время была сама по себе.

Она идет к своей комнате, и я помогаю ей распаковать вещи. Сверху лежит подарочная коробка с шампунем и кондиционером, по всей видимости, очень дорогими.

— Это вам. — Лекси протягивает мне серебристую коробку. — Та фигня, что вы мне дали, — полный отстой. — Она ухмыляется. — Я сделала, как вы сказали — налила ее во флакон от шампуня папиной подружки.

— И? — Я снимаю крышечку, вдыхаю аромат косметики, которую я покупала в прошлой жизни, и благодарно обнимаю Лекси. — Спасибо!

— Папа сказал, что волосы у нее пахнут восхитительно, и оба пропали на несколько часов. Мне никогда не победить. Я ему просто не нужна.

— Глупости, Лекси.

Интересно, когда именно человек становится невидимкой? При том, что никуда и не пропадал?



Голубая ленточка, скобки на зубах у одной и длинные светлые волосы у другой — я вспоминаю, как мысленно велела себе при следующей встрече с ними задать вопрос. Этих девочек я приметила в кабинете информатики довольно давно, еще когда Лекси заболела, но картинка на мониторе их компьютера отпечаталась в моем сознании. Я даже пробовала сама зайти на сайт с компьютера в комнате отдыха, но доступ оказался заблокирован. Чересчур усердный лаборант, надо полагать, или же судьба намекала мне, что от добра добра не ищут.

— Вы пожалуетесь мистеру Мак-Бейну? — Девчонка округляет глаза и одновременно опускает их долу — приемчик, который со мной не пройдет. Я их все знаю как свои пять пальцев.

— Может, да, а может, нет. Кое от чего зависит. — Самой не нравится, что я делаю, но у меня такая жгучая надобность, такой силы желание, что, возможно — только возможно, — они помогут мне заполнить крошечную частичку безнадежной пустоты, в которую превратилась моя жизнь.

— От чего? — спрашивает вторая девочка. Обе стоят передо мной, сцепив ладони на животах.

— От того, дадите вы мне попробовать или нет, — говорю я с таким видом, как будто женщине моего возраста просить о таком — в порядке вещей.

Они переглядываются, и я улавливаю робкую улыбку облегчения на их лицах.

— Вы это серьезно? — уточняет та, что повыше.

— А почему нет? — Я пытаюсь изобразить негодование. — Вы же не хотите, чтобы мистеру Мак-Бейну стало известно, чем вы занимаетесь на его уроках, верно?

Какая подлость, я сама себе противна. Однако другого выхода у меня нет.

— Не-ет, не хотим. Но если вы ему пожалуетесь про тот сайт, мы скажем, что не заходили.

— Думаете, он поверит вам, а не мне?

— Ага! Через школьную систему ограничения доступа на этот сайт не попасть, все такие сайты под запретом.

При мысли о крамольных сайтах девчонки корчат рожи и хихикают, но, по-моему, они просто психуют. Мой шантаж им нравится не больше, чем мне шантажировать их.

— И как же вы вошли? Я видела собственными глазами.

— А мы спецы!

— Фанаты компьютерные, — вступает блондиночка. — Технари, знаете ли. Мы это умеем.

— То есть нашли способ заходить на сайты, которые в школе запрещены? — Мне не верится. В отличие от этой парочки, я в технике мало что смыслю и всегда полагала: если что заблокировано, то заблокировано.

— Точно. Мы завели свой собственный сервер-заместитель. Пока сетевой координатор не обнаружил нашего адреса, нам ничего не грозит. Мы засыпались только потому, что Лекси заболела и вы увидели экран. Мистер Мак-Бейн всегда сидит на своем месте, по классу не ходит. — Девчонка вопросительно смотрит на меня. — Так вы настучите на нас?

— Настучу?

— Ну, донесете на нас?

— Донесу? — медленно повторяю я. — Нет, девочки, я не стану этого делать.

Я рассматриваю их: довольно хорошенькие, довольно воспитанные, довольно элегантно одетые, несмотря на свойственное школьной форме обезличивание, — чуть укороченный галстук, приподнятый воротник, поддернутые рукава. Как все до единой ученицы в этой школе, они заставляют мое сердце обливаться кровью.

— Не бойтесь, ваша тайна в безопасности. Но я действительно хочу зайти на этот сайт, и без вашей помощи мне не обойтись.

Переглянувшись, обе кивают.

— Заметано, — говорит та, что повыше. — Я Флис, а это Дженни. Добро пожаловать в «Afterlife». — Флис протягивает руку, и я нерешительно пожимаю ее.

Теперь уже недолго, говорю я себе.

Глава 34

Нина уронила тарелку — верхнюю из стопки у нее в руках. Соскользнув, тарелка спланировала на выложенный плитками пол, осколки фарфора брызнули во все стороны, под стол, под буфет, под холодильник.

— Я достану, — сказал Мик, опять появившись невесть откуда. — Как по-твоему, все хорошо идет? — Он притянул Нину к груди и крепко обнял, словно прощался на месяц. Поцеловал в губы, она не ответила. — Что с тобой? — Мик вытащил у нее из пальцев кусочек фарфора.

— Ничего. — Нина ожила, нагнулась за останками погибшей тарелки, и неудачно — порезала палец. Сразу выступила кровь, густая и темная, закапала на плитки. Нина сунула палец в рот.

Мик вынул из ящика пластырь и протянул жене:

— Держи. Ты с ног валишься, любовь моя. Я сам принесу кофе, через пару минут. А Джози уже пожелала всем спокойной ночи. — Мик и сам явно нуждался в отдыхе.

Нина облегченно выдохнула: хоть за дочку теперь можно не переживать. Вот если бы еще Мик не намекал, что ей следует вернуться к Бернетту. Как хозяин он, конечно, прав, но, несмотря на усталость, Нина не сменит кухню на гостиную, где придется сидеть в компании с этим человеком. Она неуверенно возразила, что лучше займется кофе.

— Я быстро, — сказал Мик.

Спорить бессмысленно, поняла Нина. Она должна помочь Мику там. Ему невдомек, а ведь всей его семье грозит опасность. Скрепя сердце, Нина вернулась в гостиную. Выйдя из-за стола, Бернетт разглядывал ранние работы Мика над камином.

— Они разительно отличаются от того, что я ожидал увидеть, — вскользь заметил он, оглянувшись на Нину, опасливо замершую в дверях. — Не такие… чувственные, на мой взгляд, как некоторые из работ вашего мужа.

— У него есть много других. — Аргумент слабоватый, подумала Нина. Но ей плевать на мнение Бернетта о мастерстве Мика, главное — чтобы он поскорее убрался.

— Думаю, я должен с ними ознакомиться. — Бернетт подошел к ней. — Я уже просил вашего мужа, чтобы вы без него показали мне картины, поскольку художники совершенно не умеют себя продавать. — Бернетт вернулся к камину и снова воззрился на полотна. — Мик со мной полностью согласился.

— Ты просто отведи его в мастерскую, — раздался у нее за спиной неожиданный шепот: оказывается, Мик все слышал. — Вдруг посмотрит и уйдет.

Нина содрогнулась и взмолилась безмолвно: «Не надо, пожалуйста, не надо! Не заставляй меня!» Единственное, что немного успокаивало, — мужу, кажется, гость тоже пришелся не по душе. Мик по-свойски опустил ей ладонь пониже спины, подталкивая к Бернетту. Нина упиралась, но рука гостя уже легла ей на плечи, и по коже у нее пробежал озноб.

— Показывайте дорогу. — Клок тусклых волос упал Бернетту на глаз, наполовину скрыв довольство на его физиономии. Осклабившись, он откинул прядь. — Сегодняшний вечер превращается в истинное наслаждение.

Мик открыл стеклянные двери на террасу, в дом ворвался запах нагретой за день реки. Солнце уже спустилось за соседнюю рощицу, и Мик включил уличные фонари, чтобы осветить дорожку к мастерской. Фонари вспыхнули и тут же погасли.

Мик застонал:

— Черт! Предохранитель полетел. Или одна из лампочек перегорела. — Он двинулся было к чулану под лестницей, но сразу остановился, сунул руку в карман и протянул Нине ключ от мастерской: — Вот, возьми.

Тройной обмен беглыми взглядами — и Бернетт вывел Нину в темноту влажного вечера.

Чужой показалась Нине собственная дрожащая рука, протянутая за ключом; больше всего на свете ей хотелось ухватиться за пальцы мужа. Как он не понимает, что творит, оставляя ее один на один с этим человеком?

— Спасибо, — еле слышно проговорила она, и на миг ей почудилось, что Мик заколебался, померещилось сомнение в его глазах, обращенных к Бернетту и затем снова к ней. Но нет, Мик как ни в чем не бывало отправился к электрическому щитку.

Трава прохладно щекотала ноги, пока Нина молча вела Бернетта к мастерской, ступая по камням вдоль цветочных бордюров. Прошлым летом они с Миком своими руками выложили эту дорожку.

Можно изловчиться, схватить камень и огреть по голове, мелькнула мысль. И все кончится, не успев начаться. Мик поймет, если ему объяснить. Потом они все уедут…

— У вас очень милый садик, — заметил Бернетт. (Как это он разглядел в такой темноте?) — Я бы даже сказал, вы и в жизни очень мило устроились. — Голос стал более низким и густым, в нем зазвучали зловещие нотки.

Нина не ответила.

Они подошли к мастерской, Нина нащупала замок, крутила его так и эдак, но вставить ключ никак не получалось.

— Позвольте мне. — Теперь Бернетт говорил как нежный любовник, предлагающий расстегнуть заевшую молнию или тугую пряжку. Проворные пальцы легли на ее руку, ловко вытянули ключ и вставили в замок. — Вот так, — шепнул он ей на ухо. — Очень просто.

В мастерской Нина отыскала выключатель, лихорадочно защелкала им, но света не было.

— Наверно, Мик не нашел предохранитель. А мастерская подключена к одной цепи с садовыми фонарями. Придется возвращаться, все равно ничего не видно. — Нина шагнула к двери.

— Все, что мне нужно, я вижу, — жестко отрезал гость.

Нина повернулась к нему. Свет из кухонного окна бледной полосой падал на лицо Бернетта, выхватывая острый нос и выпирающий подбородок. Его глаза бегали по ее лицу, пытаясь что-то высмотреть.

Не говоря ни слова, Нина повернулась к выходу, но резкая боль от его пальцев, стиснувших предплечье, остановила ее.

— Я сказал: все, что мне нужно, я вижу. — Бернетт дернул Нину к себе. — Вот все искусство, вся красота и все доказательства, которые мне нужны. Мастерство вашего мужа не в картинах… — Бернетт засмеялся; изо рта несло тухлятиной, как в отлив на морском берегу, — а в умении выбрать себе жену!

Нина отвернулась, зажмурилась, не в силах протестовать, не в силах закричать. Что значит — в умении выбрать жену? Нет, неслучайно он пришел к ним в дом и неслучайно проявил интерес к искусству, хотя ему нет дела до картин Мика. Двадцать лет она уверяла себя, что этот момент никогда не настанет. Спокойная жизнь, заботливый муж, собственный дом и свой бизнес лишили ее реакции, природного чутья. Мак-Кормак — и тот подвел ее.

— Я… я не понимаю, о чем вы говорите.

Бернетт густо захохотал, притянул Нину еще ближе и, взяв за подбородок, повернул к себе ее лицо.

— Неужели за все эти годы ты ни разу не вспомнила обо мне?

Нина замотала головой.

— А я вот думал о тебе, — продолжал он. — Каждый день, все двадцать лет вспоминал прелести маленькой девочки. — Он был так близко, что Нина ощущала запах — чуть ли не вкус — пота у него на лице. — И представлял, что сделаю с тобой, когда найду.

Он подтащил рабочий стул Мика, упал на него, так что стул возмущенно скрипнул, и рванул Нину вниз, к себе.

— Нет! — Она выдернула руку, пнула его по голени и прыгнула к двери.

Бернетт схватил ее, прежде чем она успела взяться за ручку, и, снова упав на стул, грубо усадил к себе на колени. Она с отвращением почувствовала под собой его жилистые ноги.

— Долгими одинокими ночами я думал только о тебе, — замурлыкал Бернетт, поглаживая Нину по спине. — А жизнь тебя не обидела, миссис Нина Кеннеди. — Он будто выплюнул ее имя. — Ты почти не изменилась. — Бернетт провел пальцем по Нининой щеке, по волосам, прихватил прядь на виске, словно там была заколка. — Надеюсь, тебе пришелся по душе мой подарок?

Горло у Нины сдавило так, что она едва не задыхалась. Сознание висело на волоске.

— Понимаешь ли ты, каково это — потерять двадцать лет жизни из-за… — Бернетт обдал ее кислым дыханием, — из-за сопливой девчонки?

Нина покачала головой. Смотреть на него не было сил. Все тело окостенело от страха.

— Девятнадцать лет, четыре месяца и семнадцать дней я провел в заднице. Из-за тебя!

Он вдруг встал, оттолкнув Нину к стене. С соседней полки что-то упало.

В полумраке Бернетт притронулся к полотну на мольберте.

— Мне не слишком приглянулись картины твоего мужа, — сообщил он буднично, словно подбирал что-нибудь для украшения гостиной. — И мне плевать на твою безмозглую дочь. — Бернетт поднял большое полотно и поднес к Нине. — Но ты — совсем другое дело. Для тебя жизнь больше не будет праздником.

Нина издала тихий стон и не узнала собственного голоса. Ногти впились в необструганные доски стены.

— Ты умрешь, — сказал он тихо, но слова наполнили собой всю мастерскую, проломили тонкие стены и вырвались в ночь. — А скажешь хоть слово — первой умрет девчонка. — Бернетт чиркнул пальцем по жилистому горлу и добавил задумчиво: — Она похожа на тебя.

— Не смей ее касаться своими грязными лапами! — выдавила Нина.

— Очень надо. Она слишком стара для меня, уж тебе-то следовало это знать, Нина. — Он погладил ее по щеке. — Когда с тобой будет покончено, я начну жизнь по новой.

Свет зажегся в тот момент, когда Бернетт ударом ноги пробил холст. Полуослепшая от яркой вспышки Нина смотрела на картину. Это был ее портрет, чудесный портрет, который написал Мик. Глазки Бернетта жадно всасывали каждый сантиметр обнаженного тела, изуродованного его башмаком. Рана с рваными краями пришлась как раз на сердце.

— Скажешь Мику, что ты это нечаянно, договорились? — Бернетт толкнул холст, и тот упал на пол лицом вниз.

— Ты дьявол! — всхлипнула Нина. — Истинный дьявол!

Она выскочила из мастерской и полетела к дому через залитый светом сад. Слезы застилали глаза, она смаргивала их, но они снова набегали и лились по лицу — слезы страха и гнева. Рушилось ее счастье, сама жизнь.

Как он нашел меня?

Очутившись у задней двери, Нина в окне кухни увидела Мика. Если она и была в чем уверена, так это в том, что в дом должна войти, словно ничего не случилось, словно она только что мило провела время с гостем в мастерской. Переступить порог должна абсолютно другая женщина.

Глава 35

Я пыталась рассказать воспитателям, но заговорить смогла только через два дня. Все думали, у меня болит горло, и Патрисия дала мне какие-то таблетки.

— Там и повар был, — сказала я ей.

Она коротко глянула на меня, покачала головой и дальше слушать не стала — у нее было много дел. А мисс Мэддокс, когда заступила на дежурство, отчитала меня за грязную одежду.

— Почему все это мятое, в кровище валяется у тебя под кроватью? — Вытащив заскорузлые вонючие тряпки, которые были на мне, она брезгливо наморщила нос.

— Меня били, — прошептала я. — И повар там тоже был.

Мисс Мэддокс глянула на меня, в раздумье пожевала губами — и двинулась в обход спальни, собирая грязную одежду, подбирая с пола игрушки.

— И когда только вы порядку научитесь? — бурчала она. — Мараете, рвете, раскидываете…

— Мисс Мэддокс, да послушайте! — взмолилась я. — Со мной что-то плохое сделали. Так нельзя! — Слезы отчаяния брызнули из глаз. Почему она не слушает? Почему остальные дети молчали?

— Эва Этвуд, горазда ты сказки рассказывать. Фантазерка, каких свет не видывал. В один прекрасный день собаки поживятся твоим длинным языком.



В детский дом пришли люди из муниципалитета. Патрисия сказала «инспекция». Нам было приказано отдраить все сверху донизу, даже те страшные комнаты, в пыли и паутине, которыми никогда не пользовались. Дом был огромный, и добрая половина обычно оставалась для нас под запретом. Бетси, еще слишком маленькая, чтоб помогать, ходила за мной хвостом.

— А что такое спекция? — спросила она.

— Сама не знаю, но мне она не нравится — больно много уборки. — Я возила шваброй с мокрой тряпкой по старым половицам, от дерева шел теплый кисловатый дух. Бетси прыгала по лужицам на полу, а потом топала по сухим доскам, оставляя следы.

Их было шесть человек — пять мужчин и одна женщина, все в темных костюмах. Нас выстроили в столовой и велели петь, а гости пили кофе. Я узнала одного из мужчин — красный нос, коричневые пятна на лбу — и зажмурилась.

— Достойно всяческих похвал, — заявил один из гостей, одобрительно кивнув директору дома мистеру Либи. Мы видели мистера Либи, только когда случалось что-то непредвиденное или когда приезжал кто-нибудь из муниципалитета. — Дело у вас поставлено отменно.

Звон чашек дал понять, что кофе допит. Хлопком в ладоши один из старших воспитателей отослал нас прочь, а гости из муниципалитета как жуки расползлись по всему дому. Три дня они наблюдали за тем, как мы живем, как с нами обходится персонал, рылись в бумагах и бухгалтерских книгах, записывали, чем нас кормят. Это были лучшие мои дни в Роклиффе. Нам давали все самое вкусное, и все были добры, не только Патрисия и мисс Мэддокс. Воспитатели даже играли с нами в разные игры и разрешали смотреть по телевизору что захочется.

И вдобавок приехал папа.

— Где моя птичка Эва? — Он стоял на пороге общей комнаты.

В камине горел огонь, было тепло и уютно, повар испек пирожки. Мы с Бетси сидели на полу и собирали пазл — новенький, со всеми нужными кусочками, нам его дали только из-за инспекции. Я как раз впихивала очередной кусочек, и моя рука закрывала пол-лица на картинке и еще частичку неба.

— Папа? — ахнула я и захлопала глазами: может, я сплю?

В другом конце комнаты сидели двое из муниципалитета. Я встала, не отводя взгляда от папы — вдруг опять исчезнет? Отсиженные ноги покалывало.

— Пап, это правда ты? — Я подошла к нему. Он был все в той же своей старой дубленке.

— Птичка Эва, как же ты выросла! — Он протянул ко мне руки и прижал к груди. Я мечтала об этом целую вечность.

— Я тебя знаешь сколько ждала? — Вцепившись в косматую изнанку папиной дубленки, я подсчитала на пальцах. — Целых пять лет! — Мне ужасно хотелось стукнуть его, но руки стали как ватные. — Ты приехал забрать меня домой?

— Я приехал повидаться с Патрисией, — ответил он, шаря глазами по комнате.

Сердце оборвалось, ухнуло в живот, скатилось под ноги. Я даже плакать не могла.

— Ее здесь нет, пап. У нее сегодня выходной. — Я знала расписание всех воспитателей, чтобы держаться в сторонке, когда злые заступали на дежурство.

— Черт! — ругнулся папа. — А когда будет? Мне нужно ее увидеть. — Он выудил из внутреннего кармана пачку сигарет, зажал одну в губах, и сигарета у него во рту дергалась, пока он говорил. И он все рыскал глазами по всем углам, как будто от этого Патрисия могла вдруг появиться.

Убедившись, что зря потратил время, папа уныло свозил меня в «Макдоналдс». По дороге сообщил, что два года назад они с Патрисией поженились.

— Только она быстро от меня ушла, — добавил он, высыпая в кофе третий пакетик сахара.

Я попросила кока-колу и чизбургер. Мы сидели в зале для курящих, и я все время кашляла.

Я ничего не сказала ни про то, что он женился, ни про то, что мне и словом об этом не обмолвился, ни про то, что даже не взял меня на свадьбу. Он показал мне свадебную фотографию, всю измявшуюся у него в кошельке.

— Правда, она красавица? — сказал он.

Вот, значит, откуда та прическа, подумала я, вспомнив высоко подобранные волосы и завитки на щеках у Патрисии. Лет сто назад она появилась на работе в таком виде, только чуть-чуть растрепанная и очень розовощекая. А еще на фотке был мальчик в очень красивом, наверное дорогом, костюме.

И что хуже? — размышляла я, после того как сказала папе, что Патрисия очень симпатичная и что я очень за него рада, хоть она и бросила его. Что хуже, думала я, стараясь проглотить комок в горле, когда твой отец женится тайком от тебя или когда тебя насилует неизвестно кто?

Ответа я не знала. Собственно, я даже не была уверена, что меня изнасиловали. Кое-что я видела по телевизору и в школе слышала, как шушукаются старшие девочки. Но вот о чем я не догадывалась, так это о том, что все жертвы всегда хотели умереть.



В первый раз Бетси пропала на целый день. Отыскали ее на яблоне, она прилипла к дереву, как котенок, руками и ногами уцепилась за корявую ветку, а лицом уткнулась в ствол. Патрисия послала садовника за лестницей.

— Я хотела яблочко! — взвыла Бетси. — Я и тебе хотела одно принести, — сказала она мне.

Вместо яблочка она получила порку от одного из гадких безымянных воспитателей и раньше положенного, без ужина, была отправлена спать. Я оставила ей кусок своей сосиски и хлеб.

Я присела к Бетси на кровать и вытащила из кармана еду. Сосиска остыла и ощетинилась ворсинками, но Бетси было все равно. Она жевала всухомятку свой ужин и плакала, что хочет домой, хоть и не знает, где он. Помочь я не могла и от этого злилась. А когда я злилась, то скручивала свою злость покрепче и прятала подальше. Если я и себе-то помочь не могу, то как я помогу ей? Мы все здесь просто ждали, когда закончится один день и начнется другой.

Если не считать конфет, тот кусок сосиски, наверное, был последним, что Бетси съела в том году. В следующий раз она пропала как-то вечером, зимой. А утром оказалась в своей кровати и вроде бы выглядела нормально, за завтраком, как обычно, таращилась на свои хлопья, и я не стала ни о чем спрашивать, не стала выведывать секреты, таившиеся на дне молчаливых глаз, когда она зачерпывала ложкой молоко и выливала, зачерпывала и выливала. Что-что, а на это у меня уже соображения хватало. Да и не о чем было говорить. Зачем говорить о тех, кого забирали? Они пропадали, возвращались, жили дальше. А что еще мы могли сделать? Если же не возвращались, то и подавно нечего было говорить — надо было скорей делить их одежду, игрушки и, если повезет, пакетик конфет, оставшийся в шкафчике.

Когда я сказала мисс Мэддокс, что Бетси не ест и на глазах худеет, та лишь молча глянула на меня и снова принялась заполнять какие-то бланки. Иногда — это я усвоила со временем — и мой длинный язык не помогает.

Глава 36