– Это правда, что вы злой, – сказал практикант, хлюпая носом и утираясь рукавом. – Вы старый, гнусный тип.

– Я умышленно стал таким, – сказал Жуйживьом. – Это месть. Потому что Хлоя умерла.

– О, постарайтесь не думать об этом, – сказал практикант.

– Не могу не думать.

– Тогда почему вы всегда носите желтые рубашки?

– Не ваше дело, – сказал Жуйживьом. – Пятнадцать раз на дню я повторяю одно и то же, а вы опять за свое.

– Терпеть не могу эти желтые рубашки. С ума можно спятить – смотреть на них с утра до вечера.

– Лично я их не вижу, – сказал Жуйживьом.

– Вы не видите. А мне каково?

– На вас мне плевать. Вы ведь подписали контракт, не так ли?

– Это что, шантаж?

– Да нет, какой еще шантаж! По правде говоря, вы мне нужны.

– Медицине от меня никакой пользы.

– Это точно: пользы никакой, один только вред, – согласился Жуйживьом. – Но мне нужен крепкий парень крутить пропеллер на авиамоделях.

– Крутить пропеллер несложно, – сказал практикант. – Вы могли бы взять кого угодно. Мотор обычно заводится с пол-оборота.

– Вы так думаете? Когда имеешь дело с двигателем внутреннего сгорания, – согласен, с пол-оборота. Но я использую также каучуковые двигатели. Знаете, что это такое – завести каучуковый двигатель в три тысячи оборотов?

Практикант заерзал на своем сиденье.

– Есть разные способы, – сказал он. – Дрелью это раз плюнуть.

– Дрелью нельзя. Пропеллер сломается.

Студент насупился, забившись в кресло. Плакать он уже перестал и только бурчал что-то.

– Чего? – спросил Жуйживьом.

– Ничего.

– Из ничего и выходит ничего, – заметил профессор.

Видя, что практикант отвернулся к окну и притворяется спящим, Жуйживьом снова засмеялся, прибавил газу и запел что-то веселое.

Солнце поменяло положение, и лучи его косо падали на автомобиль. Стороннему наблюдателю, помещенному в адекватные условия, машина могла бы показаться сияющей точкой на черном фоне – так умело Жуйживьом претворял в жизнь принципы ультрамикроскопии.

V

Корабль шел вдоль дамбы, набирая скорость и готовясь покинуть бухту. Он был доверху нагружен оборудованием и людьми для Эксопотамии и почти садился на дно, оказываясь в провале меж двух волн. Рошель, Анна и Анжель занимали на его борту три неудобные каюты. Коммерческий директор Робер Гундос де Хватай пока что воздержался от путешествия и должен был прибыть в Эксопотамию, когда строительство дороги будет закончено; в настоящее время он получал жалованье, не меняя своего местонахождения.

Капитан метался по нижней палубе, ища рупор для отдания команд. Ему никак не удавалось прибрать его к рукам. Если корабль, не получив никаких команд, будет идти прежним курсом, то неизбежно разобьется о риф Волчок, известный своим коварством. Наконец капитан увидел рупор за свернутым канатом: тот притаился в засаде и ожидал, чтобы какая-нибудь чайка подлетела поближе. Схватив беглеца, капитан грузно затопал по коридору, вскарабкался по трапу на палубу и в конце концов очутился на капитанском мостике. Он успел как раз вовремя: корабль подходил к Волчку.

Высокие пенистые волны бежали одна за другой. Корабль болтало из стороны в сторону, правда, не в том направлении, куда он держал курс, и это не способствовало увеличению скорости. Свежий ветер, пропитанный запахом йода и ихневмонов, бился в закоулках ушной раковины рулевого, производя звук, близкий к ре-диез и нежный, как пение кулика.

Экипаж неспешно переваривал суп из морских гребешков, плавников, а также лап и хвостов; всю эту снедь капитан получал от правительства по спецзаказу. Беспечные рыбы то и дело стукались головой о корабельную обшивку, и производимый ими звук вызывал неослабный интерес у некоторых пассажиров, путешествовавших по морю впервые. В их числе оказались Олив и Дидиш. Олив была дочерью Марена, а Дидиш – сыном Карло. Марен и Карло составляли исполнительную бригаду, набранную Компанией для практического осуществления строительных работ. Были у технических исполнителей и другие дети, но они останутся до поры до времени где-нибудь в меандрах корабля, занятые созерцанием всевозможных предметов, являющихся частью корабля либо их самих. Сопровождал технических исполнителей старший мастер по имени Арлан. Большая сволочь.

Форштевень мял волны, как пестик – пюре: торговое назначение судна подразумевало весьма умеренную скорость. В душе зрителей тем не менее корабль оставлял незабываемый след – вероятно, вследствие того, что вода в море соленая, а соль, известное дело, консервирует. Чайки, как водится, галдели не переставая и забавлялись, описывая вокруг грот-мачты крутые виражи. Затем они уселись рядком на четвертой рее – что вверху слева – полюбоваться, как баклан будет совершать испытательный полет на спине.

В это время Дидиш как раз демонстрировал Олив хождение на руках. Это так смутило баклана, что он устремился ввысь, но, перепутав направление, со всего маху врезался головой в доски капитанского мостика. Раздался резкий звук удара. От боли баклан зажмурился и выпустил из клюва струйку крови. Капитан обернулся и, пожав плечами, протянул ему свой грязный носовой платок.

Олив заметила упавшего баклана и побежала спросить, нельзя ли взять его на руки. Дидиш все еще ходил вниз головой. Он окликнул Олив, собираясь выкинуть очередное коленце, но девочки рядом не оказалось. Дидиш встал на ноги и непринужденно выругался; это было грубое и все же не лишенное известных достоинств ругательство. Он побрел за Олив, но не особо спешил: женщины вечно паникуют из-за ерунды. Приблизительно через каждые два шага Дидиш шлепал по перилам грязной ладонью, извлекая из металла красивый вибрирующий звон. Ему даже захотелось спеть что-нибудь.

Капитан страшно любил, когда к нему приходили поболтать. Прежде всего потому, что терпеть не мог маячившую впереди скалу, а еще потому, что разговаривать с капитаном при исполнении строго запрещено. Он улыбнулся Олив. От его внимания не укрылось, что у нее стройные ноги, непослушные светлые волосы и облегающий свитер, а под ним два молодых бугорка, которыми младенец Иисус наградил девочку три месяца назад. Как раз в этот момент корабль поравнялся с мысом Волчок, и капитан поднес рупор к губам, чтобы Олив и Дидиш, чья макушка уже показалась над железными ступеньками, могли на него полюбоваться. Он начал громко выкрикивать команды. Олив, правда, ничего не понимала, а у баклана и без того смертельно болела голова.

Капитан опустил рупор и с довольной улыбкой глянул на детей.

– Кого вы зовете? – спросила Олив.

– Зови меня просто «капитан», – ответил капитан.

– Но вы сами кого зовете? – снова спросила Олив.

– Потерпевшего кораблекрушение, – объяснил капитан. – Он сидит на Волчке.

– А что такое Волчок, капитан? – спросил Дидиш.

– Это большущая скала.

– Он что, всегда там? – спросила Олив.

– Кто?

– Потерпевший, – объяснил Дидиш.

– Разумеется, – ответил капитан.

– А почему? – спросила Олив.

– Потому что дурак, – сказал капитан. – И еще потому, что спасать его слишком рискованно.

– Он что, кусается? – предположил Дидиш.

– Нет. Просто он заразный.

– А что с ним?

– Никто не знает, – сказал капитан.

Он снова поднес рупор к губам и заорал с такой силой, что морские катера отнесло на целый кабельтов, точно мух порывом ветра.

Олив и Дидиш стояли, облокотясь на поручни, и следили за огромными медузами, которые, вращаясь, закручивали целые водовороты и ловили в них зазевавшихся рыб; этот способ изобрели австралийские медузы, наведя страх на все побережье.

Капитан поставил рупор и с интересом наблюдал, как ветер разделяет белым пробором волосы Олив. Временами юбка ее взлетала выше коленей и, плещась на ветру, прилипала к бедрам.

С огорчением обнаружив, что никто не обращает на него внимания, баклан жалобно застонал. Тогда Олив вспомнила, зачем пришла, и обернулась к несчастной птице.

– Капитан, – сказала она, – можно мне ее поднять?

– Конечно, – ответил капитан, – если не боишься, что она тебя укусит.

– Так ведь птицы не кусаются.

– Ха-ха-ха! – сказал капитан. – Это непростая птица.

– Что же она тогда такое? – спросил Дидиш.

– Понятия не имею, – сказал капитан. – А это лишь доказывает, что птица ваша непростая, потому как простых птиц я всех знаю наперечет: есть, к примеру, сорока; есть воронка, есть муховертка и сеница ока; а то еще ястребинка, кильватер прибрежный, швартовка, кантор, ракушечник; есть шлюз, клев, сорокопят, глупарь или курвопадка; я уж не говорю про каких-нибудь чаек или курицу обыкновенную, которая на латыни называется «cocotta depilantus».

– Обалдеть! – разинул рот Дидиш. – Сколько вы всего знаете!

– Еще бы, я учился, – сказал капитан.

Олив тем временем взяла баклана на руки и баюкала, нашептывая ему в утешение всякие глупости. А он, довольный, зарылся в собственные перья и мурлыкал, как тапир.

– Смотрите, капитан, он совсем не страшный, – сказала девочка.

– Значит, это ястребинка, – уверенно сказал капитан. – Все ястребинки – очень милые птички, можете не сомневаться.

Баклан был польщен и придал своей голове изысканно-благородный наклон. Олив погладила его.

– Когда мы приплывем, капитан? – спросил Дидиш, который тоже любил птиц, но не так чтобы очень.

– Далеко еще, плыть да плыть. А куда вы, собственно, путь держите?

– В Эксопотамию, – сказал Дидиш.

– Ишь ты, конец неблизкий, – заметил капитан. – Прибавлю-ка я оборотов по такому случаю.

Он исполнил обещанное, и Дидиш счел нужным его поблагодарить.

– Родители ваши что, тоже здесь? – спросил капитан.

– Да, – ответила Олив. – Карло – это папа Дидиша, а мой отец – Марен. Мне уже тринадцать лет, а Дидишу тринадцать с половиной.

– Угу, понятно, – сказал капитан.

– Наши папы оба будут строить там железную дорогу.

– А мы просто едем с ними.

– Везет же вам, – сказал капитан. – Если б я мог, тоже поехал бы с вами. Осточертел мне этот корабль!

– Разве быть капитаном не классно?

– Какое там «классно»! Все равно что старшим мастером.

– Арлан – большая сволочь, – убежденно заявил Дидиш.

– Не говори так, тебя будут ругать, – остановила его Олив.

– Да я никому не скажу, – заверил капитан. – Мы же тут все свои парни.

И он погладил Олив по попке.

Она была страшно горда тем, что ее сочли своим парнем, и жест капитана восприняла как выражение дружбы, принятое между мужчинами. Капитан же побагровел лицом.

– Тогда поехали с нами, – предложил Дидиш. – Они наверняка будут вам рады.

– Да-да, вот будет здорово, – обрадовалась Олив. – Вы будете рассказывать нам пиратские истории, мы устроим настоящий морской бой.

– Прекрасная идея! – сказал капитан. – А ты уверена, что выдержишь?

– Я понимаю, – сказала Олив, – но потрогайте мои мускулы.

Капитан притянул ее к себе и стал ощупывать ее плечи.

– Сойдет, – с трудом выговорил он.

– Но она же девчонка, – сказал Дидиш. – Она не может драться.

– Откуда ты взял, что она девчонка? – спросил капитан. – Вот из-за этих двух фитюлечек?

– Каких еще фитюлечек? – не понял Дидиш.

– Да вот этих. – И капитан потрогал Олив.

– Не такие уж они фитюлечки, – сказала Олив и, отложив в сторону заснувшего баклана, выпятила для наглядности грудь.

– Да, действительно, – пробормотал капитан, – не такие уж фитюлечки… – Он подозвал ее жестом. – Если ты будешь каждое утро за них тянуть, – сказал он, понизив голос, – они вырастут еще больше.

– Как это? – удивилась Олив.

Дидишу не нравилось, что капитан стал таким красным и что на лбу у него выперли вены, и он смущенно отвел глаза.

– Вот так… – сказал капитан.

Дидиш услышал, как Олив заплакала, потому что капитан ее ущипнул. Она вырывалась, но он держал ее крепко и делал ей больно. Тогда Дидиш схватил рупор и изо всех сил дал капитану по морде. Тот выпустил Олив и принялся ругаться.

– А ну пошли отсюда, малявки! – заорал он.

На лице его осталась вмятина от удара. У Олив по щекам катились крупные слезы; она держалась за грудь в том месте, где ее ущипнул капитан. Девочка стала спускаться по железной лестнице, Дидиш бросился за ней. Он был вне себя от гнева и обиды, но не понимал почему. Лишь смутно чувствовал, что его обвели вокруг пальца. Баклан перелетел через их головы и шмякнулся на палубу: пинком ноги капитан выкинул его из рубки. Олив присела и подобрала птицу. Девочка все еще плакала. Дидиш обнял ее за шею, откинул желтые волосы, прилипшие к мокрому лицу, и так нежно, как только умел, поцеловал в щеку. Олив перестала плакать, взглянула на него и опустила глаза. Она прижимала к себе баклана, а Дидиш прижимал ее.

VI

Анжель поднялся на палубу. Корабль вышел в открытое море. Вдоль по всей палубе гулял ветер дальних широт, в результате чего получался крест – явление вполне обычное в этих краях, потому как владения папы начинались где-то пап-лизости.

Анна и Рошель закрылись в каюте, и Анжелю захотелось уйти подальше. Правда, в мыслях он далеко уйти не мог. Анна был с ним все так же приветлив. Самое ужасное, что и Рошель тоже. Но в каюте они уединились не для того, чтобы беседовать о нем. Может, они вообще не будут беседовать. Они будут… Может, они…

Сердце Анжеля бешено заколотилось, потому что он представил себе Рошель без ничего, как она там вдвоем с Анной, в каюте. Ведь если бы она не была без ничего, они не стали бы запирать дверь.

Вот уже несколько дней она смотрит на Анну по-особенному, и это невыносимо для Анжеля. В глазах у нее появилось то же выражение, что у Анны, когда он целовал ее в машине: такие страшные, ошалелые, невидящие глаза, а веки как помятые цветы с раздавленными, пористыми, полупрозрачными лепестками.

Ветер пел в крыльях летящих чаек, цеплялся за предметы, выступающие над палубой, оставляя на каждом выступе перышки тумана, как облака на вершине Эвереста. Солнце, отражаясь в мигающем кое-где совсем белом море, било в глаза. Море дивно пахло рагу из морской коровы и напоенными теплом, зрелыми морскими плодами – дарами глубин. Поршни гулко ходили взад-вперед, и корпус корабля подрагивал им в такт. Синий дымок поднимался над вытяжными отверстиями в крыше машинного отделения и мгновенно рассеивался по ветру. Анжель наблюдал за всем, что происходит. Прогулка по морю умиротворяет: ласкающий шепот волн; пена, лижущая бок корабля; вскрики и хлопанье крыльев снующих чаек. Анжель словно захмелел, и, несмотря на Анну и Рошель, закрывшихся в каюте, кровь в его жилах стала струиться легче, быстрее и заиграла, будто шампанское.

Воздух был бледно-желтого и чистого, иссиня-бирюзового цвета. Рыбы по-прежнему тыкались носом в корабль. Анжель хотел было спуститься посмотреть, не остается ли вмятин на старой обшивке. Но потом прогнал эту мысль, а с ней ушло видение Анны и Рошель. Ветер был восхитителен на вкус, а матовый гудрон на палубе весь покрыт искрящимися трещинками, похожими на прожилки причудливо-капризных листьев. Анжель пробрался на нос корабля, чтобы облокотиться там о поручни. У перил уже стояли, свесившись, Олив и Дидиш. Они смотрели на пряди белой пены, которая, как усы, лепилась к подбородку судна – странное место для усов. Дидиш все еще обнимал Олив за шею, а ветер трепал их волосы и напевал что-то им на ухо. Анжель остановился около детей. Заметив присутствие постороннего, Дидиш обернулся и окинул его недоверчивым взглядом, постепенно смягчившимся. На щеках Олив еще виднелись следы высохших слез; она всхлипнула в последний раз, уткнувшись в рукав.

– Ну что? – спросил Анжель. – Вам здесь нравится?

– Нет, – буркнул Дидиш. – Этот капитан – старый козел.

– Что он вам сделал? Прогнал из рубки?

– Он хотел сделать больно Олив. Он ущипнул ее вон там, – сказал Дидиш.

Олив приложила руку к тому месту, где ее ущипнули, и выразительно шмыгнула носом.

– Все еще больно, – пожаловалась она.

– Каков негодяй, – сказал Анжель. Он был возмущен.

– Я дал ему воронкой по морде, – сказал мальчик.

– Ага, – подтвердила Олив, – это было ужасно смешно.

И она тихонько прыснула. Анжель и Дидиш тоже засмеялись, представив себе физиономию капитана.

– Если он снова начнет щипаться, – сказал Анжель, – позовите меня. Я сам ему накостыляю.

– Вы совсем другое дело. Вы – друг, – сказал Дидиш.

– Он хотел меня поцеловать, – добавила Олив. – От него несло красным вином.

– А вы не будете ее щипать, правда? – спросил Дидиш с неожиданной тревогой в голосе (с этими взрослыми надо держать ухо востро).

– Не бойся, – сказал Анжель. – Я не собираюсь ее щипать. И целовать тоже.

– О, – заявила Олив, – я вовсе не против, чтобы вы меня поцеловали. Но только не щиплитесь, это очень больно.

– Я считаю, что совершенно не обязательно вам ее целовать, – сказал Дидиш. – Если нужно, я и сам могу это сделать.

– Ты что, ревнуешь? – спросил Анжель.

– Вовсе нет.

Щеки Дидиша вспыхнули красивым ярким румянцем, а взгляд устремился куда-то поверх головы Анжеля. Для этого ему пришлось очень неудобно запрокинуть голову. Анжель засмеялся. Он подхватил Олив под мышки, приподнял и расцеловал в обе щеки.

– Вот так, – сказал он, поставив девочку на место. – Теперь мы в самом деле друзья. Давай лапу.

Дидиш нехотя протянул ему свою грязную ладонь, потом заглянул Анжелю в лицо и перестал хмуриться.

– Вы пользуетесь тем, что вы старее меня. Но мне плевать, – сказал мальчик. – Все равно я целовал ее до вас.

– Поздравляю, – сказал Анжель. – У тебя отличный вкус. Ее очень приятно целовать.

– Вы тоже едете в Эксопотамию? – спросила Олив, чтобы сменить тему разговора.

– Тоже, – сказал Анжель. – Я буду там работать инженером.

– А наши родители – исполнительная бригада, – с гордостью проговорила девочка.

– Это они будут делать всю работу, – пояснил Дидиш. – Они говорят, что инженеры без них ничего не могут.

– Они абсолютно правы, – подтвердил Анжель.

– А еще есть старший мастер Арлан, – сказала Олив.

– Он большая сволочь, – добавил Дидиш.

– Поживем – увидим, – сказал Анжель.

– А кроме вас, есть еще инженеры? – поинтересовалась Олив.

И тогда Анжель вспомнил про Анну и Рошель, которые заперлись в каюте.

Ветер сразу же стал холодным, и солнце скрылось. Началась сильная качка. Голоса чаек зазвучали резко и враждебно.

– Нет… – с усилием произнес Анжель. – Есть только мой друг. Он там, внизу…

– А как его зовут? – спросил Дидиш.

– Анна.

– Чуднóе имя, – заметил Дидиш. – Собачье какое-то.

– А по-моему, красиво, – возразила Олив.

– Это собачье имя, – упрямо повторил Дидиш. – Глупо, когда у человека собачье имя.

– Да, глупо, – согласился Анжель.

– Хотите посмотреть на нашего баклана? – предложила Олив.

– Не стоит его будить, – сказал Анжель.

– Мы вас чем-то огорчили? – осторожно спросила Олив.

– Да нет, что ты! – Анжель положил руку на ее круглую голову, погладил по волосам и вздохнул.

Солнце все еще пряталось, не решаясь выглянуть из-за туч.

VII

…иногда бывает полезно подлить воды себе в вино… Марсель Верон. Трактат об отоплении. Изд. Дюно, т. 1, с. 145
Уже добрых пять минут кто-то колотил в дверь. Амадис Дюдю посмотрел на часы, пытаясь определить, когда придет конец его терпению; по истечении шести минут десяти секунд он вскочил и со всей мочи хватил кулаком по столу.

– Войдите, – прорычал он.

– Это я, – сказал Атанагор, входя в комнату. – Не помешал?

– Разумеется, помешали, – ответил Амадис, делая над собой нечеловеческое усилие, чтобы успокоиться.

– Вот и хорошо, – сказал археолог, – значит, о моем визите вы долго помнить будете. Вы Дюпона не видели?

– Нет, не видел я вашего Дюпона.

– Ну-ну, не кипятитесь. Итак, где же Дюпон?

– Откуда мне знать, черт вас дери! Это Мартен его трахает, с Мартена и спрашивайте.

– Ага, именно это я и хотел выяснить, – сказал Атанагор. – Насколько я понимаю, вы еще не успели отбить у него Дюпона?

– Слушайте, у меня времени – ни секунды свободной. Сегодня прибывают инженеры и оборудование. А тут еще конь не валялся. Полный завал.

– Вы говорите совсем как Баррицоне. Должно быть, вы очень подвержены стороннему влиянию.

– Да идите вы со своим… Если у Баррицоне я и употребил дипломатическое словцо, так это еще не повод, чтобы меня с ним сравнивать. Я подвержен влиянию! Это же надо такое придумать! Вот смех-то! – Он демонстративно захохотал.

Атанагор продолжал смотреть на него, и Амадис снова вскипел:

– Чем торчать тут без толку, помогите лучше подготовить все к их приезду.

– А что надо готовить?

– Письменные столы. Ведь они приедут работать. Разве можно работать без столов?

– Я работаю без стола, – сказал Атанагор.

– Это вы-то работаете? Да вы… Вы что, сами не понимаете, что ни о какой серьезной работе не может быть и речи, если нет письменного стола!

– По-моему, я работаю не меньше других, – сказал Атанагор. – Вы полагаете, археологический молоток ничего не весит? Или вы думаете, что колотить целый день горшки и раскладывать их по ящикам, – это игрушки? А присматривать за Жирдье, вправлять мозги Дюпону, вести дневник и искать, в каком направлении рыть, – что это, пустяки, да?

– Это не серьезная работа, – стоял на своем Амадис. – То ли дело составлять служебные записки, посылать отчеты. Это я понимаю! Но рыть ямы в песке…

– Чего вы добьетесь своими записками и отчетами? Построите какую-нибудь вонючую, ржавую железную дорогу, которая задымит все кругом. Я уж не говорю о том, что она никому здесь не нужна. К тому же прокладывать железную дорогу – это отнюдь не бумажная работа.

– Вы забываете, что проект одобрен Правлением и Урсусом де Жан-Поленом лично, – важно заметил Дюдю. – И не вам судить, нужна здесь дорога или нет.

– Вы невыносимы, – сказал Атанагор. – Самый что ни на есть обыкновенный педрила, и ничего больше. Зря я к вам пришел.

– Вы ничем не рисковали: вы слишком стары. Вот Дюпон – другое дело.

– Ну ладно, хватит про Дюпона. Кто должен сегодня приехать?

– Анжель, Анна, Рошель, старший мастер и два технических исполнителя с семьями. А еще оборудование. Кроме того, своим ходом прибудет доктор Жуйживьом с помощником. Механик по имени Крюк присоединится к нам несколькими днями позже. Нам понадобятся еще четыре технических исполнителя, но мы найдем их среди местного населения. А может, обойдемся и без них.

– Да, работников у вас хоть отбавляй, – заметил Атанагор.

– В случае нехватки рабочих рук, – сказал Дюдю, – мы переманим вашу команду, предложив им большую зарплату.

Атанагор посмотрел на Дюдю и покатился со смеху.

– До чего же вы потешны с вашей железной дорогой!

– Чего во мне такого потешного? – оскорбился Дюдю.

– Вы в самом деле полагаете, что так просто переманить мою команду?

– Разумеется, – сказал Дюдю. – Я пообещаю им премию, превышающую оклад, социальные привилегии, заводской комитет, кооператив и поликлинику.

Атанагор огорченно тряхнул седой головой: он чувствовал, что его окончательно сровняли с землей. От Амадиса не укрылось, что Атанагор куда-то исчез, если позволительно так выразиться. Впрочем, мгновение спустя археолог вновь появился в невозделанном поле зрения своего собеседника, чем был обязан усилию аккомодации его глаз.

– Ничего у вас не выйдет, – сказал Атанагор. – Они еще в здравом уме.

– А вот и посмотрим.

– У меня они работают за так.

– Тем более.

– Но они любят археологию.

– Полюбят и железную дорогу.

– Признайтесь по совести, – сказал Атанагор, – вы заканчивали Школу политических наук?

– Ну, заканчивал, – согласился Дюдю.

Атанагор помолчал с минуту.

– Нет, тут дело не только в Школе. У вас, наверное, предрасположенность.

– Не знаю, что вы хотите сказать, но мне нет до этого никакого дела. Если желаете, пошли со мной. Они приедут через двадцать минут.

– Я готов, – сказал Атанагор.

– Вы не знаете, Дюпон сегодня вечером дома?

– О господи, да отстаньте от меня со своим Дюпоном! – сказал Атанагор, теряя терпение.

Проворчав что-то себе под нос, Амадис встал. Его письменный стол находился теперь в отдельной комнате, на втором этаже ресторана Баррицоне. Через окно можно было наблюдать дюны и жесткие зеленые травы, к стеблям которых прилепились маленькие ярко-желтые улитки и песчаные слизняки, переливающиеся всеми цветами радуги, – люмитки.

– Ну что ж, вперед, – сказал Дюдю и, не моргнув глазом, прошел в дверь первым.

– Следую за вами, – сказал археолог. – Но все же, когда на остановке вы ждали девятьсот семьдесят пятого, вы меньше были похожи на директора.

Дюдю так и вспыхнул, отчего сырой полумрак лестницы заиграл медными бликами.

– Откуда вы знаете? – спросил Дюдю.

– Я археолог, – сказал Атанагор. – Мне открыты все тайны прошлого.

– Вы археолог, не спорю. Но ведь не ясновидящий.

– Не пререкайтесь со мной, – сказал Ата. – Вы всего лишь дурно воспитанный мальчишка. Я с удовольствием помогу вам встретить кого надо. Но воспитаны вы все равно дурно, хотя все же воспитаны… Ничего с этим не поделаешь, несмотря на видимое противоречие.

Они спустились вниз, миновали коридор и вошли в ресторан, где Пиппо по-прежнему читал за стойкой свою газету. Время от времени он качал головой и бормотал что-то на своем диалекте.

– Привет, Пипетка, – сказал Амадис.

– Здравствуйте, – сказал Атанагор.

– Буон джорно, – ответил Пиппо.

Амадис и Атанагор вышли на площадку перед отелем. В пустыне было жарко и сухо, воздух подрагивал над желтыми дюнами. Мужчины направились к самому высокому холму, увенчанному пучками зеленой травы: с него открывался широкий вид.

– Откуда они приедут? – спросил Дюдю.

– Да откуда угодно, – ответил археолог. – Здесь так легко сбиться с пути…

Он внимательно смотрел по сторонам, поворачиваясь вокруг своей оси, и остановился, когда его ось симметрии совпала с линией полюсов.

– Они приедут оттуда, – сказал он, показывая на север.

– Откуда-откуда? – переспросил Дюдю.

– Да распахните же вы буркалы, – сказал Атанагор, прибегнув к археологическому жаргону.

– А-а, теперь вижу, – сказал Амадис. – Но там только одна машина. Должно быть, это профессор Жуйживьом.

В пустыне виднелась сверкающая зеленая точка, а за ней облако пыли.

– Точно к назначенному времени, – сказал Амадис.

– Это не имеет никакого значения, – заметил Атанагор.

– Да? А табельные часы?

– Их что, тоже доставят с оборудованием? – спросил Атанагор.

– Обязательно, – сказал Дюдю. – А пока их нет, я сам буду регистрировать время прибытия.

Атанагор воззрился на него с удивлением.

– И что вы за штучка такая? – спросил он. – Что у вас внутри?

– Дрянь всякая, как у всех, – сказал Дюдю и отвернулся. – Потроха, дерьмо. А вот и остальные!

– Пошли им навстречу? – предложил археолог.

– Невозможно. Они едут с разных сторон.

– Тогда давайте разделимся.

– Еще чего! Чтобы вы им наговорили всяких небылиц? К тому же у меня на этот счет имеются четкие указания. Я должен встретить их самолично.

– Ну и торчите здесь как вкопанный, а я пошел.

Оторопев, Дюдю остался стоять на дюне; ноги его в самом деле вросли в песок, потому что под верхним зыбким слоем лежал другой, куда более цепкий. Археолог спустился с холма и пошел навстречу каравану.

Машина профессора Жуйживьома неслась вперед, стремительно преодолевая спуски и подъемы. Практиканта рвало. Согнувшись в три погибели, он прятал лицо в мокрое полотенце и непристойно икал. Жуйживьома нельзя было смутить подобными мелочами, и он весело мычал себе под нос американскую песенку, которая называлась «Show Me the Way to Go Home»[6] и чрезвычайно подходила к обстоятельствам не только словами, но также и нотами. На вершине крутого холма профессор виртуозно перешел на «Takin’ a Chance for Love»[7] Вернона Дюка, а практикант принялся стонать, да так жалобно, что мог бы растрогать даже торговца противоградовыми пушками. На спуске Жуйживьом прибавил скорость, и студент смолк, потому что не мог стонать и блевать одновременно – непростительное упущение буржуазного воспитания. С последним рыком мотора и заключительным всхлипом практиканта Жуйживьом остановил машину перед Амадисом Дюдю, который провожал злобным взглядом археолога, идущего навстречу каравану.

– Здрасте, – сказал Жуйживьом.

– Здрасте, – ответил Дюдю.

– Брру-а-а! – сказал практикант.

– Вы приехали как раз вовремя, – поощрительно отметил Дюдю.

– Отнюдь, – возразил профессор. – Я приехал раньше времени. Кстати, почему вы не носите желтые рубашки?

– Потому что они жуткие.

– Да, нельзя не признать, что с вашим землистым цветом лица надеть такую рубашку равносильно катастрофе. Только видные мужчины могут себе это позволить.

– Вы считаете себя видным мужчиной?

– Прежде всего, молодой человек, вам бы следовало обращаться ко мне по чину. Я профессор Жуйживьом, а не кто-нибудь там еще.

– Это вопрос второстепенный, – заключил Дюдю. – Я лично считаю, что Дюпон куда красивей вас.

– Профессор, – добавил за него Жуйживьом.

– Профессор, – повторил Дюдю.

– Впрочем, можете называть меня доктором, это как вам больше понравится. Вы, я полагаю, педераст?

– Разве нельзя любить мужчин, не будучи педерастом? – спросил Дюдю. – Какие же вы все невыносимые зануды!

– А вы хам невоспитанный, – сказал Жуйживьом. – Какое счастье, что я не ваш подчиненный.

– Но вы именно мой подчиненный.

– Профессор, – уточнил Жуйживьом.

– Профессор, – повторил Дюдю.

– Это не так, – сказал Жуйживьом. – Вы мне не начальник.

– Нет, начальник.

– Профессор, – повторил Жуйживьом, и Амадис повторил за ним. – Я подписал контракт, – сказал Жуйживьом, – и не обязан никому подчиняться. Более того, это мне все должны подчиняться, когда речь идет о правилах санитарной гигиены.

– Меня не предупредили об этом, доктор, – сказал Дюдю, одю-дюмавшись.

– Ну вот, наконец-то вы стали передо мной заискивать.

Амадис вытер лоб: он весь взмок. Профессор вернулся к машине.

– Идите-ка помогите мне, – позвал он.

– Я не могу, профессор, – ответил Дюдю, – археолог сказал, чтобы я стоял как вкопанный, и теперь мне не вытащить ног из песка. Я врос.

– Глупости, – сказал профессор. – Это всего лишь литературный оборот.

– Вы так считаете? – спросил Дюдю с беспокойством.