– Я серьезно, черт побери, – рявкнул дед.

– Кто бы говорил, – ответил Вэл полным сарказма голосом.

Роберт шагнул вперед, его лицо было в пятнах, кулаки сжаты, как будто он хотел ударить парня. Вэл встретил его взглядом в упор и смотрел, пока старик не опустил кулаки и не успокоился. Когда старик заговорил вновь, в голосе его была вынужденная мягкость.

– Я серьезно, Вэл. Ты еще слишком молод, чтобы часами смотреть…

Вэл соскользнул со стула, взял школьную сумку и потянул дверь.

– Что ты знаешь о том, каково это – быть молодым? – сказал он.

Его дед моргнул, как будто его ударили. Он открыл рот, чтобы ответить, но, пока собирался с мыслями, мальчика след простыл.

Вошла Кэрол, налила себе кофе.

– Вэл уже ушел в школу?

Не отрывая взгляда от двери, Роберт кивнул.



Роберт опускает глаза, видит свои руки, вцепившиеся в борт темного лимузина, и сразу понимает, где и в каком времени он находится. Жара для ноября невероятная. Его взгляд переходит на окна домов, потом на толпу – здесь вдоль улицы люди стоят всего в два ряда, – потом возвращается к окнам. Время от времени он поглядывает на затылок человека, сидящего в открытом «линкольне» впереди. «Ланцер, кажется, сегодня спокоен», – думает он.

Собственные мысли доносятся до него, как шепот радио, настроенного на какую-то далекую волну. Думает он об открытых окнах и о медлительности мотокортежа.

Роберт соскакивает с движущегося автомобиля и ленивой трусцой догоняет синий «линкольн» Ланцера, где занимает позицию у левого заднего крыла, продолжая обшаривать взглядом толпу и окна домов. Бежит он легко, как бы отдыхая; его тридцатидвухлетнее тело в отличной форме. Через два квартала застройка меняется – исчезают высотные дома, чаще попадаются пустыри и маленькие магазинчики, толпа больше не обступает дорогу, – и Роберт отстает от «линкольна» и возвращается на борт первой машины сопровождения.

– Ты так совсем выдохнешься, – говорит ему со своего места Билл Макинтайр.

Роберт ухмыляется второму агенту и видит собственное отражение в его солнечных очках. «Я так молод», – в тысячный раз за это мгновение думает Роберт, оставаясь мысленно настроенным на окна многоэтажки впереди. Он слышит, как он думает о маршруте, когда мимо проплывают таблички с названиями улиц: Мейн и Маркет.

«Слезай! – безмолвно кричит он сам себе. – Отпусти машину! Беги туда сейчас».

Он весь кипит от разочарования, видя, как он не реагирует на крик своего внутреннего голоса. Его другие мысли вращаются вокруг того, не стоит ли ему подбежать к «линкольну» сзади, но невысокие здания по сторонам и редеющая толпа убеждают его в том, что делать этого не нужно.

«Нужно! Беги! Хотя бы подойди поближе».

Голова Роберта разворачивается прочь от толпы по направлению к синему «линкольну». При виде знакомой копны каштановых волос он внутренне напрягается. Вот он. Взгляд Роберта продолжает движение влево, и «линкольн» уходит из его поля зрения. Начинается открытый участок: кочковатая лужайка и группа деревьев.

Роберт с точностью до доли секунды знает, когда он сойдет с машины сопровождения, но все же напрягает свое тело, пытаясь заставить его спрыгнуть чуть раньше. Не помогает. Он делает шаг в то же мгновение, что и всегда.

В считаные секунды он добегает до «линкольна». Его внимание отвлекается вправо, где кучка женщин выкрикивает слова, которые он так никогда и не смог разобрать. Глен и остальные в машине тоже как по команде поворачиваются вправо. Четыре женщины с фотоаппаратиками «брауни» что-то кричат пассажирам «линкольна». Роберту хватает трех секунд, чтобы разглядеть всех четверых и оценить как не представляющих угрозы, однако их лица врезаются в его память сильнее, чем лицо покойной жены. Когда однажды, в середине девяностых, он увидел сгорбленную старуху, которая переходила дорогу где-то в пригороде Лос-Анджелеса, он сразу опознал ее как третью справа от той обочины тридцать два года назад.

«Давай… прыгай на подножку „линкольна“!» – командует он себе.

Вместо этого он протягивает руку, точно прощаясь, похлопывает по запаске, прикрепленной к синему «линкольну» сзади, и возвращается к машине сопровождения. Впереди мотоциклы и головной автомобиль уже сворачивают с Мейн к Хьюстон-стрит. Синий «линкольн»-кабриолет несколько секунд спустя следует за ними, на правом повороте замедляя ход больше, чем головная машина, чтобы не трясти пассажиров на заднем сиденье. Роберт снова ступает на подножку следующей за ним машины сопровождения.

«Посмотри вверх!»

Скользнув взглядом влево, Роберт отмечает, что железнодорожные рабочие столпились на эстакаде, под которую вот-вот нырнет головной автомобиль. Ругнувшись про себя, он думает: «Паршивая работа». Все три автомобиля уже медленно поворачивают влево, на Элм-стрит. Роберт наклоняется в открытый салон машины сопровождения и говорит:

– Железнодорожный мост… люди.

На переднем сиденье командир, Эмори Робертс, уже заметил их и взялся за портативное радио. Роберт машет полицейскому в желтом дождевике на эстакаде и жестами велит ему очистить мост. Тот машет ему в ответ.

– Черт! – говорит Роберт. «Пошел!» – командует он себе.

Синий «линкольн» проезжает прямо под рекламным щитом «Херц» с огромными часами. Они показывают ровно 12:30.

– Неплохо, – говорит Макинтайр. – Опоздание минуты на две, не больше. Через пять минут мы его привезем.

Роберт следит за железнодорожным мостом. Рабочие отошли от края подальше. Между ними и ограждением стоит коп в желтом дождевике. Роберт, слегка расслабившись, бросает взгляд вправо, на большое кирпичное здание, мимо которого они проезжают. Вышедшие на обеденный перерыв рабочие машут им со ступенек и с обочины.

«Пожалуйста… Господи, пожалуйста… сделай так, чтобы он шагнул сейчас».

Роберт оглядывается на эстакаду. Полицейский в дождевике машет рукой, рабочие тоже. На том же мосту двое мужчин в длинных плащах делают шаг вперед, но не машут. «Детективы в штатском или люди Голдвотера», – думает Роберт. Позади этих мыслей в его мозгу раздается крик: «Беги! Беги быстрее!»

– Хавбек – базе. Пять минут до места назначения. – Эмори Робертс говорит по радио Марту.

Роберт устал. Прошлой ночью в Форт-Уорте они с Гленом, Биллом и другими парнями за полночь играли в покер. А сегодня еще эта жара. Он встряхивает правой рукой, отлепляя от плеча и спины промокшую рубашку. Роберт слышит, как Джек Реди говорит что-то с другого конца машины сопровождения и смотрит на него. Люди на обочинах машут руками и кричат что-то веселое. Трава здесь куда зеленее, чем в Вашингтоне.

Раздается какой-то звук.

«Беги! Время еще есть!»

«Господи, – слышит он свои мысли, – кто-то из этих чертовых рабочих запустил сигнальную петарду».

Роберт смотрит вперед, видит розовое женское платье, видит, как вскидывает руки Ланцер, высоко подняв локти и прижав ладони к горлу.

Подошвы Роберта касаются земли, когда эхо первого выстрела еще прыгает от стены к стене, как мяч. Он изо всех сил мчится по раскаленному асфальту, сердце колотится. Позади него водитель машины сопровождения нажимает на газ и тут же резко тормозит. В это нельзя, невозможно поверить, но водитель синего «линкольна», вопреки всем инструкциям и правилам, замедлил ход огромной машины. Звук раздается снова. Один из копов сопровождения смотрит на свою мотоциклетку с таким видом, как будто та пальнула в него.

Не проходит и трех секунд, а Роберт уже лежит, распластавшись, на багажнике «линкольна».

Грохочет третий выстрел.

Роберт видит удар, слышит его звук. Копна блестящих каштановых волос на затылке Ланцера исчезает в дымке розовой крови и белого мозгового вещества. Фрагмент президентского черепа, розовый, как мякоть арбуза, взмывает в воздух и приземляется на багажник «линкольна», прямо на декоративную запаску.

Левая рука Роберта уже сжимает металлическую ручку, а левая нога стоит на ступеньке, когда «линкольн» наконец начинает набирать скорость. Его нога соскальзывает, волочится по асфальту. Только онемевшие пальцы левой руки соединяют его теперь с мчащимся автомобилем. Он слышит свои мысли, что лучше пусть его разобьет об асфальт, чем он разожмет пальцы.

«Теперь уже не важно, – думает он про себя. – Теперь все не важно».

Невероятно, но женщина в розовом платье вылезает на багажник. Роберт думает, что она хочет протянуть ему руку, помочь забраться в автомобиль, но потом с ужасом понимает, что она всего лишь тянется к осколку черепа, застрявшему в декоративном колесе. Сверхчеловеческим усилием он выбрасывает вперед правую руку и хватает ее за запястье. На миг ее глаза стекленеют, она замирает… и помогает ему забраться на багажник газующего автомобиля.

«Поздно. Слишком поздно».

Роберт толкает ее в забрызганный салон, заставляет лечь в проход между сиденьями. Потом закрывает своим телом ее и того, другого, на заднем сиденье. Беглый взгляд подтверждает то, что он уже понял, когда услышал, как вошла третья пуля.

Теперь машина несется во весь опор, хотя уже поздно. Мотоциклы мчатся впереди, воют их сирены.

«Опоздали».

Роберт всхлипывает. Ветер смахивает его слезы. Всю дорогу к Парклендскому госпиталю он плачет.



В то утро «хонда» Кэрол оказывается заряжена лишь наполовину, то ли из-за очередного отключения энергии, то ли из-за проблем с батареями самой машины. Кэрол надеялась и молилась, чтобы дело было в отключении. Ей нечем было платить за новый ремонт.

Зарядки должно было хватить ровно на дорогу до работы и обратно.

Направляющее шоссе 1–5 было забито машинами до полного ступора. Как всегда, Кэрол испытала желание вывести «хонду» на почти пустую полосу для випов и объехать пробку. По полосе проезжали редкие «лексусы» и «акура-омеги», шоферы со стоическим выражением, на задних сиденьях японские лица, склоненные над бумагами или энергетическими книгами. «Хорошо бы, – думает она, – промчаться с ветерком милю-другую, прежде чем дорожная полиция отключит мне питание и подтянет к обочине».

В общем потоке она тащилась вперед, наблюдая, как падает уровень зарядки. Она думала, что причина задержки – обычный ремонт моста или дорожные работы, но, подъехав к повороту на Санта-Монику, увидела «ниссан-вольтер» в окружении машин полиции. Водителя как раз вытаскивали наружу. Его глаза были открыты, он, похоже, дышал, но совершенно безучастно позволил засунуть себя на заднее сиденье патрульного автомобиля.

«Флэш», – решила Кэрол. Люди все чаще и чаще пользовались им, даже когда стояли в пробках. Словно что-то вспомнив, Кэрол открыла сумочку и вынула оттуда свой двадцатиминутный флакон. Будь ее «хонда» полностью заряжена, можно было бы заглянуть к поставщику на бульваре Виттьер, а уж потом ехать на работу. А так остается полагаться только на офисный запас.

Кэрол опаздывала почти на полчаса, когда ставила машину в гараже под зданием Административного центра, и все равно оказалось, что из четырех судебных стенографисток она прибыла на работу первой. Заглушив мотор, она прикинула, не стоит ли ей подсоединить зарядный кабель, хотя здесь дороже, потом решила добираться домой на том, что у нее осталось, открыла дверь и снова закрыла.

Ее боссы привыкли к тому, что стенографистки всегда опаздывают. Да и сами, наверное, еще не приехали. Вовремя вообще больше никто не приходил. Так что до начала настоящей работы у нее есть еще от тридцати до сорока пяти минут.

Кэрол подняла двадцатиминутный флакон, сосредоточилась, вызывая определенное воспоминание, как ее учил Дэнни, когда они вместе флэшевали в первый раз, и открыла крышку. Ее окутал знакомый сладкий запах, потом резкая вонь, а потом она оказалась в другом месте.



Дэнни входит из патио, приближается к ней сзади и обнимает, пока она стоит у стола и наливает сок. Его пальцы скользят под ее махровым халатом. Роскошный карибский свет льется в бунгало через распахнутые окна и двери.

– Эй, я сейчас пролью, – говорит Кэрол, держа стакан с соком над столом.

– А я и хочу, чтобы ты пролила, – шепчет Дэнни. И утыкается носом в ее шею.

Кэрол выгибается в его объятиях.

– Я где-то читала, что когда мужчина обнимает женщину в кухне, то это еще одна форма мужского доминирования, – шепчет она хрипло. – Вырабатывает у нее рефлекс, как у собаки Павлова, чтобы держать ее на кухне…

– Заткнись, – говорит он. И стягивает с ее плеч халат, продолжая свои мокрые поцелуи.

Кэрол закрывает глаза. Ее тело еще хранит память о том, как они любили друг друга ночью. Руки Дэнни выныривают из-под ткани, развязывают поясок, раздвигают полы халатика.

– Через тридцать минут у тебя встреча с покупателями, – тихо говорит Кэрол, не открывая глаз. И протягивает к его щеке руку.

Дэнни целует ее в шею там, где бьется пульс.

– Значит, у нас есть целых пятнадцать минут, – отвечает он шепотом, щекоча ее своим дыханьем.

Подхваченная вихрем ощущений, Кэрол подчиняется своему подчинению.



Под высоким пролетом железнодорожного моста, как раз там, где железобетонные фермы возносятся ввысь, точно контрфорсы готического собора, Койн передал Вэлу полуавтоматический пистолет тридцать второго калибра. Джин Д. и Салли свистом и другими звуками выразили свое одобрение.

– Вот инструмент, – говорит Койн. – Ты должен сделать остальное.

– Сделать остальное, – эхом отзывается Джин.

– Это просто инструмент, Мент, – вторит Салли.

– Давай. Проверь его. – Темные глаза Койна сверкали.

Все трое мальчишек были белые, в порванных футболках и дырявых джинсах, как носили ребята из среднего класса. Их фазилогические кроссовки новизной, крутизной и дороговизной сильно уступали тем, в которых щеголяли члены молодежных банд из гетто.

Руки Вэла почти не дрожали, когда он перевернул пистолет и открыл затвор. Пуля уютно лежала на своем месте. Вэл со щелчком отпустил крышку затвора и пальцем взвел курок.

– Не важно кого, – прошептал Койн.

– Совсем не важно, – хихикнул Салли.

– Лучше не знать, – согласился Джин Д.

– Но не сделаешь штучку – не получишь отключку, – сказал Койн. – Долги надо платить, цыпа.

– А заплатишь должок – получишь нервный шок, – захохотал Салли.

Вэл поглядел на друзей, потом сунул пистолет под ремень, прикрыв его футболкой.

Джин Д. сделал открытой ладонью «дай пять» и выбил бунтарский рэп на голове у Вэла.

– Проверь-ка лучше предохранитель, малыш. А то еще отстрелит тебе все дела, не успеешь сам взяться за дело.

Покраснев, Вэл вынул пистолет из-под ремня, поставил его на предохранитель и снова сунул на место.

– Сегодня тот самый день! – закричал Салли в небо и на спине скользнул вниз по длинному бетонному склону. Эхо его крика заметалось между бетонных балок и стен.

Прежде чем съехать за ним, Джин Д. и Койн по очереди хлопнули Вэла по спине.

– В следующий раз, когда будешь смотреть отключку, парень, ты уже сам будешь настоящий рубильник.

Вопя так, что эхо их криков сливалось с самими криками, все трое съехали по скользкому склону вниз.



Роберт жил с дочерью, но имел еще секретный адрес. Всего кварталах в шести от их скромного пригородного дома, на старой поверхностной улице, которой после коллапса инфраструктуры почти никто не пользовался, стоял дешевый видеомотельчик, работавший преимущественно для приезжих из провинции и иммигрантов. Роберт держал там комнату. До его поставщика оттуда было рукой подать, и почему-то Роберт не так терзался угрызениями совести, когда флэшевал там.

Кроме того, администрация мотеля включила в свой телем ностальгические опции специально для старых пердунов вроде Роберта, и он, когда пользовался VR-очками – что в последнее время случалось все реже, – обычно настраивался на комнату в стиле начала шестидесятых. Это как-то способствовало переходу.

Роберт выскреб остатки со своего счета на карте социальной безопасности, чтобы купить дюжину пятнадцатиминутных флаконов по обычной цене – минута за доллар. По пути от их дома к видеоночлежке их продавали на каждом шагу. Роберт опустил в карман две упаковки по шесть тюбиков, похожие на блоки жвачки, и старческой шаркающей походкой двинулся в свой мотель.

Сегодня он настроил очки. Комната воплощала дизайнерское представление об элегантности отеля «Холидей Инн» 1960-х. Кофейный столик в форме фасолины стоял перед низкой скандинавской кушеткой; торшеры на высоких ножках и лампы-звездочки лили свет; бархатно-черные портреты детишек с глазами газелей и фотографии Элвиса украшали стены. На столике веером лежали номера журнала «Лайф» и «Сэтердей ивнинг пост». Нарисованное окно выходило в парк, над деревьями которого высились небоскребы из стекла и стали. Огромные машины, сделанные в Детройте, были видны на шоссе, их работающие на углеводородном топливе двигатели создавали ностальгическое фоновое урчание. Все было новое, чистое, пластмассовое. И только мощная вонь гниющих отходов была в этой картинке ни к селу ни к городу.

Роберт фыркнул и снял очки. Стены комнаты были из голых шлакоблоков, она была пуста, не считая койки, на которой лежал Роберт, да грубых проволочных конструкций, занимавших пространство там, где на картинке стояли кушетка и стол. Окна не было. Запах помойки просачивался через вентилятор и в щель под обшарпанной дверью.

Он поставил подголовник на место и разорвал первую упаковку. Глядя в окно на проезжавшие мимо «доджи», «форды» и «шевви» конца пятидесятых, он вызывал в памяти жаркий день в Далласе и ощущение нагретого металлического борта машины под рукой до тех пор, пока не убедился, что последовательность событий запущена правильно.

Роберт приблизил к носу пятнадцатиминутный флакон и щелкнул крышкой.



Кэрол вызвали записывать дачу показаний, которая должна была начаться в кабинете окружного прокурора в десять утра, но ответственный за процедуру помощник прокурора заперся у себя, где до 10:30 смотрел флэш о своей любимой рыбалке, престарелая свидетельница задерживалась на полчаса, представитель стороны защиты вообще не появился, у видеотехника была назначена другая встреча на 11:00, а парамедик, которому, по закону, полагалось дать свидетелю флэшбэк, позвонил сказать, что он застрял в пробке. Свидетеля пришлось отпустить, и Кэрол убрала клавиатуру своего датарайтера.

– Ну и черт с ними, – сказал младший помощник окружного прокурора, – старуха все равно не согласилась бы принимать флэш. Безнадежное дело.

Кэрол кивнула. Свидетель, который отказывается подвергнуться допросу сразу после приема флэша, либо лжет, либо помешался на почве религии. Пожилая темнокожая женщина, чьи показания они пытались снять, не была фанатично верующей. Однако, несмотря на то что показания, данные под влиянием флэша, юридической силы не имели, ни один судья не поверил бы словам свидетеля, отказавшегося заново пережить событие перед тем, как отвечать на вопросы. Записанные на видео показания, данные после флэша, почти полностью заменили участие свидетелей в уголовных процессах.

– Если я вызову ее на суд живьем, все будут знать, что она лжет, – сказал Дейл Фрич, когда они остановились у кофемашины. – Флэш, может быть, вызывает зависимость и вредит производительности труда, зато мы знаем, что он не лжет.

Кэрол взяла протянутую чашку кофе, насыпала в нее сахара и сказала:

– Иногда лжет.

Фрич поднял бровь.

Кэрол рассказала ему об отце.

– Господи, твой отец был спецагентом на службе у ДжФК? Это круто.

Кэрол пригубила горячий кофе и потрясла головой:

– Нет, не был. Это как раз самое странное. Агента, который прыгнул на багажник машины Кеннеди пятьдесят лет назад, звали Клинт Хилл. Ему было тридцать с чем-то, когда застрелили президента. Мой отец до самой пенсии работал оценщиком в страховой компании. Когда убили Кеннеди, он еще учился в школе.

Дейл Фрич нахмурился:

– Но флэшбэк позволяет переживать только свои воспоминания…

Кэрол крепче сжала стаканчик с кофе:

– Ага. Только если ты не псих и не страдаешь Альцгеймером. Или и то и другое.

Помощник прокурора кивнул и пососал палочку для размешивания кофе.

– Я слышал насчет фальшивых флэшей у шизиков, но… – Тут он поднял голову. – Слушай, Кэрол… я, э-э-э… извини.

Кэрол попыталась улыбнуться:

– Все в порядке. Специалисты из медикейд не считают, что папа шизофреник, но в тесте на Альцгеймера он недобрал до десяти…

– Сколько ему лет? – спросил Фрич, бросая взгляд на часы.

– Только что исполнилось семьдесят, – сказала Кэрол. – Одним словом, никто не может сказать, почему он видит чужие воспоминания. Все, что рекомендуют ему врачи, – это не принимать флэш.

Фрич улыбнулся:

– И он выполняет их рекомендации?

Кэрол выбросила пустой стаканчик.

– Папа уверен, что в стране все так дерьмово именно потому, что пятьдесят лет назад он не успел встать между президентом и пулей. Он думает, что если он успеет чуть раньше, то Кеннеди переживет двадцать второе ноября, и история исправится задним числом.

Помощник окружного прокурора стоял и расправлял галстук.

– Что ж, в одном он прав, – согласился он, забрасывая свой пустой стакан в контейнер для переработки. – Страна по уши в дерьме.



Вэл стоял напротив своей школы и размышлял, не пристрелить ли ему мистера Лоера, учителя истории. Причины, по которым он этого не сделал, были очевидны: 1) все школьные входы и выходы были снабжены металлоискателями, а в холлах сидели копы; 2) даже если он войдет внутрь и сделает, что задумал, его все равно поймают. Что за радость пересматривать такой флэш, если придется это делать в русском ГУЛАГе? Вэлу не довелось жить в то время, когда американских преступников еще не отправляли в Российскую Республику целыми кораблями, поэтому мысль о том, чтобы мотать срок в сибирском ГУЛАГе, не казалась ему странной. Однажды, когда дед при нем заметил, что так было не всегда, Вэл ухмыльнулся и сказал:

– Черт, неужели мы когда-то считали, что русским есть что продавать, кроме мест в лагерях?

Дед ничего не ответил.

Поэтому Вэл поправил тридцать второй за поясом и побрел прочь от школы, направляясь к торговому центру у междугороднего шоссе. Штука состояла в том, чтобы выбрать кого-нибудь наугад, грохнуть, бросить пистолет где-нибудь, где его не найдут, и сделать ноги. Он будет сидеть дома и смотреть Ай-ти-ви, когда в новостях сообщат об очередном бессмысленном убийстве, связанном, по мнению полиции, с флэшбэком.

Вэл настроил свои очки так, чтобы все женщины, встреченные им по дороге, казались голыми, и зашагал, набирая скорость, к торговому центру.



Кэрол ждет парня, с которым встречается в старших классах. Она оглядывает свою блузку с рюшами а-ля Мадонна, чтобы убедиться, что антиперспирант не подвел, и продолжает стоять на перекрестке, переминаясь с ноги на ногу. Она видит, как нэдовский почти новый «камаро» девяносто третьего года рассекает движение и, визжа тормозами, останавливается рядом, и вот она уже садится на заднее сиденье рядом с Кэти.

Как всегда во время этого флэша, Кэрол обмирает, видя себя в зеркале заднего вида, в которое она смотрится, чтобы проверить макияж. Ее волосы выбриты с боков, выкрашены и стоят посреди головы игольчатым гребнем, в левом ухе сверкают три фальшивых бриллианта, а щедро наложенная тушь и подводка для глаз делают ее похожей на яркую картинку. Кэрол испытывает шок не только оттого, что видит себя молодой и лысой, но и оттого, что чувствует в себе энергию молодости. Она ощущает, как легка ее походка, как упруги мускулы и грудь, как парит ее душа. Более того, она чувствует, как несутся и скользят ее мысли, задорный оптимизм которых также отличается от тяжкой поступи ее повседневных дум в будуще-настоящем, как ее тогдашний вид не похож на то, что она представляет собой в тогда-сейчас.

Кэти болтает, но Кэрол, не обращая внимания на ее трескотню, просто наслаждается видом подруги. В последнем классе Кэти бросила школу, а потом совсем пропала из виду, и Кэрол не вспоминала о ней до тех пор, пока осенью девяносто восьмого какая-то подруга не сказала ей, что Кэти погибла в автокатастрофе в Канаде. Как всегда, Кэрол испытывает прилив теплых чувств к старой подруге и с трудом подавляет желание предупредить ее, чтобы она не ездила с бойфрендом в Ванкувер. Но вместо предупреждения изо рта начинает сыпаться всякая ерунда о том, кто кому в тот день написал в школе записку. Пульс учащается, а щеки заливаются краской, – так она старательно избегает говорить с незнакомым парнем на переднем сиденье.

Нэд, взревев мотором, возвращается в поток автомобилей, подрезает фургон «вилладжер» и, почти не глядя, меняет полосу. Вот он оборачивается и говорит:

– Хей, Кэрол, детка, ты обратишь сегодня внимание на моего друга, или как?

Кэрол вздергивает подбородок:

– А ты представишь своего друга, или как?

Нэд издает неприличный звук. Судя по количеству спиртных паров, он, похоже, выпил.

– Кэрол, этого чувака звать Дэнни Рогалло. Он из Вест-Хай. Дэнни, познакомься с Кэрол Хирнс. Она подруга Кэти и знает нашу футбольную команду, э-э, как это сказать? Интимно. О черт. – Нэду приходится резко тормозить и срочно уходить на другую полосу, чтобы не въехать в зад грузовику, который внезапно сбросил скорость.

Кэрол швыряет вперед, она вцепляется руками в спинку кресла, на котором сидит новый парень, и смотрит на него. Дэнни оборачивается и улыбается ей, то ли довольный тем, как его представил Нэд, то ли смущенный его ездой. Кэрол слышит свои мысли: парень красивый, улыбка как у Тома Круза, ультракороткая спортивная стрижка, в ухе бриллиант.

– Привет, классный кекс, – слышит Кэрол свои слова, обращенные к Дэнни.

Улыбка Дэнни становится шире.

– И тебе привет, – говорит новичок, все еще сидя вполоборота и глядя на нее.

Кэрол знает, что флэш как раз на середине и что следующий крутой момент настанет, когда их руки нечаянно встретятся во время подъема на эскалаторе в торговом центре.



– Хавбек – базе. До места назначения пять минут.

Роберт бросает взгляд на переднее сиденье и видит, как Эмори Робертс, положив рацию, что-то пишет в отчете смены. Роберт встряхивает рукой, чтобы отклеилась пропитанная потом рубашка, а потом глядит вправо, когда Джек Реди говорит что-то с другого конца машины сопровождения.

Раздается звук.

«Беги же, черт тебя побери! Беги! У тебя еще почти две секунды. Воспользуйся ими!»

Его взгляд возвращается к железнодорожной эстакаде, и он слышит свои мысли: «О господи, кто-то из этих дураков-рабочих запустил сигнальную петарду».

Ланцер почти комически вскидывает руки. Ладонями он хватает себя за горло, так что сзади кажется, будто его вытянутые в одну линию руки обрываются у локтей.

Роберт чувствует, как его тело отрывается от подножки машины сопровождения. Наконец-то.

Он изо всех сил бежит к синему «линкольну». В машине сопровождения за его спиной вскипают голоса. Роберту понадобилось не менее дюжины флэшбэков, чтобы, сосредоточив все свое внимание, разобрать, как Роберт Эмори приказывает Джеку Реди вернуться на подножку и как Дейв Пауэрс, друг Ланцера, без всякой видимой причины оказавшийся в машине сопровождения, вскрикивает: «Кажется, в президента стреляли!»

Но теперь все сливается в неразборчивый звуковой фон реального времени – голоса неотличимы от эха выстрелов и хлопанья голубиных крыльев, – и он изо всех сил догоняет синий «линкольн», не отрывая глаз от каштановой макушки Ланцера.

Ланцер начинает сползать с сиденья.

«Линкольн», неизвестно почему, замедляет ход.

Роберт прыгает на багажник сзади.

Раздается еще один выстрел.

Голова Ланцера превращается в облако розового тумана.

– Черт побери, – говорит Роберт. По его щекам текут слезы. На мгновение он забывает о том, где он – дизайн шестидесятых, движение за окном мотеля, – но потом поднимает руку, чтобы вытереть слезы, натыкается ладонью на VR-очки и вспоминает.

– Черт тебя побери, – прошептал он опять и сдернул очки с носа. В комнате с голыми стенами воняло отходами и плесенью. Роберт ударил кулаками по лежанке и зарыдал.



Вэл прошел мимо старых моллов, теперь закрытых или превращенных в тюрьмы, и вскарабкался по деревянным лесам туда, где над самым фривеем расположился небольшой молл.

Их по-прежнему называли моллами, и других моллов Вэл за свою короткую жизнь не видел, но даже он знал, что на самом деле это обыкновенные блошиные рынки, устроенные над междугородним шоссе после того, как оно закрылось после Большого Коллапса в восьмом году. Сегодня четверть мили или больше занимали ярко раскрашенные палатки, которые вздувались и опадали на ветру; бродячие торговцы орудовали вовсю. Вэл влился в толпу полуденных покупателей и понял, почему Койн и Джин Д. настаивали, чтобы он совершил свое флэш-убийство именно в молле: здесь в считаные секунды можно было затеряться в толпе, отсюда вели дюжины лестниц, по которым можно было спуститься, а пистолет бросить в лабиринт вздыбленных бетонных блоков и торчащей во все стороны арматуры на провалившейся секции шоссе, где его никто никогда не отыщет.

Вэл шел по белой дорожке между полотняными палатками, поглядывая на новые японские и германские товары и притворяясь, будто смотрит на старое переработанное барахло из России и Америки. Японские VR-очки и прочие интерактивные штуковины были крутыми, хотя Вэл знал, что они и в сравнение не идут с теми техническими игрушками, которые покупают подростки в Японии и Германии. У телевидения, особенно интерактивного, одна проблема: оно показывает, как живет вторая половина мира, но не объясняет, как туда попасть. Мать Вэла говорит, что с теликом всегда было так – что, когда она сама была девчонкой в давние времена, латиноамериканские и чернокожие ребятишки в гетто чувствовали то же самое, глядя по ящику на достаток белых американцев среднего класса. Вэлу было плевать, как там оно было в материно время, – его интересовали новые японские игрушки.

Но не сегодня. Сегодня Вэл хотел только пустить в дело свой тридцать второй, избавиться от него и сделать ноги.

Койн и Джин Д. клялись, что когда сам кого-нибудь убьешь, то в мире нет ничего приятнее, чем переживать потом это во флэше. Салли тоже клялся, но Вэл не верил ни одному слову этого долговязого. Салли пробовал крэк, ангельскую пыль и турбомет, а не только флэш, и Вэл, как всякий нормальный флэшеман, презирал тех, кто принимал старую наркоту. Тем не менее Вэл мог только смотреть, когда эти трое открывали тридцатиминутный флакон, чтобы пережить свои убийства. Их лица расслаблялись, приобретая то идиотски-мечтательное выражение, которое бывало обычно у флэшующих, тела расслаблялись, руки и ноги подергивались, глаза под закрытыми веками бегали, как в фазе быстрого сна. Вэл видел, как у Койна затопорщилось в штанах, когда тот дошел до решающей части своего флэша. Джин Д. говорил, что убить кого-то во флэше даже лучше, чем в реальном времени, ведь ты получаешь весь адреналин и все возбуждение, хотя знаешь – твое «я», которое смотрит, знает, – что тебя не поймают.

Вэл тронул пистолет через майку и задумался. Койн обещал, что смотреть флэш об изнасиловании той латиноамериканской девчонки будет круто, но она так орала и от нее так воняло страхом, пока Салли держал ее, что его тошнило, и всякий раз, пересматривая это, он чувствовал реальную тошноту поверх вспоминаемой. Так что после двух-трех групповых просмотров Вэл пристрастился вспоминать что-нибудь другое, – например, как они с Койном, когда им было лет по семь, стащили у старика Веймарта портативный сейф, а не то изнасилование.

Но Койн говорил, что ничто не сравнится с флэшем о том, как ты сам кого-нибудь уделал. Ничто.

Узкая полоска молла под открытым небом кишела полуденными покупателями и флэш-отморозками. Вэл давно заметил, что все больше и больше людей с каждым днем просто перестают ходить в школу и на работу; реальная жизнь мешала флэшингу. Он спрашивал себя: не потому ли все больше и больше мусора копится вдоль обочин, все реже и реже приносят почту и вообще ничего не делается, за исключением тех случаев, когда всем заправляют японцы?

Вэл пожал плечами. Да какая, вообще-то, разница. Главное сейчас – найти, кого грохнуть, потом выбросить пистолет и сделать ноги. Покидая переполненные палатки с японскими и немецкими товарами, он направился к русским ларькам, чувствуя, как учащается пульс при одной мысли о том, что ему предстоит сделать.

В его голове начинал складываться план. В этой части рынка, которая была ближе к провалу, народу было меньше, чем в центре, но достаточно, чтобы Вэл мог сделать выстрел и смыться, пока его не заметили. Он обратил внимание на узкие проходы между ларьками. Двигаясь по такому коридорчику с полотняными стенами, он мог видеть покупателей, оставаясь незамеченным ими и продавцами внутри ларьков. Вэл вытащил из-за пояса небольшой автоматический пистолет и теперь держал его у бока. Осталось только выбрать, кто…

Женщина лет пятидесяти с лишком бродила от прилавка к прилавку, разглядывая поверх бифокальных очков русские артефакты и иконы. Вэл облизнул губы и снова опустил пистолет. Слишком она была похожа на фотографии бабушки, которые ему показывали.

Двое пижонистых геев в панорамных VR-очках прогуливались под ручку, хихикая над грубоватыми русскими поделками и используя каждую насмешку как повод потискать друг друга. Рука одного лежала в заднем кармане джинсов второго.

Вариант был подходящий. Вэл поднял пистолет выше. И тут он увидел пуделей. Каждый из геев держал на поводке тявкающую собачонку. Мысль о том, как песик будет скакать и лаять вокруг мертвого парня, когда он того грохнет, показалась Вэлу не симпатико. Он спрятал пистолет за спину и продолжал наблюдать.

Человек постарше шел по проходу, внимательно рассматривая русское барахло. Этот тип был лысый и весь в пигментных пятнах от старости, на нем не было ни VR-очков, ни просто очков, но что-то в его мешковатой стариковской одежде и слезящихся старческих глазах напомнило Вэлу деда.

Вэл поднял пистолет, тихо щелкнул предохранителем и сделал полшага назад, под хлопающий парусиновый навес. «Стреляй, медленно уходи, бросай пистолет в бетонную мешанину внизу, садись на автобус Джи и езжай домой…» – повторял он про себя инструкции Койна. Его сердце билось почти болезненно, когда он поднял маленький автоматический тридцать второй и навел короткий ствол.

Грохнул выстрел, старик вскинул голову. Все глядели в проход, туда, куда ушли два гея со своими пуделями. Старик отошел от прилавка и вместе со всеми остальными смотрел, а крики и шаги становились все громче.

Вэл дрожащими руками опустил пистолет и вышел посмотреть.

Женщина с седыми волосами и в бифокальных очках кучей тряпья лежала на полосатой центральной дорожке рынка. Парнишка лет двенадцати-тринадцати удирал в сторону приподнятого края рынка, его кожаная куртка хлопала на бегу. Один из веселых пижонов стоял на колене и орал мальчишке, чтобы тот остановился. Его приятель показывал толпе жетон, вопя, чтобы все оставались на своих местах, пока гей, стоявший на одном колене, обеими руками сжимал тупорылую пластиковую трубку. Вэл сразу опознал черную штуку, виденную во многих интерактивных кино: стреляющий иглами «Узи-940». Он не сомневался, что клоунские панорамные очки наводили прицел и давали всю необходимую тактическую информацию. Коп в последний раз приказал мальчишке остановиться. Тот, уже почти в конце лестницы, даже не оглянулся. Пудели тянули поводки, захлебываясь истерическим лаем.

Мальчишка оглянулся через плечо, как раз когда коп нажал на курок. «Узи» коротко прошипел, как шина, из которой выскочил ниппель, и куртка парня тут же разлетелась на кожаные полоски, когда сотни стальных и стеклянных микрочастиц попали в цель. Мальчишка упал и покатился по полу, раскинув руки и ноги, как тряпичная кукла, собственная инерция, дополненная ударом сотен игл сзади, швырнула его под веревочное ограждение и сбросила с помоста. Клочья кожаной куртки еще летали, как конфетти, в воздухе, когда толпа рванула мимо двух копов и их захлебывающихся пуделей посмотреть на упавшее с высоты в тридцать футов тело.

Вэл перевел дух, сунул тридцать второй за пояс, прикрыл майкой и медленно пошел к другой лестнице. Его ноги почти не дрожали.



Кэрол вышла из флэша о встрече с Дэнни и обнаружила, что Дейл Фрич ждет у дверей ее каморки. Как давно он там, она не знала. За последние несколько лет потребность в уединении превратилась в императив, и все пользователи флэша уважали нужду других побыть время от времени одному. Вот и теперь Кэрол глянула в зеркальце на своем столе, чтобы проверить макияж, и торопливо провела щеткой по волосам, прежде чем открыть.

Помощник окружного прокурора, похоже, был в замешательстве.

– Кэрол… э-э… я только хотел узнать… а-а… не найдется ли у тебя завтра немного свободного времени для одного дела.

Она подняла бровь. С Фричем она не однажды работала по снятию показаний и около двадцати раз ходила в суд, когда он участвовал в процессах, но за все это время, не считая сегодняшнего утра, когда речь зашла о ее отце, они не сказали друг другу ничего, что не имело бы отношения к работе.

– Для дела? – переспросила она, недоумевая, уж не приглашает ли он ее на свидание. Она знала, что помощник прокурора женат, имеет двух малолетних детей, а его единственной страстью, о которой он иногда упоминал при ней, была ловля форели.

Дейл оглянулся через плечо, вошел в пустую комнату для совещаний и поманил ее за собой. Кэрол подождала, пока он закроет дверь.

– Ты знаешь, что я расследую убийство Хаякавы? – спросил он шепотом.

Кэрол кивнула. Мистер Хаякава был влиятельным корпоративным советником в Лос-Анджелесе и окрестностях, и все знали, что дело о его убийстве было… как любил говорить прокурор… щепетильным.

– Так вот, – продолжал Дейл, рукой ероша свои светлые волосы, – у меня есть свидетель, который утверждает, что в него стреляли вовсе не с целью ограбления, как считает полиция. Он клянется, что выстрел имел отношение к наркотикам.

– К наркотикам? – удивилась Кэрол. – Ты про коку?

Дейл прикусил нижнюю губу:

– Я про флэш.

Кэрол едва не рассмеялась вслух.

– Флэш? Хаякава мог купить его в городе на каждом углу. И любой другой тоже. Кому надо убивать из-за флэша?

Дейл Фрич помотал головой:

– Да нет, его убили потому, что он сам был поставщиком и кого-то не устроило количество товара. По крайней мере, так утверждает мой источник.

Кэрол не скрывала скептицизма.

– Дейл, – начала она, впервые обратившись к нему по имени, – в Японии запрещено употребление флэшбэка. Там за это по закону полагается смертная казнь.

Помощник прокурора согласно кивнул:

– Мой информатор говорит, что Хаякава был звеном в цепи поставщиков. Он говорит, что японцы придумали наркотик и…

Кэрол издала неприличный звук.

– Флэшбэк впервые синтезировали в лаборатории в Чикаго. Помню, я читала об этом до того, как его стали продавать на улицах.

– Он говорит, что наркотик придумали японцы и больше десяти лет сбывают его нам, – продолжал Фрич. – Слушай, Кэрол, знаю, это звучит дико, но мне нужна хорошая стенографистка, которая будет держать язык за зубами до тех пор, пока я не докажу, что мой информатор псих или… В общем, ты сможешь завтра?

Кэрол колебалась всего мгновение.

– Конечно.

– В обеденный перерыв у тебя получится? Нам надо встретиться с этим парнем в кафе на другом конце города. Он настоящий параноик.

Кэрол чуть заметно улыбнулась:

– Что ж, если он считает, что снимает крышку с гигантского международного заговора, то я не удивляюсь. Ладно, я все равно сухомяткой из дома обедаю. Встретимся у тебя в офисе в полдень.

Дейл Фрич замялся:

– Может, лучше на улице… скажем, на углу южной стороны парковки? Не хочу, чтобы кто-нибудь в офисе знал.

Кэрол подняла бровь:

– Даже мистер Торразио?

Берт Торразио и был окружным прокурором, политическим ставленником мэра и его японских советников. Никто, даже стенографистки, не считали Торразио компетентным.

– В особенности Торразио, – сказал Фрич напряженным голосом. – Расследование по этому делу уже закрыто, Кэрол. Если Берт что-то пронюхает, Хиззонер со своими японскими денежными мешками из города слетятся ко мне как мухи на дерьмо… извини за выражение.

Кэрол улыбнулась:

– Я буду на углу в полдень.

Мальчишеское лицо помощника окружного прокурора просияло облегчением и благодарностью.

– Спасибо, Кэрол. Я тебе очень признателен.

Кэрол чувствовала себя идиоткой оттого, что решила, будто он к ней клеится. Тем не менее всю дорогу домой она ни разу не подумала о Дэнни. Когда она въехала в гараж, датчик ее зарядного устройства был на нуле.



Роберт по лицу Вэла увидел, что у парня проблемы, как только тот вошел в дом. Подросток часто бывал зол, еще чаще угнетен и нередко рассеян из-за ощущения потери себя во времени и пространстве, которое вызывает флэшбэк, но таким расстроенным, как в тот вечер, Роберт не видел внука никогда. Вэл ввалился в дом, когда они с Кэрол разогревали в микроволновке обед, и сразу прошел к себе. За столом не разговаривали – обычное дело, – но лицо Вэла весь обед сохраняло сальный блеск, а глаза бегали вправо-влево, как будто он ждал звонка. Чтобы заглушить молчание за столом, включили, как всегда, телевизор, и Роберт заметил, что внук внимательно смотрит местные новости – случай не то чтобы необычный, а прямо-таки беспрецедентный.

Роберт увидел, как парень заерзал на стуле, вскинув голову, когда местная новостная телеперсона заговорила о стрельбе в молле 1–5.

«…Жертвой стала миссис Дженнифер Лопато, шестидесяти четырех лет, из Глендейла. Представитель полицейского отделения Лос-Анджелеса Хизер Гонсалес сообщает, что пока не удалось установить никаких мотивов ее убийства, а власти полагают, что это еще одно убийство на почве флэшбэка. Однако в данном случае предполагаемого преступника обезвредили двое полицейских в штатском, применив к нему силу. Компания Си-эн-эн-эл-эй получила официальную видеозапись выстрела, сделанную встроенной в автомат камерой. Предупреждаем, что видео, которое вы сейчас просмотрите, содержит сцены насилия…»

Роберт наблюдал, как Вэл смотрит запись. Насколько он сам понял, бросив на экран беглый взгляд, этот ролик мало чем отличался от кровавой вакханалии, которая заполняла теперь выпуски теленовостей по вечерам. Но Вэла все происходящее на экране заворожило. Роберт видел, как парень с открытым ртом следил за мальчуганом, который бежал сквозь толпу, не реагируя на приказы офицера за кадром остановиться, и как в следующий миг туча игл разнесла его на куски. Внук закрыл рот, сглотнул и повернулся к столу только тогда, когда на экране уже несколько секунд шел следующий ролик об отзывах интернет-пользователей Лос-Анджелеса на плохие сводки с войны в Китае.

А вот Кэрол не обратила на реакцию сына никакого внимания. Она словно смотрела внутрь себя, как всегда в последнее время.

«Мы во флэше, даже когда мы не во флэше», – подумал Роберт. Он почувствовал приступ головокружения, которое часто случалось с ним в последнее время, когда он вспоминал о своих флэш-приключениях, а затем пришла волна отвращения к себе. К своей семье. К Америке.

– Что-то случилось, пап? – спросила Кэрол, поднимая голову от кофе. Ее взгляд еще казался близоруким, отрешенным, но в голосе уже звучала забота.

– Нет, – сказал старик, поднимая руку в сторону Вэла, – я просто… – Он остановил себя.

Пока он пребывал в задумчивости, его внук встал и вышел из-за стола. Роберт даже не понял, куда он пошел: наверх или на улицу.

– Ничего, – сказал он дочери, неловко похлопывая ее по руке. – Ничего не случилось.



Много лет назад пешеходный надземный переход заключили в проволочную клетку, чтобы люди не бросали на двенадцать полос ведущего на север шоссе тяжелые предметы и не сбрасывались сами; потом – когда в середине девяностых стрельба на дорогах достигла масштабов эпидемии – его покрыли толстым плексигласом, якобы пуленепробиваемым. Пули от него не отскакивали – о чем свидетельствовали многочисленные дырки от пуль, выпущенных как в мост, так и с моста, которые покоробили весь пластик вдоль туннеля, – зато через него невозможно было попасть точно в цель, так что снайперы стали выбирать другие точки на шоссе. К тому времени народ уже разобрался, что всякий, кто ездит в небронированной машине, заслуживает пули в ухо.

После рождения Вэла чокнутые ветераны-наемники азиатских и южноамериканских войн начали бросать с эстакад осколочные и другие гранаты, и потому пешеходные мосты снова окружили решетками и снабдили железными дверями, приваренными с обоих концов, чтобы на мост вообще никто не входил. Банды подростков взрывчаткой проделывали дыры в стальных пластинах и устраивали в длинных темных переходах свои встречи или собственные флэш-салоны. Внутри было очень темно, и Вэлу пришлось настроить свои VR-очки на ночное видение, чтобы найти Койна, Джина Д. и Салли среди темных силуэтов, которые о чем-то переговаривались, кивали, продавали и покупали.

Вэл вытащил тридцать второй из-за пояса и держал в руке.

– Не смог, да? – тихо сказал Койн, забирая у него оружие. В ночных очках Вэла он представлялся ярко-зеленой фигурой с пульсирующей белой трубкой в руке.

Вэл открыл было рот, чтобы объяснить про того парня и подставных копов, но ничего не сказал.

Салли презрительно фыркнул, но Койн пихнул его, и тот замолчал. Койн снова протянул пистолет:

– Держи, Вэл, мальчик мой. Как говорила одна сучка-южанка в старом фильме, как ее там звали, «Завтра будет новый день».

Вэл моргнул. Кто-то закурил в туннеле сигарету, и другой конец моста залило ярким белым светом. С десяток голосов заорали придурку, чтобы он прекратил курить.

– А пока, – сказал Джин Д., обнимая Вэла за плечи, – мы надыбали такой классный флэш…

Вэл снова моргнул:

– Флэш – это просто флэш, ты, задница.

Салли снова фыркнул, а Койн положил руку Вэлу на спину. Физический контакт с Койном и Джином Д. душил Вэла, словно петля затягивалась вокруг его груди, не давая ему дышать.

– Флэш – это просто флэш, – зашипел Койн, – но в этом флэше есть какое-то возбуждающее дерьмо, что-то вроде феромона, так что, когда смотришь, как трахаешь кого-то, как мы ту латиноамериканскую сучку, встает сильнее, чем в первый раз.

Вэл кивнул, хотя ничего и не понял. Флэш – это флэш. Как можно испытать больше, чем в первый раз? Кроме того, у него еще ни разу не было оргазма, за исключением тех случаев, когда он играл с собой сам, а вспоминать об этом он не любил. Но он кивнул и позволил Джину Д. и Койну подвести его туда, где сквозь щель в затемненном плексигласе проникал узкий лучик света, который казался струйкой раскаленного металла на заплеванном цементном полу.

Джин Д. достал четыре часовых флакона. Вэл пытался придумать, о чем бы ему пофлэшевать. Почти все его воспоминания были какие-то неприятные. Он ни за что не признался бы в этом остальным, но часто, говоря, что смотрит про изнасилование латиноамериканской девчонки, он вспоминал матч Малой Лиги, который он сыграл, когда ему было восемь лет. Он играл всего один год, потому что обнаружил, что для других парней бейсбол – это не круто. Насколько Вэл знал, теперь уже никто не играет за Малую Лигу… денег нет. Чертов рейгановский долг. Стоило посылать чертову армию воевать за чертовых япошек, раз это никак не повлияло на проценты по японскому займу.

Вэл ничего в этом не понимал. Он только знал, что все дерьмово. Он уже протянул руку к Койну за шестидесятиминутным флаконом, когда парень побольше хрипло прошептал ему в ухо:

– Завтра, дружок, мы пойдем с тобой и поможем тебе выбрать, в кого стрелять, чтобы потом флэшевать…

Вэл кивнул, отпрянул и поднес флакон к носу. Малая Лига не появилась, когда он пытался ее вспомнить. Вместо этого ему вспомнилось время, когда он был совсем мелким засранцем – года два-три, не больше, – и мать сажала его к себе на колени и читала ему сказки. Наверное, это было до того, как она начала принимать флэш. Он засыпал на ее коленях, но не слишком крепко, и потому слышал слова, которые она читала, произнося их медленно и четко.

Чувствуя себя последним ссыкуном и придурком, Вэл удержал это воспоминание и сорвал колпачок с флакона.



Роберт не любил интерактивное телевидение, но, когда Кэрол легла в постель и он убедился, что Вэла нет дома, он включил CNN/LA и выбрал доступ к телеперсоне. Привлекательное евразийское лицо ответило ему улыбкой.

– Да, мистер Хирнс?

– Стрельба в сегодняшних новостях, – сказал он отрывисто. Он не любил разговаривать с искусственными личностями.

Ведущая улыбнулась шире:

– В каком сегменте, мистер Хирнс? Новости транслируются каждый час, и…

– Семь часов, – сказал Роберт и заставил себя чуть-чуть расслабиться. – Пожалуйста, – добавил он и почувствовал себя глупо.

Ведущая просияла:

– Вас интересует выстрел в мистера Колфакса, мистера Мендеса, мистера Рузвельта, мистера Кеттеринга, младенца Ричардсона, миссис Дозуа, неустановленного гаитянина, мистера Инга, миссис Лопато…

– Лопато, – сказал Роберт. – Выстрел в Лопато.