— Что вы хотите этим сказать? — В голосе Джеймсона звучала явная неуверенность.

— Ничего, — ответил я. — Но у меня есть определенные… скажем так, контакты с официальными инстанциями. Судно с бананами — не единственный корабль, который затонул в этих водах за последнее время, не правда ли? Если моя информация верна, за три месяца ваша компания потеряла три корабля. И все три затонули при невыясненных обстоятельствах.

Джеймсон шумно вздохнул. Его взгляд метался между мной и Баннерманном. Я чувствовал, что загнал его в угол.

— А вам какое дело? — сверкая глазами, воскликнул он.

— Да никакого, — ответил я. — Просто интересно, почему вы, как владелец «Скоции», не желаете прояснить обстоятельства крушения ваших кораблей? Собственно говоря, меня это не должно интересовать. Но мои принципы не позволяют мне молчать, когда кому-то приходится расплачиваться за то, чего он не совершал. И в первую очередь, если речь идет о моем друге.

Джеймсон вздрогнул и посмотрел на меня затравленным, как у побитой собаки, взглядом.

— Это неслыханное обвинение, Крейвен, — просипел он. — Вы не сможете доказать ничего из того, что утверждаете сейчас.

— А что я утверждаю? — не сводя с него глаз, спросил я.

Джеймсон вытаращился на меня, нервным движением вытер губы и тяжело сглотнул. Когда, наконец, ему удалось взять себя в руки, он с ненавистью произнес:

— Вон отсюда! — В его голосе чувствовался холод. — Убирайтесь, Крейвен, прежде чем вас вышвырнут из моего кабинета.

Баннерманн хотел было вмешаться, но я резким жестом заставил его замолчать. Подняв трость, я шутливо ткнул ею управляющего в живот.

— Ухожу, — сказал я. — Но обещаю вернуться, если ничего не услышу от вас в течение суток, Джеймсон.

Толстяк смотрел на острие моей трости расширившимися глазами. Его адамово яблоко дергалось.

— Я не понимаю, чего вы от меня хотите, — сказал он.

— Я думаю, вы прекрасно все понимаете, — сухо ответил я. — А если нет, то, может быть, поймете, когда власти зададут вам те же самые вопросы. Например, где находится некий господин Макгилликадди. Или почему таким странным образом исчезают корабли только вашей компании, Джеймсон.

Улыбнувшись, я убрал трость и смерил управляющего ледяным взглядом.

— По правде говоря, мистер Джеймсон, меня все это не касается. И если вы придумаете, каким образом можно восстановить в правах капитана Баннерманна, я готов забыть о неприятном недоразумении. Даю вам ровно двадцать четыре часа на размышление. Всего доброго, мистер Джеймсон.

С этими словами я повернулся, кивнул Баннерманну, чтобы тот следовал за мной, и пошел к двери.

Дверь распахнулась еще до того, как я успел до нее дойти. В дверном проеме, словно живой барьер, стоял верзила Джеймсона. Я ни секунды не сомневался в том, что он подслушивал, стараясь не пропустить ни одного слова.

— Освободите проход, сэр, — спокойно сказал я.

Громила ухмыльнулся, широко расставил ноги и поднял кулаки. Уже через секунду он корчился передо мной на полу, прижимая руки к животу. Баннерманн, нахмурившись, взглянул на свою ногу. Судя по удару, он собирался бить в два раза слабее.

С укоризной взглянув на Баннерманна, я незаметно покачал головой и повернулся к Джеймсону:

— Итак, двадцать четыре часа, мистер Джеймсон, — повторил я. — И ни секундой больше. Подумайте об этом. Вы найдете нас в гостинице «Времена года».



Он был уверен, что услышал зов. Время еще не пришло, да и обстоятельства были неподходящие, но этот голос ни с чем нельзя было спутать. Молчаливая угроза, которую он уловил в нем, была хуже обычной. И зов был нетерпеливее.

Макгилликадди добрался до Лох-Фирта ночью. Луна надкушенной лепешкой висела в небе, а тени от облаков скользили по серебристой поверхности озера.

Приблизившись к берегу, Макгилликадди почувствовал ледяной холод, поднимавшийся от воды. Он знал, что возникновение этого холода не связано с природой, что это не что иное, как дыхание какого-то другого, мрачного, мира. Это был знак его присутствия. Он был здесь, невидимый, но такой же ощутимый, как тяжесть воздуха перед грозой.

Макгилликадди глубоко вздохнул, заставив себя успокоиться, расправил плечи и дошел до кромки воды. Теперь он обратил внимание и на запах. Сильный резкий запах морских водорослей и соли, запах, совершенно не характерный для озера. Шотландец молча кивнул. Да, он где-то здесь, рядом. В этом не было никаких сомнений.

Время шло. Макгилликадди не знал, сколько продолжалось его ожидание. Луна двигалась по небу, облака непрерывно меняли свою форму, но Макгилликадди все равно не мог сказать, то ли прошло несколько минут, то ли несколько часов. И этот факт тоже был неоспоримым доказательством его присутствия. Когда он приходил, время всегда текло немного иначе.

В какой-то момент в середине озера началось движение. Выглядело это так, будто кто-то невидимый бросил в ледяную воду камень, и теперь маленькие волны кругами расходились по серебристому зеркалу озера, причем все быстрее и быстрее. Вскоре вода начала бурлить, на поверхность стали подниматься пузырьки, и в конце концов из озера вынырнуло что-то темное, бесформенное. С громким всплеском оно опять упало в воду и стало приближаться к берегу — черное, вытянутое, напоминающее огромную хищную рыбу.

Макгилликадди заставил себя побороть страх, поднимающийся из глубин его сознания. Несмотря на то что он презирал страх, ему нравилось распространять вокруг себя волны ужаса. В этом не было логики, но зачем логика богам?

Макгилликадди отошел на пару шагов назад, скрестил руки на груди и опустил голову. Он молился. В нескольких ярдах от него вода забурлила сильнее, и что-то огромное и темное поднялось из воды.

— Мой господин, — прошептал Макгилликадди.

Существо некоторое время молча смотрело на него. Макгилликадди судорожно вздохнул, пытаясь не отвечать на этот взгляд, но, как всегда, столкновение с ним было проиграно. Через некоторое время шотландец поднял голову и посмотрел чудовищу в огромные глаза, переливающиеся всеми цветами радуги.

Вроде бы все было, как обычно, но, тем не менее, Макгилликадди чувствовал себя несколько иначе. Его сила воли была легко сломлена одним только взглядом застывших рыбьих глаз, словно скорлупа под ботинком гиганта. Его душу раздирали ужас и паника, хотя он понимал, что господин пришел не для того, чтобы забрать свою жертву.

— Долго же ты добирался сюда.

Макгилликадди вздрогнул, как от удара кнута. У него был неприятный голос, холодный и резкий, с металлическим скрежетом, вызывающим почти физическую боль. Ветер доносил до Макгилликадди его запах, запах моря, воды и неукротимой ярости. Должно быть, подумалось Макгилликадди, так пахнут акулы.

— Я добрался, как только смог, — попытался оправдаться шотландец. — Становится все сложнее, господин. События не прошли незамеченными. Я видел на берегу солдат. Прибыл военный корабль.

— Я знаю, — холодно ответил он. — Судно потоплено.

— Потоплено? — испугался Макгилликадди. — Но этого не должно было случиться. Они пришлют другие корабли, и…

— Я призвал тебя сюда не для того, чтобы спорить, — сердито перебил он. — Я хочу сообщить тебе свой приказ.

Макгилликадди нервно сглотнул. Он смотрел на стройное, покрытое зеленой чешуей тело своего господина. Тонкие перепонки, соединявшие руки с телом, блестели в свете луны, словно крылья летучей мыши.

— Да, господин, — покорно прошептал он.

— Приближается решающий момент, — с подъемом продолжило существо. — Наши враги заметили нас. Время скрываться миновало. Ты должен пойти в большое селение у моря и сказать жителям, что они должны подготовиться. Я буду ждать их в оговоренное время на берегу.

— Но, господин, — вырвалось у Макгилликадди. — Подготовка еще не…

— Молчать! — рявкнул он. — Ты слышал, что я сказал. Иди и выполняй мой приказ.

С этими словами существо исчезло. В отличие от появления, исчезал оно совершенно без всякого пафоса. Ночь, казалось, просто втянула в себя стройную зеленую фигуру, и озеро стало просто озером, а ночь просто ночью.

И все же у Макгилликадди было такое чувство, будто сейчас внутри него что-то умерло. Он повернулся и на подгибающихся ногах отправился в селение.



Когда мы вышли из здания, карета исчезла. Я дал кучеру два фунта и велел ему ждать, чтобы позже он отвез нас в гостиницу, но тот, вероятно, предпочел синицу в руках журавлю в небе. Кучер взял деньги и уехал, и теперь нам с Баннерманном надо было как-то добираться самим. Я вовремя остановил готовое сорваться с языка проклятие и оглянулся. Баннерманн молча мотнул головой вправо, и я пошел за ним.

Было холодно, а серые полуразрушенные дома, стоявшие вдоль запущенной улицы, казалось, только усиливали холод: они, словно огромные каменные губки, впитали в себя ледяную стужу и теперь постепенно выпускали ее наружу.

Несмотря на то что было совсем не поздно, улица казалась пустынной, и мы с Баннерманном невольно ускорили шаг. Мы ехали сюда в карете где-то полчаса, так что до гостиницы, по моим подсчетам, должны были добраться часа за полтора, если, конечно, не удастся найти какой-нибудь транспорт.

Баннерманн все время нервно оглядывался, да и я не мог отделаться от ощущения тревоги. Понимая, что возникшее в душе беспокойство ничем не обосновано, я тем не менее чувствовал, что оно становится все сильнее. Какое-то время я пытался убедить себя в том, что все дело в самой местности, мрачной и безлюдной. Вряд ли бы иностранец, оказавшись в Абердине, влюбился бы в этот город с первого взгляда. Как и во всех портовых кварталах мира, здесь было грязно и, мягко говоря, неуютно. К тому же в Абердине не было той атмосферы приключений, которая царит в таких городах, как, например, Марсель или Алжир. Единственное чувство, которое вызывала здешняя обстановка, — это опасение, что тебя вот-вот ударят чем-то тяжелым из-за угла и украдут все твои вещи.

Но в моем случае, без сомнения, дело было не этом. Я вырос в таком же квартале и, несмотря ни на что, чувствовал себя увереннее именно здесь, а не в элитном районе Лондона, где находился мой роскошный дом, то есть на площади Эштон. Да и Баннерманна нельзя было назвать трусом.

Нет, все объяснялось внезапно возникшим ощущением, что за нами следят.

Мы никого не видели и не слышали, но казалось, что рядом с нами кто-то затаился. Из пустых оконных проемов на нас как будто смотрели невидимые глаза, а в завывании ветра слышался чей-то шепот. Это началось с того момента, когда мы вышли из «Скоции», и с каждой минутой тревога усиливалась.

Первым на этот счет высказался Баннерманн:

— Что-то тут не так, Крейвен.

Я остановился, посмотрел сперва на него, а затем на тени вдоль обеих сторон улицы. Наконец я кивнул:

— Я тоже чувствую это. Нам нужно…

Не успел я договорить, как одна из теней за спиной Баннерманна шевельнулась — не очень сильно, но все же отчетливо, — давая мне возможность убедиться, что мы не ошиблись. В темноте блестели чьи-то глаза.

— Что случилось? — спросил Баннерманн, от которого не укрылось мое напряжение.

— Нет, ничего, — поспешно ответил я и увидел, как в темноте переулка, прямо за спиной капитана, блеснул металл. Нож? — Я просто вспомнил о том, что говорил нам Джеймсон.

Ободряюще улыбнувшись, я шагнул навстречу Баннерманну и поднял трость, делая вид, будто я просто кручу ее в руках.

— А то, что вы сказали Джеймсону, правда? — спросил он. — Ну, насчет пропавших кораблей?

— Частично, — ответил я. — Разумеется, в этом предположении свою роль сыграла и интуиция, но я уверен, что все сказал правильно. Я кое-что разузнал, прежде чем мы уехали из Лондона, знаете ли. Вот посмотрите.

С этими словами я сунул руку в карман и вытащил аккуратно сложенный лист. Это была записка от моего соседа, оставленная мне незадолго до его отъезда. Сделав еще один шаг к Баннерманну, я протянул ему лист.

Как только капитан чуть наклонился, чтобы взять его, я прыгнул. Конечно, отвлекающий маневр был банальным, но он выполнил свое предназначение. Одним прыжком длиной в два ярда я добрался до темного переулка, увидел затаившегося в тени человека и бросился на него. Я ударил, ориентируясь на металлический блеск, почувствовал легкую боль и заметил, что направленный на меня нож упал на землю. Уже через секунду на земле лежал и его владелец. Расширенные от изумления глаза незнакомца поочередно смотрели то на собственные пустые руки, то на меня. Только сейчас я понял, что совершил ошибку. Мое нападение застало парня врасплох, и он даже не подумал о том, чтобы защищаться или атаковать меня. А вот семь или восемь мужчин, его спутников, стоявших здесь же, в переулке, об этом очень даже подумали.

Уже через мгновение меня окружили мрачные фигуры в лохмотьях. В руках они сжимали дубинки, ножи и другое оружие. Один из них даже размахивал каким-то древним пистолем. Судя по крикам и шуму за моей спиной, Баннерманн тоже не прохлаждался в одиночестве.

«Ловушка!» — внезапно пронеслось в моей голове. Вся эта ситуация на самом деле была ловушкой.

У меня не осталось времени проклинать собственное легкомыслие, поскольку рядом со мной уже собрались остальные громилы. По моим подсчетам их было шесть или семь. В ужасе отскочив в сторону, я увернулся от удара дубинки, утыканной ржавыми гвоздями. Затем, уклонившись от неуклюжего удара кулаком другого парня, я схватил его за руку и поднял перед собой, как живой щит.

Бой не обещал мне победного завершения. Конечно, слабаком я себя не считал, да и переулок был слишком узким, чтобы мои противники могли развернуться в полную мощь, но один против восьми?.. Это не в правилах честного боя. Уже через несколько секунд на меня со всех сторон посыпались удары. Что-то попало мне в плечо, и я вынужден был пригнуться.

Удар был сильным, но он спас мне жизнь, так как внезапно за моей спиной выстрелили, как из пушки, и что-то пронеслось над моей головой и ударилось об стену. Нас засыпало пылью и осколками камней. Переулок наполнился криками.

Кашляя, я выпрямился, схватил одного из парней и толкнул его на другого. Они кубарем покатились по земле. Когда пыль улеглась, я увидел ужасную картину. Человек, у которого был пистоль, стоял на коленях с искаженным от боли лицом и кричал, глядя на свои почерневшие пальцы. Слева и справа от него корчились его товарищи, прижимавшие руки к ранам — в них попали осколки взорвавшегося оружия. Еще один из мордоворотов лежал за их спинами и уже не шевелился. Стрелять из оружия, которое использовалось еще на «Мэйфлауэре»[1] и уже тогда считалось устаревшим, не очень-то хорошая идея. Тем не менее этот инцидент дал мне небольшую передышку перед тем, как продолжить бой. За исключением парня, потерявшего сознание, и человека с оторванными пальцами, все остальные оказались относительно невредимыми и уже начинали подниматься на ноги. Немного шатаясь, но не утратив решимости, они стали двигаться в мою сторону.

Я быстро вытащил спрятанное в трости-шпаге лезвие, выпрыгнул из переулка и чуть не наткнулся на Баннерманна, который отбивался от двух достаточно мрачных типов. Одного я ударил шпагой, а второго отправил в нокаут тяжелым хрустальным набалдашником, украшавшим трость.

— Спасибо! — выдохнул Баннерманн. — Вы вовремя подоспели. Кажется, я старею.

— Поблагодарите меня позже, — быстро произнес я, указывая пальцем за его спину. — Если у вас это получится.

Тихо чертыхнувшись, Баннерманн повернулся.

С другой стороны переулка появились еще какие-то мордовороты — четверо или пятеро парней, вооруженных дубинками, ножами и палками. В тот же момент из переулка вышли громилы, от которых мне удалось отбиться. Их стало меньше, но меня это не очень успокоило: нет особой разницы, когда дерешься с двенадцатью или четырнадцатью противниками, имея рядом с собой всего лишь одного партнера.

Мы поспешно отступили, оказавшись посередине между двумя группами верзил. Они медленно приближались, зная, что причин торопиться нет. Улица была перекрыта с обеих сторон, и возможности сбежать не было. Когда расстояние между нами сократилось до двух шагов, они остановились.

Я угрожающе поднял шпагу — смехотворный жест, учитывая, что их было двенадцать. И все же никто из парней не попытался на нас напасть. Один из них вышел вперед и энергично покачал головой, когда я выставил в его сторону шпагу.

— Прекратите, Крейвен, — сказал он. — Нам от вас ничего не нужно. Убирайтесь вон.

Я изумленно уставился на него.

— Вы меня знаете?

Парень ухмыльнулся, но, судя по его виду, он не был расположен к шуткам. Будучи на голову ниже меня, он казался таким худым, что я удивился, как это он не упал от первого удара. И все же от него исходила вполне ощутимая опасность.

Александр Щёголев

Внезапно я понял.

Показания обвиняемого

— Джеймсон, — сказал я, — вы люди Джеймсона.

Не знаю, зачем вам надо, чтобы я писал это дурацкое сочинение. Вы и так уже всё выспросили. Наверное, думаете, что я вру, и хотите подловить меня?

— Не совсем, — ответил коротышка. — Мистер Джеймсон был очень любезен и сообщил нам, что этот тип, — он ткнул грязным пальцем в Баннерманна, — опять приперся сюда. Слухи тут распространяются очень быстро, знаете ли.

Ладно, мне не жалко. Надо, так надо. Между прочим, у меня по литературе пятёрки, так что сочинения я писать умею. Только сразу предупреждаю, я не преступник! Может быть, я и не самый хороший человек, но не гад какой-нибудь, это вам любой в нашем классе скажет.

— И что вам от нас нужно? — спросил я.

Началось с того, что мама решила выбросить старую мебель. Хотя, нет, с покупки новой. А потом уж… Вообще-то если разобраться, всё началось немного раньше. Прошлым летом я работал в молодёжном лагере, приехал домой, а тут такая новость! Папа нашёлся! Я отца совсем не помнил, он пропал, когда я младенцем был. Ушёл в рейс и не вернулся. Мама говорила, что он, наверное, утонул. Ей сообщили так: пропал без вести. Он ведь был моряком, ходил за границу, и однажды его корабль попал в страшное столкновение. Папиных фотографий я никогда не видел. Мама как-то мне объяснила: она сильно мучилась после папиной смерти, потому что очень любила его, и, не выдержав, уничтожила все фотографии, чтобы лишний раз не напоминали. Боялась покончить с собой. Ведь ей надо было жить — ради меня.

Поколебавшись, я осторожно опустил шпагу и медленно, чтобы не напугать резким движением всю эту ораву, сунул руку в карман. Достав бумажник, я протянул его коротышке.

Но это произошло давно, с тех пор маме стало легче, и когда она вспоминала папу, то уже не так мучилась. Втроём мы и жили — мама, бабуля и я. Бабуля — это мамина мама, а вторая бабуля, то есть папина мама, умерла до моего рождения. Так вот, прихожу я с рюкзачком домой, а на кухне сидит мужик в пижаме, ужинает, и мама вся из себя счастливая с ним рядом. Перемигиваются друг с другом, бабуля тут же крутится… Короче, сообщили мне, что вот это и есть мой папа. Как выяснилось, он не погиб. После столкновения он болтался в океане, цеплялся за деревянный обломок, потом его подобрал корабль, попал он в какую-то страну за границей, а во время катастрофы его здорово стукнуло по голове, что-то там у него сдвинулось, он забыл всё на свете, и когда его откачали, не мог ничего сказать. Так и мыкался в чужой стране, больной и голодный, а потом добрался до нашего посольства, его переправили обратно, но и здесь он тоже ничего не мог объяснить, долго лежал в больнице, лечился, а когда вылечился и всё окончательно вспомнил, то сразу побежал домой. Вот так. Жалко, что я был в лагере и упустил момент. Закрутили они историю, прямо, как в кино, и я тут же в неё поверил. Было жутко интересно! Папа сидел передо мной, хитро посматривал на всех, иногда вставлял басом что-нибудь смешное, а я стоял столбом, тихо балдел и помалкивал.

— Если вам нужны наши деньги, так возьмите. Вовсе не обязательно из-за этого убивать.

Вообще-то я обрадовался. Отец как-никак! Да ещё такой героический. Он мне понравился с первого взгляда, потому что и в самом деле был похож на моряка. Весёлый, уверенный, сильный. Настоящий морской волк. Из него прямо-таки сыпались особые солёные фразочки, которые я никогда раньше не слышал. Помнится, в тот день я приехал усталый и вскоре лёг спать, а перед сном подумал, что всё расскажу завтра ребятам, пусть они полопаются от зависти.

Его глазки насмешливо сверкнули.

В первую неделю было очень здорово. Я сначала стеснялся отца, не знал даже, как к нему обращаться, но быстро привык. Он оказался простым и свойским, короче, нормальным мужиком, и слово «папа» перестало во мне задерживаться. Не знаю, почему, но я и теперь называю его папой, хотя это, конечно, глупо. Просто так удобнее. Да и какая разница? Короче, в первую неделю я ещё ни хрена не понял и не увидел. А со второй недели всё пошло совершенно вкривь-вкось, и вообще, по-настоящему эта история началась со второй недели.

— Вы ошибаетесь, Крейвен, — резко сказал худой тип. — Мы не грабители. Мы честные люди. Нам не нужны деньги. Нам нужен он.

Он вновь ткнул пальцем в Баннерманна, и я, увидев выражение его лица, вздрогнул.

Папе не понравилась наша мебель. Он сказал, что она дряхлая и убогая, что ему по квартире ходить-то стыдно. И предложил её выбросить, а взамен купить что-нибудь посолиднее, посовременнее. Мама с бабулей, понятное дело, согласились. А у нас, знаете, было два шкафа для всяких тряпок и шуб: один в большой комнате, другой в коридоре. Так вот, в этих шкафах жил шёпот. Самый натуральный шёпот, понимаете? Мама, правда, говорила, будто это сверчок или какой-то там древесный жук завёлся. Она говорила, будто я выдумал себе детскую игру и никак не хочу повзрослеть, но я-то знал, что это никакой не жук! И не играл я вовсе! Шёпот мне давал советы, как надо жить. Я не разбирал ни одного слова, но, посидев немного в темноте, получал ответ на любой вопрос. Я обожал забираться в эту дикую тесноту, сидеть там, в духоте, отгородившись от остальной квартиры скрипучей дверцей, слушать шёпот и задавать вопросы. И пусть мама злилась, пусть бабуля смеялась!

— Что вы имеете в виду? — поинтересовался я.

А папа сказал, что шёпот — это чепуха, и если в шкафах действительно завелась живность, то их надо немедленно убирать из квартиры. Я не стал спорить или как-нибудь бороться за старую мебель, хотя, конечно, я любил её, и мне было ужасно жалко. Но отец — это отец. Да и мама сразу с ним согласилась. Не мог же я воевать с родителями, тем более, что папа вернулся совсем недавно? Решили они избавиться от мебели, только не выбрасывать её, а кому-нибудь продать по дешёвке. И продали. Мои шкафы — соседке с первого этажа, дворничихе, а я в тот день, когда их уносили из дому, специально подольше шатался по городу. Мне было погано. Теперь-то понимаю, что я тогда просто чувствовал себя предателем.

Взамен проданному родители притащили новую стенку. Шикарная стенка — шкафы, серванты, секретеры. И стоит обалдено дорого. Шептать она, естественно, не могла, она была неживой, но зато в ней сразу же завелась моль. Представляете, что это такое? Родители взгоношились, напичкали шкафы нафталином, да только это не помогло. Моль нагло летала по комнате, и в конце концов до того расплодилась, что даже в коридоре можно было её поймать. Мама пыталась травить моль какой-то химией, но ничего не получалось.

Тип холодно улыбнулся.

Да, забыл сказать об отце. Он работал в порту — объяснил, что плавать ему не позволяют врачи. Зарабатывал уйму денег, и купить новую стенку было для него — тьфу. Ещё он приносил домой всякие шмотки. Я шмотки не люблю, я больше уважаю диски и кассеты, так их он тоже приносил. Короче, жизнь у нас пошла совсем другая. Не знаю я, как это описать, ну да вы сами понимаете. Из грязи в князи. Поначалу маме было неловко, мне, кстати, тоже, но все вокруг нам жутко завидовали, и мы быстренько пообвыклись. Это ведь очень приятно, когда тебе завидуют. Дружат с тобой, клянчат у тебя записи. А тот героический моряк, которого я увидел в первый день, куда-то подевался, остался от папы только нормальный мужик, точнее, нормальный деловой папаша.

— Лучше спросите своего дружка, Крейвен.

И жили бы мы хорошо, если бы не проклятая моль! Бороться с ней оказалось бесполезно. Самым непонятным было то, что с тряпками и шубами, хранящимися в шкафах, ничего плохого не происходило, они почему-то не портились. То есть я имею в виду, что хоть моль одежду и не портила, однако же летала всюду по квартире и спокойненько себе размножалась. Странно, правда? Но родителей это вполне устроило. Они очень скоро успокоились, перестали обращать на моль внимание.

Смерив его холодным взглядом, я покрепче сжал шпагу и повернулся к Баннерманну:

А я заметил кое-какие другие странности. Например, мама больше не ругала меня за плохие отметки. Я человек способный, но ленивый, поэтому «параши» хватал часто, и раньше маму это всегда расстраивало. А теперь ей сделалась до лампочки моя учёба, зато она стала ругать меня за испачканные джинсы и выспрашивать, с какими девочками я гуляю. Ещё я узнал дикую новость — мама начала продавать вещи, которые папа доставал в порту. Знакомым, подружкам, родственникам. Представляете? А ведь раньше она не любила торгашей, говорила, что продавать и предавать — слова-близнецы.

— О чем это он, капитан?

С бабулей тоже стало что-то твориться. Раньше, бывало, я приходил после школы с каким-нибудь корешком из класса, и она кормила нас обоих. Теперь ей вдруг это разонравилось, и она принялась мне выговаривать, что, мол, я привожу в дом нахалов. А когда к родителям являлись гости, бабуля пристрастилась отслеживать, кто сколько съедает, потом докладывать нам и поносить гостей в отдельности и всех вместе. Ещё она научилась давать ценные указания и делать замечания на каждом шагу. Ну и так далее. Что касается папочки, то в нём я быстро разобрался — его вообще ничего кроме жратвы и квартиры не волновало.

Баннерманн нервно сглотнул. Он побледнел, а его руки, сжатые в кулаки, задрожали.

Но это всё ерунда. Главная странность была вот в чём: мама и бабуля начали постепенно холодеть. Как бы объяснить? Ну, просто температура их тела стала понижаться. Натурально! Я, конечно, это понял не сразу, долго не мог врубиться, а когда врубился, когда увидел, что с каждой неделей они холодеют и холодеют, то тогда впервые испугался. Я подумал о том, что у нас в доме происходит какая-то гнусность. Особенно было заметно, как остывают руки, прямо ужас. Лицо, щёки, губы и всё прочее тоже остывало — я специально исхитрился и проверил — но помедленнее, чем руки… Кстати!

— Он прав, Крейвен, — пробормотал он. — Уходите, пока есть возможность. Вы им действительно не нужны. И вообще, мне не следовало сюда приходить.

Даже глаза у них холодели, и это, скажу я вам, было самым неприятным. В общем, мама с бабулей замерзали, но что поразительно, хуже себя не чувствовали, не бегали по врачам. Как будто так и должно быть. Потом-то я понял, что они просто-напросто ничего не замечали. И до сих пор ничего не заметили. И не поверили. И вы мне тоже, наверное, так и не поверили.

— Но ты же пришел сюда, Баннерманн, — прорычал коротышка, — хотя мы тебя предупреждали. Что ж, теперь поздно сожалеть об этом.

А папа жил себе, как жил, не меняясь, нисколько не холодея, поплёвывал на всех, гад (слово «гад» зачёркнуто).

— Что вам от него нужно? — с ударением на каждом слоге спросил я.

Толпа попыталась подобраться еще ближе, но коротышка резким движением остановил парней.

Так вот, о моли. Вы просили меня рассказать о ней, а я тут развёл канитель. Значит, наблюдал я за странностями и мучился — что же такое происходит? Почему мама и бабуля теряют тепло? Почему в доме стало так погано? Между прочим, у нас в семье начали назревать такие крутые заморочки — хоть в форточку вой. Я случайно подслушал: мама с папой решили, что бабуля им мешает, что она — лишняя обуза, и стали по-тихому прикидывать, как от неё избавиться. А бабуля откуда-то пронюхала о замыслах родителей. Понимаете, раньше всего этого просто никак не могло быть! Дикость же — мама против бабули… Короче, думал я, думал, и однажды ночью меня шарахнуло — неожиданно понял. Сначала мне привиделась в полудрёме страшненькая картинка. Будто какие-то прозрачные червяки грызут маму с бабулей, а те их не замечают. Я чуть не закричал и проснулся. Вот тут-то в моей башке и щёлкнуло. Моль! Почему она не портит шерстяные вещи?

— Я бы не сказал, что нам от него что-то нужно, Крейвен. Если выражаться точнее, то нам нужен он сам. — Его лицо исказилось от гнева. — Этот человек был капитаном корабля, Крейвен. Корабля, на котором плавали наши друзья, братья и отцы. А он оставил их в беде. Он бежал, как трус, и позволил всей своей команде утонуть, вместо того чтобы вести себя по-мужски и…

Почему она так расплодилась, что летает по всей квартире? Да потому, что она ест нас! Понятно? Я вдруг припомнил два фактика, содрогнулся, и в результате окончательно расставил всё по местам. Гнусности начались после того, как купили новую мебель, и в ней завелась моль. Это одно. Второе — мне в последнее время стало казаться, будто в маме и в бабуле появились какие-то непонятные просветы, какие-то мутные полупрозрачные дырки, будто их силуэт сделался странно размытым. Как я сразу не догадался, что к чему?

— И утонуть вместе со своим кораблем? — перебил я коротышку. — Не глупите, дружище. Мы живем в девятнадцатом веке, а не в средневековье.

Щурился, всматривался, злился, боялся, что у меня зрение дурит… Это моль, это её работа.

Коротышка в ярости отмахнулся от моих слов.

Решил я ночью задачку, и дальше спать уже не мог. Мне было так страшно, что даже колотило временами. А утром со мной случилась истерика. Стыдно, конечно, ну да ладно. Больше такого не было и не будет. Я кричал, что-то доказывал, перепугал всех, меня успокаивали, я отбивался. Хотели даже вызвать врача. Чтоб я сдох, если такое со мной повторится!

— Этого от него и не требовалось! — рявкнул он. — Никто не застрахован от ошибок, а капитан тем более. Но этот тип уже успел потерять корабль. Любой порядочный человек сделал бы выводы и больше никогда не брался бы командовать кораблем. А он поступил по-своему и в результате отправил на тот свет еще одну команду.

— Но это же чушь! — возмутился я. — Капитана Баннерманна оправдали при соответствующем рассмотрении дела…

Естественно, они мне не поверили. Они решили: их дитя не в себе. Просто бабуля и родители не видели того, что видел я — вот в чём беда. И вообще, никто ничего не видел, не видит и не желает видеть, потому-то мне и не верят. Потому-то и вы мне не верите. Чтобы мне поверить, надо оказаться на моём месте, надо самому окунуться в болото, в которое превратилась наша семейка. А так… Зачем вам моя писанина, товарищ инспектор?

— Морской суд! — презрительно воскликнул коротышка. — Ваш проклятый морской суд не интересует меня. Всем известно, что там все решают деньги: у кого их больше, тот и прав. — Он сплюнул на землю. — У нас, моряков, свои законы, Крейвен. Да, капитан может ошибаться. Но он обязан отвечать за свои ошибки. И он не должен быть трусом.

Ладно, идём дальше. Значит, я понял, что виной всему моль, а меня никто не слушал. Было очень хреново, и тогда я решил воспользоваться испытанным средством. Я выбрал момент и забрался в квартиру к дворничихе, той, которой родители продали часть нашей мебели. Замок на двери у неё чепуховый. Я влез в свой старый добрый шкаф. Хотел послушать шёпот и успокоиться, понимаете? Но там лежали чужие вещи, воняло нафталином, было противно, стыдно и страшно, а самое главное, шёпот стал совсем слабым.

— Баннерманн не виноват, — настаивал я.

Единственный совет, который я сумел разобрать, был примерно такой: «Надо драться». Больше ничего. Тогда я вылез и пошёл на улицу. Легко сказать — драться! С кем? С молью, что ли? Шёпот мне этого не объяснил, и я стал думать сам.

Постепенно эта ситуация стала казаться мне все более абсурдной. Я находился в самом криминальном квартале Абердина, стоя в окружении двенадцати противников, и со шпагой в руке обсуждал с ними дело капитана, как будто мы находились в зале суда!

Действительно, как можно бороться с молью? Мама уже старалась её вывести — бесполезняк, ничего у неё не вышло. А что мог я сделать? Принялся рассуждать и кое-что придумал. Если разобраться, то моль всего-навсего бабочка, которая откладывает в тряпках личинки и таким способом размножается. Шерсть жрут не сами бабочки, а их личинки, так? Значит, нужно сначала изничтожить личинки, а затем уж не давать моли отложить новые.

Похоже, моему противнику в голову пришли те же мысли, так как он, не обращая внимания на мою шпагу, сделал еще один шаг навстречу мне. Упрямо вздернув подбородок, он снова указал на Баннерманна.

— Мы заберем его, Крейвен, — тоном, не терпящим возражений, заявил коротышка. — И устроим ему собственный морской суд.

Кстати, здесь у меня впервые возникли два очень важных вопроса. Во-первых, ест ли моль меня самого? То есть холодею ли я, становлюсь ли постепенно прозрачным? Во-вторых, почему моль не трогает папу? Не смог я на них ответить, ни на первый, ни на второй. Хотя, если честно, тогда эти вопросы меня не слишком волновали. Я ведь решал маленькую практическую задачку — как победить моль, и кроме того, ещё не понимал до конца всю гнусность этой истории.

— Я так не думаю, — спокойно произнес я и посмотрел парню прямо в глаза.

В общем, сначала надо было изобрести способ, как убить проклятые личинки, которые завелись в нас. И я изобрёл. Идиот! Представьте, пришёл домой, дождался ночи, и, когда все улеглись, намазался карбофосом. Есть такое верное средство, в туалете хранилось. Смешно, правда? Я начал с себя, только потом хотел попробовать на маме с бабулей. Короче, я со своим изобретательством отравился и попал в больницу. Тяжело в больнице — жуткие процедуры, тоска беспросветная… А когда вышел, вот тогда стало по-настоящему тяжело. Тогда и начались главные события.

Дома назрел военный конфликт. Родители с одной стороны, бабуля — с другой.

Коротышка вздохнул, открыл рот, собираясь что-то ответить, — и замер на полуслове.

Мама окончательно убедилась в том, что именно бабуля мешает всем нам строить новую счастливую жизнь. Наверняка это ей папаша нашептал! Тут же возникли какие-то туманные варианты относительно дома для престарелых, какие-то намёки, шушуканье по углам. Кошмар! Первой открыла боевые действия бабуля. Она сходила на папину, а потом и на мамину работу, и написала на обоих заявления о том, что её, мол, выживают из дому. В ответ родители сменили на двери замок, поставили довольно хитрую систему, чтобы бабуля не могла сама ею пользоваться и выходить на улицу, когда вздумается. Но бабуля как-то умудрилась открыть дверь и отправила два письма. Одно в газету, другое в милицию. Она написала, что родители занимаются контрабандой по крупному, замышляют организовать на квартире тайный склад, и для этого им нужно избавиться от лишнего свидетеля, то есть будто бы родители хотят её, бабулю, угробить. Такая закрутилась карусель! Чего только не было. То бабуля объявляла голодовку, и ей вызывали санитаров, то родители сами переставали её кормить. Сплошные звонки — то в милицию, то в «Скорую помощь», то в психиатричку. Каждый день ругань, разборки, вопли. Много всякого было. А тут ещё маме взбрело в голову, что у папаши завелась в порту какая-то цаца. Бабуля обрадовалась, начала маму подзуживать… А-а, что об этом говорить! Полнейший мрак. Как у них только сил хватало, ведь мама с бабулей стали абсолютно ледяными и до жути прозрачными. Вообще, они обе казались мне какими-то привидениями, знаете, такими бесформенными облачками, которые разговаривают знакомыми голосами, дышат холодом и ненавидят друг друга. Так я их воспринимал.

Мне потребовалось некоторое время, чтобы унять волнение и достичь необходимой концентрации. Но сейчас я чувствовал, как его воля, сломленная в одно мгновение, перестала сопротивляться моей. Конечно, он пытался бороться, но это была беззвучная, совершенно неприметная со стороны борьба, и уже через две секунды упрямство в глазах коротышки погасло.

Наверное, мне было бы интересно и даже смешно за ними наблюдать, если бы я не помнил, что привидения на самом деле — мои бывшие мама и бабуля.

Я сам часто психовал, убегал, ночевал у корешков, а когда меня приводили обратно и приходилось ночевать дома, то я прокрадывался в ванную, перетаскивал матрац и спал там. Ужасно неудобно! Утром меня оттуда изгоняли. Я почему-то стал панически бояться моли, мне всё время чудилось, что она с жадностью набрасывается на меня, только и ждёт, чтобы я зазевался. В ванную, кстати, моль не залетала.

— Вы не причините вреда капитану Баннерманну, — сказал я, а затем, повысив голос, отчетливо произнес: — Это касается и вас, друзья мои. Никто из вас не причинит вреда Баннерманну. Сейчас мы с Баннерманном уйдем, а вы не будете мешать, пытаясь остановить нас какими бы то ни было способами. Вы поняли меня?

Потом был скандал. Грандиозный скандалище, крик стоял на всю улицу.

Коротышка, глядя на меня расширившимися глазами, громко сглотнул и медленно, с явным трудом, кивнул. Это было не его движение.

Родителям не удалось-таки спровадить бабулю в дом для престарелых, и они раздобыли ей комнатку в коммунальной квартире. Точнее — это папа раздобыл, уж и не знаю, какими ухищрениями. Скандал произошёл из-за того, что родители рассказали бабуле про эту комнату и стали уговаривать её переехать. А она никак не хотела! Вот и разругались. Я зачем-то встрял, ну и получил по мозгам за свою глупость. Бабуля, вспомнив о моём существовании, возьми и выдай информацию. По её словам, мама всю жизнь мне врала, не было у меня папы моряка, а был обыкновенный забулдыга, который по пьяной лавочке утонул на рыбалке. Когда я подрос, мама придумала красивую сказочку. А мужик, которого «эта дура притащила в постель», никакой мне не отец, просто они все хором понавешали мне лапшу на уши, чтобы я не трепыхался. Примерно так бабуля объяснила ситуацию, брызгаясь слюной, как фонтан в Петродворце. Она добавила, что я, когда вырасту, тоже буду последней сволочью, и мама со. мной ещё наплачется. Гадость, которую она рассказала, естественно, меня оглушила, но я не очень поверил. Мало ли что она могла наплести по злобе? Что угодно! Хотя, кто знает, где тут правда, а где враньё? Сейчас я мог бы, конечно, поспрошать маму о моём настоящем папе, но мне почему-то этого не хочется. Легче всего живётся тому, кто ничего не знает и знать не желает. Так?

— Вы забудете обо всем, что здесь произошло, — продолжил я. — Вы никогда не видели ни меня, ни Баннерманна. Вы не знаете даже наших имен. Вам понятно?

Я ушёл, не досмотрев скандал до конца, и опять забрался в квартиру к соседке-дворничихе с первого этажа. Но выяснилось, что шёпот пропал совсем. Мой шёпот умер, и там, в чужой квартире, я впервые заплакал. Тут меня и застукали. Дворничиха вернулась, загорланила, позвала милицию, и смыться я не мог, потому что на окнах у неё были решётки. Обидно! Так я первый раз попал к вам. Я тогда наврал, сказал, что просто баловался, и вы меня отпустили, потому что и правда, у этой жирной курицы красть было нечего. Пока я у вас сидел, мне пришла в голову одна мыслишка. Почему моль не разлетается из нашей квартиры по всему дому, почему она не вылетает на лестницу и не жрёт других людей? Да потому что живёт в новой мебели! Не может она без мебели! Это очень важно, понятно? Получается, что в итоге во всём виновата не моль, а новая стенка, и если избавиться от стенки, то и моль исчезнет.

Коротышка опять кивнул, и я почувствовал, насколько тяжело дается ему это движение.

С такой мыслью я вернулся обратно. Вы сдали меня папе с рук на руки, и он привёз меня домой. А там — тишь да гладь, скандал утрясся. Всё-таки родители дожали старушку. Собственно, дома никого не было, мама повезла бабулю в её коммуналку. Папа по дороге меня пожурил, сказал, что надо быть осторожнее и не попадаться. Ещё он спросил, зачем я залез к соседке. Ну я и выдал — мол, осточертело в вашем бардаке. Папа засмеялся: «Ничего, скоро переедешь в бабушкину комнату». Я удивился. Перееду к бабушке, буду жить вместе с ней? Папа снова засмеялся и ничего не ответил. Так мы с ним мило и поговорили.

Что-то было не так. Для меня никогда не было простой задачей заставить другого человека покориться моей воле, не говоря уже о подобной ситуации, когда мне приходилось навязывать свою волю дюжине противников. И все-таки мои теперешние ощущения сильно отличались от тех, которые я испытывал, используя дар, переданный мне отцом против моего желания. Я говорил очень медленно, растягивая слова, и чувствовал, как мои руки становятся влажными от напряжения. Я чувствовал нарастающее давление в области лба и видел, как лица мордоворотов словно заволакивает туманом. Я не узнавал собственного голоса, и мне казалось, что я нахожусь в какой-то пещере, а не под открытым небом.

А дома я сразу взялся за дело. Мне бы поумнее быть, чуть-чуть выждать, но уж очень не терпелось расправиться с этими шикарными деревяшками. Я и полез напролом. Когда папа, хозяйственный мужик, ушёл выносить мусорное ведро, я достал банку с азотной кислотой, которая зачем-то хранилась у нас в туалете (мама иногда чистила ею унитаз) и начал обрабатывать всю их любимую стенку. Кислота была крепкая, сильная. Я думал так: меня, конечно, размажут по комнате, изотрут в пыль, а мебель выбросят, куда денутся! Но папаша вернулся гораздо раньше, чем я ждал. Он увидел, каким зверством я занимаюсь, прибалдел от неожиданности, а потом разорался. Он мне популярно объяснил — скоро наша старуха подохнет, уж он-то об этом позаботится, я переберусь в её конуру, будет у меня своя крыша, вот тогда я и смогу делать с мебелью всё, что вздумается. Только сначала нужно эту мебель купить. А ежели мне не нравится чужое добро, то изволь молчать в тряпочку.

Услышав глухой гул, я лишь через какое-то время понял, что это шумит моя собственная кровь.

Я удвоил усилия, чувствуя, как растет невидимое сопротивление — и внезапно оно исчезло. Кто бы или что бы ни сопротивлялось моему гипнотическому воздействию, оно сдалось.

А ежели я вообще дебил, то он из меня дурь выбьет. Тут папа заметил, что в тех местах, где я успел потрудиться, полировка испорчена, дерево обугливается. Он застонал, совершенно взбесился и решил, наконец, поработать вместо языка руками.

По крайней мере, в то мгновение я подумал именно так.

Он меня выпорол. Не пожалел сил, зараза. Душу вложил, постарался, как для родного, и ничегошеньки я не мог сделать. Ни вырваться, ни вмазать ему по морде. Только до крови укусил за руку, так, что он взвыл. Меня никогда до этого не пороли, я ведь рос без отца. Иначе я, наверное, был бы более привычен, и не отмочил того, за что попал к вам во второй раз. Когда папа устал вгонять меня в ум и отправился в ванную перебинтовывать руку (у нас аптечка в ванной), я побежал следом и запер его там. Пока он ломал дверь и смешно ругался, я взял его зажигалку, плеснул бензинчиком внутрь шкафа с одеждой и запалил. А когда услышал, что через пару секунд дверь рухнет, я зачем-то схватил молоток и пошёл в сторону ванной.

И тут на мою голову обрушилось небо.

Дальше ничего не помню. В тот день со мной творилось что-то странное.



Весело, правда? За один день два раза в милицию привозили! Интересно, что вы тогда обо мне подумали? Хотя, ясно, что вы подумали. Помните, я честно всё рассказал — и про моль, и про мебель, а вы подослали этого придурка доктора. Он назадавал столько идиотских вопросов! Почему-то его больше всего заинтересовал шёпот — когда я начал слышать голоса, где они звучали, внутри меня или снаружи, и так далее. По-моему, ваш доктор хотел всего-навсего выяснить: понимаю ли я, что шёпот мне только чудится? Хотя, между прочим, это совсем неважно, был ли на самом деле мой шёпот. Гораздо важнее то, что он помогал мне всю жизнь, а я дал его сгубить. И существование моли, и сила её, и хитрость её — уж куда более важная вещь!

Во второй раз Дженнифер приходила в себя намного болезненнее, чем в первый. Может, ей было хуже из-за того, что она понимала: кошмар еще не закончился. Как и в первый раз, она ощутила прикосновение воды к телу, холод и невесомость. Но кое-что было иначе. Теперь эти ощущения показались ей приятными.

А он меня спрашивал: не люблю ли я смотреть на себя в зеркало? Нравится ли мне своё лицо? Не кажется ли мне, что у меня слишком длинные руки и ноги?

Вскоре Дженнифер поняла, в чем заключалась разница между этим и предыдущим разом. Когда она очнулась в темной пещере, все, что происходило с ней и ее телом, казалось ей чуждым и пугающим. Теперь же ощущения стали более привычными — как прикосновение воздуха к коже, как дыхание или чувство, которое возникает, когда ложишься на свежескошенную траву.

Не кажется, понятно! Ничего мне не кажется! Я ведь не псих, честное слово.

Тогда сказал, и сейчас вам повторяю.

Дженнифер осторожно открыла глаза. На этот раз было не так темно, как раньше, и все же девушка с трудом разглядела место, в котором она находилась. Здесь был свет, правда, совсем иной, не тот, к которому привыкли люди: он казался мягче, чем свет солнца, и исходил не из какого-то одного источника, а был разлит повсюду, словно вокруг нее светился сам воздух — нет, вода! Девушка прищурилась и, следуя ставшей теперь бессмысленной привычке, провела тыльной стороной ладони по глазам. Выпрямившись, она утратила равновесие и начала подниматься вверх, инстинктивно пытаясь ухватиться за что-нибудь руками. Своими движениями она лишь усилила сопротивление воды и в результате ударилась сначала о потолок, а затем о стены, и только спустя какое-то время медленно опустилась на дно.

Хорошо хоть, что я не убил молотком того гада, иначе так просто бы не выкрутился. И хорошо, что он со мной ничего не сделал. А пожар… Так ведь кроме нашей квартиры ничего не пострадало. Зато мебель я победил, её выбросили и больше о ней не вспоминали. Этот гад от нас убрался, я его с тех пор не видел, и моль вскоре сгинула без следа. Бабуля вернулась, помирилась с мамой, теперь они обе поправляются — почти уже стали прежними. Так что всё в порядке у нас. Только бабуля лежит, встаёт очень редко.

Послышался чей-то тихий странный смех. Дженнифер вздрогнула и опять потеряла равновесие. В последний момент ей удалось ухватиться за камень.

Смех послышался вновь, и на этот раз ей удалось определить, откуда он исходит. Осторожно повернув голову в ту сторону, девушка всмотрелась в светящуюся воду.

Ладно. Долго пишу, мусолю эту историю, а рассказывать по сути уже нечего.

Значит, узнал я недавно, что у Васьки, дружка моего, появился отчим. Этот отчим заменил старую мебель на новую, и у них в квартире сразу же завелась моль. Улавливаете? Васька пожаловался, что его домашние воюют с молью, да всё без толку, и тогда мне стало окончательно ясно, что там у них происходит. Должен был я помочь другу или нет? Объяснил я Ваське, как он влип, а он не поверил. Ну и решил я сам… Я совсем не хотел обворовывать Васькину квартиру! Только помочь ему хотел. Зря вы… Кража со взломом, порча чужого имущества, ещё какая-то хреновина. Зря вы меня взяли, товарищ инспектор, зря подозреваете, допрашиваете, прямо как преступника. Я ни в чём плохом не замешан, честное слово. Почему мне никто не верит? Почему?

Только сейчас она увидела, куда ее занесло. Это была, как и раньше, пещера, однако она показалась Дженнифер намного больше той, первой. Полукруглый, как в готическом соборе, потолок находился на высоте пяти ярдов, а две из четырех стен были настолько далеки друг от друга, что их едва можно было разглядеть в зеленой бесконечности воды. Дно пещеры было выложено зелеными и серыми грубыми камнями. На некотором расстоянии от девушки виднелось нечто. Она не могла понять, что это такое, но чувствовала: перед ней не порождение природы, а создание чьих-то рук.

С другой стороны — в десяти, а может, в тридцати шагах от девушки (под водой очень трудно было определить расстояние, как она с изумлением выяснила), находился полукруглый проем высотой в человеческий рост, за которым колыхалась темная вода озера. А перед этим проемом, напоминая черную тень, стоял какой-то человек.

Вот мои показания. Я постарался рассказать подробно, ничего не упустить.

Она невольно подняла руку, чтобы помахать ему, но из-за резкого движения снова оторвалась от дна, ударилась о стену и только потом опустилась на дно.

Теперь-то вижу, что действовал неправильно. И вообще, всё неправильно понял. Ведь пока я сражался с молью, с мебелью, с родными, я совершенно не думал о том, что отца (то есть отчима, конечно) моль не трогает, не становится он холодным и прозрачным. А сейчас, записывая показания, я об этом подумал. И мне стало ясно, что он… (жирно зачёркнуто)…сам как моль, даже в сто раз хуже, потому что похож на обычного человека. На самом-то деле он насквозь холодный, и тепло у него чужое, ворованное. Ещё я подумал вот о чём: сумел ли я сам остаться прежним? Если да, то каким образом? Если нет, то как жить дальше? Пока не понимаю. Но обязательно пойму.

— Нужно быть осторожнее, — услышала она незнакомый голос.

Товарищ инспектор! Я осознал свои ошибки. Пожалуйста, отпустите меня, я больше не буду портить чужую мебель. И по чужим квартирам лазить тоже не буду, честное слово! Если вы меня отпустите, я знаю, что надо делать.

Теперь знаю.

На этот раз он звучал громче и отчетливее и явно был ближе. Впрочем, голос был не очень приятным. Он напомнил Дженнифер металлический скрежет.



1986

— Потребуется некоторое время, чтобы привыкнуть к этому, — продолжил голос. — Но когда ты научишься двигаться под водой, увидишь, насколько легко тебе будет это удаваться.

— Кто… кто вы? — спросила Дженнифер.

Собственный голос тоже показался ей чужим — он звучал глухо и раскатисто, и казался очень низким. «Это голос человека, говорящего под водой», — подумала она, вздрогнув.

— Кто вы, и почему… Как я сюда попала? Где я?

— Ты все узнаешь, когда придет время, — ответил незнакомец.

Теперь Дженнифер была уверена, что это мужчина, хотя она по-прежнему видела только его темную тень, выделяющуюся на фоне озерной глубины.

— А теперь пойдем.

Мужчина протянул руку, и Дженнифер как-то сама собой поплыла к нему. И тут произошло что-то необыкновенное. Внезапно ее движения стали изящными, неуклюжие взмахи превратились в элегантное скольжение, словно ее тело нашло какой-то ритм, который всегда знало и лишь на время забыло. Легко и быстро, словно рыба, она подплыла к незнакомцу.

Теперь, приблизившись к нему, она сумела разглядеть уже не тень, а тело и лицо этого существа, висевшего в толще вод. Его лицо не было человеческим, но оно не вызывало ощущения уродства. Дженнифер не испугалась. Она испытывала одно только удивление. И любопытство.

Мужчина был очень высоким. Его грубая кожа была покрыта крошечными, как у рыбы, чешуйками, а между пальцами рук и ног виднелись тонкие полупрозрачные перепонки. Такие же перепонки соединяли его руки с телом. Наверное, плавая с распростертыми руками, восторженно подумала Дженнифер, он выглядит как огромный, переливающийся всеми цветами радуги скат.

Но самым странным в этом существе была голова. Его лицо напоминало морду рыбы, а ото лба к шее и спине тянулся колючий, но явно очень мягкий гребень. У существа были огромные глаза, переливавшиеся разными цветами.

— Ты кто? — изумленно спросила девушка, все еще не испытывая страха. Глядя на это чуждое, но прекрасное существо, она могла только восхищаться.

— Об этом ты тоже узнаешь позже, — сказал незнакомец.

В его голосе по-прежнему звучали металлические полутона, однако он уже не казался неприятным, и внезапно Дженнифер поняла, что движение его тонких рыбьих губ — это улыбка.

Девушка улыбнулась в ответ и подплыла к нему вплотную, наслаждаясь ощущением невесомости. Сделав широкий жест рукой, она спросила:

— Это твое царство?

Человек-рыба кивнул.

— Частично. Вскоре все это будет принадлежать и тебе.