– Так. Но что Альберте было делать с отснятой, но непроявленной пленкой? Может быть, отнести ее тому фоточувствительному синьору? – Как блестяще вы умеете острить, Дука Ламберти!

Ливия улыбнулась; в полумраке машины было очень уютно, тем более что улица становилась все более пустынной.

– Вряд ли – хотя бы потому, что она не знала, где искать того синьора. Уличные женщины, как правило, не обмениваются адресами со случайными спутниками.

– Но он мог назначить ей свидание, чтобы получить от нее кассету и потом самому проявить?

Дурацкое предположение: по логике вещей, фотограф, который снимает, должен и проявлять пленку, и печатать фотографии, и увеличивать их. Зачем любителю «клубнички» искать другого фотографа или самому заниматься таким трудоемким для дилетанта делом, как работа с микропленкой?

– Нет, Альберта бы мне сказала, что должна передать кассету своему клиенту. Я два часа ее допрашивала, потому что всерьез испугалась, я чувствовала: она впуталась во что-то...

Он не слушал – не оттого, что ему надоели рассуждения на общие темы, нет, с Ливией он готов рассуждать неделями, – но перед глазами неотступно стояли Альберта и ее белокурая подруга в студии фотографа. Вот они раздеваются, позируют, потом берут деньги и, по логике вещей, уходят – без всякой кассеты. При чем здесь кассета? Зачем фотограф отдал ее Альберте?

– Вы не слушаете меня?

– Нет.

Она ничуть не обиделась, напротив, сказала смиренно и покорно:

– Так что еще вы хотите узнать об Альберте?

В самом деле, еще кое-что хотелось узнать.

– Что она вам рассказала потом, когда вы виделись в следующий раз?

– Больше мы не виделись. Неделю спустя я прочла в газете, что она покончила с собой.

Так, след обрывается.

– Вы не против, если я вам еще позвоню?

– Нет. Даже если это будет только из-за Альберты. – В ней наконец-то заговорила чисто женская ревность. – Ну скажите честно, почему она вас так интересует? Вы ее не знали, в полиции не служите, более того, вы сами сказали, что многим рискуете, ввязываясь в это дело.

Он наконец взглянул на нее, не думая об Альберте.

– Вам, синьорина Общая Тема, я, пожалуй, скажу. Все из-за одной общей темы.

– То есть?

Да, ей не страшно об этом сказать. Может быть, она единственный человек в мире, который не станет над ним смеяться.

– Не люблю шулеров. – И объяснил получше: надо же ее хоть чем-то отблагодарить за ту готовность, с которой она сообщила ему столько полезной информации. – Общество – это игра, ее правила изложены в двух кодексах – в уголовном, а также в очень расплывчатом и вообще неписаном кодексе под названием «мораль». Оба они спорны, их надо постоянно улучшать, совершенствовать, и все же человек либо соблюдает эти правила, либо нет. Есть нарушители, которых я даже в какой-то степени уважаю: к примеру, бандит берет обрез и идет с ним в горы, он не соблюдает правила игры, заявляя прямо, что не желает играть в красивое общество и правила будет устанавливать для себя сам – при помощи оружия. Но нынче развелось много бандитов с официального благословения церкви и властей... Они мошенничают, воруют, убивают, заранее обговорив с адвокатом линию защиты, на случай если их поймают и будут судить... поэтому соблюдают правила игры, а их это якобы не касается. Вот таких я ненавижу, стоит мне почуять рядом одного из них, я прихожу в бешенство.

Она готова продолжать дискуссию хоть до утра: видно, что от этих разговоров она просто тает, – но он тихо, почти с нежностью вызвался проводить ее до подъезда. Она поблагодарила и добавила, что он может звонить в любое время, ей будет только приятно. Этот голос отнюдь не был голосом фригидной женщины, но ему действительно пора было ехать: он и так оставил Давида слишком надолго.

Давид вытянулся на кровати, в костюме, но без ботинок. Он не спал и света не выключил. На столе стояли практически пустая бутылка «Фраскати» и откупоренная бутылка виски, в которой недоставало ну разве что двух столовых ложек; он представил себе, каких титанических усилий стоило мальчику выпивать по столовой ложке в час, даже меньше, хотя к его услугам были и бутылка, и разрешение лечащего врача.

Дука взял стул и придвинул его поближе к кровати. Давид сделал движение подняться: воспитание не позволяло ему лежать в присутствии доктора, – но, положив руку ему на плечо, он снова уложил его.

– Вам надо поспать, Давид. – Эйфория, которую ощущал с Ливией Гусаро, порой охватывала его и в присутствии этого юного психопата, единственного сына инженера Аузери. – Нельзя же день и ночь думать о женщине, тем более об умершей. Вы ведь только о ней и думаете, верно?

Давид отвернул голову к стене: в его лексиконе это означало утвердительный ответ.

– Так нельзя, Давид. – Он рьяно приступил к своей терапии и в эту минуту был по-настоящему счастлив. – Нельзя влюбляться в мертвых, особенно в вашем возрасте. Я вам сейчас скажу, что об этом думаю, поскольку за последние дни многое понял. А в тот день, когда вам пришлось вышвырнуть Альберту из своей машины, вы ее еще не любили. И не полюбили, даже узнав из газет о ее смерти, только испытали раскаяние. Но потом, вместе с раскаянием или вместо раскаяния, выросло другое чувство. То, что называется любовью. Вы постоянно думали: увези я ее с собой, спас бы ей жизнь. Затем пошли дальше, стали думать, что если б увезли ее с собой, то спасли бы жизнь не только ей, но и себе, потому что вдвоем вам было бы хорошо, очень хорошо, и под этим подразумевали не одну постель, а нечто большее. У вас никогда не было девушки, и вы ни разу не влюблялись по-настоящему: причиной тому – ваш отец, его воспитание. Альберта, к несчастью, уже мертвая, оказалась первой, кто пробудил в вас это чувство – жажду любви. Мой психоанализ несколько дешевого свойства, однако на деле все так и есть: вы продолжаете вздыхать по Альберте, и мысль о том, что она умерла и вы в какой-то степени причина ее смерти, вам невыносима, так ведь?

Он этого ждал, все время ждал, хотя и не рассчитывал на такой быстрый успех: Давид заплакал. Бедняга, ну какой смысл закрывать лицо руками и душить в горле всхлипы, когда все твое гигантское тело сотрясается от рыданий! Дука все так же спокойно, методично внушал ему:

– Поскольку мертвые не возвращаются и ни я, ни сам Господь Бог не в силах вернуть вам Альберту живой и здоровой, а излечить вас может только она, то мы с вами сделаем нечто другое. Нечто гораздо более важное: мы найдем человека, который вынудил ее покончить с собой, а может, и убил. Найдем и сотрем его с лица земли. Вот о чем вам надо думать: как его найти, чтобы стереть с лица земли. Считайте это своей главной задачей. – Надо бить на низменные инстинкты – самый верный путь к спасению. – Даю вам слово, тут ничего трудного нет, его и в тюрьму не придется сажать, мы найдем эту сволочь и вы его просто удавите собственными руками, я врач, я знаю, как это делается, и вас научу: слегка надавил, почувствовал слабый хруст между пальцами – и все, без вариантов... А я, разумеется, устрою так, чтобы он на вас напал, с ножом или с пистолетом, и вы будете действовать в целях самозащиты, в присутствии свидетелей, к примеру, самого Маскаранти. Клянусь, Давид, вы его удавите, этого гада! И это будет очень скоро, мы его разыщем, а сейчас надо спать, чтобы, когда придет решающий момент, быть в форме...

Не очень-то красивая сказочка на сон грядущий, да делать нечего: чтобы убаюкать это великовозрастное дитя, требуется сказочка посущественней. Ему бы, что ли, кто сказочку рассказал про то, как найти фотографа в дремучем лесу! Только бы найти его – остальное он сам сфотографирует.

3

Такси подъехало к дому номер 78 по улице Фарини.

В этом доме была большая арка, откуда выезжал грузовик; такси перегородило ему дорогу, а мимо, как на грех, со звоном полз трамвай, так что лишь после тройного обмена любезностями между водителем грузовика, таксистом и вагоновожатым Альберте и Маурилле удалось проскользнуть в арку и выяснить у привратника, что Салон промышленной фотографии находится на втором этаже – через двор и по лестнице. Во дворе рабочие в комбинезонах набивали грузовик какими-то длинными железными штуковинами; девушки прошли сквозь строй их плотоядных взглядов и приглушенных реплик, выражавших, прямо скажем, неосуществимые пожелания простых работяг: не то чтобы в пожеланиях этих было что-то противоестественное или злонамеренное, просто они пришлись не ко времени.

Дверь им открыл самый обыкновенный молодой человек в белом халате; лицо без каких-либо отличительных черт, будто нарисованное не слишком искусным рисовальщиком; об этом человеке только и можно было сказать, что он не стар и халат на нем не черный.

Он ничего не сказал, и они ничего не сказали. Прошли сперва в комнату без окон, с зажженным светом.

– Сюда.

Молодой человек провел их в следующую комнату, вытянутую, с двумя окнами, правда, они были закрыты, жалюзи опущены, и сквозь них проглядывали полосы солнечного света на пыльных стеклах; свет здесь тоже горел.

– Вот тут можете раздеться. – Он указал на столик с двумя стульями в углу. – Только шахматы не трогайте.

На столике и впрямь стояла раскрытая шахматная доска с десятком фигур; остальные были сложены в деревянный ящичек.

– А ширмы нет?

Задав этот вопрос, Альберта мысленно обозвала себя дурой: какая, к черту, ширма? Судя по всему, эта длинная кишка, где всей обстановки – два стула да столик, и есть фотоателье. Она невольно поежилась: все здесь наводит ужас – и эти закрытые окна, и зажженный свет в одиннадцать утра, и спертый, как в могиле, воздух.

– Извините, нет, – отозвался молодой человек: казалось, он искренне сожалеет о том, что у него нет ширмы. – Но дверь заперта на ключ, так что не беспокойтесь. – Он отошел куда-то вглубь, откуда голос, как и лицо, ничего не выражающий, был едва слышен.

– А нельзя ли открыть окно? – крикнула Альберта в темноту пенала. (За минуту обе вспотели так, что одежда прилипла к телу.)

– Только хуже будет: на улице жара и ацетиленом воняет, – откликнулся Безликий.

Противоположный конец комнаты внезапно вспыхнул: фотограф зажег три юпитера и шесть софитов.

– Во дворе находится фабрика, я не знаю, что там производят, но она работает на ацетилене. Это ужасно!

По тому, как он произнес: «Это ужасно!» – они сразу поняли: педик!

– Кто первая? Решайте сами.

Белокурую Мауриллу легко рассмешить, легко напугать и вообще с ней все легко. Теперь она испугалась.

– Начинай ты, – шепнула она.

Альберта быстро побросала на стол платье, трусики, лифчик и осталась в одних туфлях на высоком каблуке: говорят, обнаженная женщина в туфлях выглядит сексуальнее, но ей было просто противно ступать босыми ногами по этому полу.

– Сюда, пожалуйста.

За юпитерами располагался подвижной задник – увеличенная фотография плывущих по небу облаков.

– С такой камерой мы быстро управимся, – сообщил извращенец.

Только после его слов Альберта разглядела на тяжелом треножнике что-то вроде зажигалки: должно быть, фотоаппарат.

– Вон туда, на коврик. – Он изогнулся, как змея, и стал глядеть в «зажигалку». – Позы самые произвольные. Пять или шесть кадров сделаем анфас. Все остальное зависит от вашей фантазии, импровизируйте, как в кино. – Левую руку он держал на маленьком рычажке, прикрепленном к треножнику, с его помощью приводил «Минокс» в нужное положение, а правой нажимал на кнопку. – Раз, повернитесь. – Щелк. – Так, стоп, два. – Щелк; при каждом щелчке он открывал и закрывал свою «зажигалку», будто прикуривал сигарету. – Повернитесь, стоп, три. – Щелк, и так далее, четыре, пять, десять, двенадцать кадров. Иногда он подсказывал ей наиболее вызывающую позу, но очень деликатно, без всякой развязности: педерасты всегда ведут себя с женщинами как настоящие рыцари. – Повернитесь, стоп, двадцать шесть. Все, теперь ваша подруга.

Маурилла стояла в этой тошнотворной духоте на противоположном конце комнаты и тряслась от страха. Боится сама не знает чего! Она ведь только на вид бойкая: позировать сразу согласилась, а теперь вот смотрит умоляюще.

– Не хочешь – не надо! – раздраженно бросила Альберта.

За тупость Маурилле следует дать золотую медаль, да к тому же она слишком мягкотелая – такие, как правило, плохо кончают. И все же Альберта пыталась удержать подругу от походов на бульвар, где ее каждый вечер поджидал тот паразит, чтобы забрать все, что она заработает. Но та уже была прикована к нему цепями, как к мужу.

– Ну нет, – сказал не старый человек не в черном халате, услышав фразу Альберты, – раз уж она пришла сюда, придется фотографироваться.

На слух в его интонации не было ничего угрожающего, только сожаление, он как бы говорил: «Неужели вам не жаль напрасно потраченного времени, ведь вы приехали сюда затем, чтобы позировать, а вот теперь раздумали!» И все же Альберта кожей почувствовала угрозу; она готова была поклясться, что подтекст его фразы совсем иной: «Раз уж ты здесь, ты будешь сниматься независимо от своего желания, так просто я тебя отсюда не выпущу».

Затравленно улыбаясь, Маурилла забормотала: «Нет, нет, нет», – разделась, и Альберта проводила ее в глубь пенала, где на фоне пылающих юпитеров стоял педик.

– На коврик, пожалуйста! – Голос вновь стал тихим и ласковым. – Можете двигаться, как вам нравится, только не сползайте с коврика. Начали! Повернулись, так, стоп, раз. – Пошли щелчки фотоаппарата. – Повернулись, так, стоп, два, повернулись, нет, это уже было, что-нибудь другое, так, стоп, три...

Альберта чувствовала противный запах гари и металла от зажженных юпитеров; нагота Мауриллы действовала ей на нервы: это тело как будто создано для одной-единственной цели, как будто и руки, и ноги, и голова, и плечи, и волосы – все это один увеличенный, первозданный половой орган. Она, поморщившись, отвернулась и тут же подумала, что у нее вид, наверно, был не лучше и со стороны все это выглядит гораздо похабнее, чем она себе представляла. Спасаясь от слепящего света, она пошла в другой угол и тут только заметила, что вдоль всей стены тянется узенькая полочка, а на ней выстроены в ряд игрушки, такие крохотные, сразу и не разглядишь: грузовички с прицепом, автоцистерны, тракторы, прочие сельскохозяйственные машинки, самая длинная сантиметров десять. Она взяла в руки серебристую автоцистерну с прицепом: и неопытному глазу видно, что модель выполнена искусно, конечно, это никакие не игрушки, а промышленные образцы.

– Красивые, правда? Только осторожней, не поломайте. – Спиной он, что ли, видит? – Так, повернулись, хорошо, стоп, двенадцать.

Да ладно, снимай себе, нужны мне твои машинки, подумала она, задыхаясь от этой липкой духоты, зловония и ненависти к себе самой, – нет, не презрения, не отвращения, а именно ненависти, может, даже больше, чем ненависти.

– Повернулись, стоп, двадцать пять.

В последний раз послышался щелчок, подруга подошла к ней и стала одеваться. Альберта же теперь смотрела на шахматную доску: должно быть, известная партия, белые выигрывают; рядом, на стуле, лежал английский шахматный журнал, извращенец, видимо, всерьез увлекается игрой.

– Вы тоже играете? – Он погасил все осветительные приборы и с «зажигалкой» в руках присоединился к ним.

– В школе выиграла первенство.

Из «зажигалки» педик извлек малюсенькую штучку, похожую на трубку кукольного телефона: два колесика, скрепленных с одной стороны металлическим стерженьком. Он положил ее и аппарат рядом с шахматной доской, и лицо у него вдруг стало какое-то одухотворенное, вернее, не столько лицо, сколько руки, замелькавшие, точно две белые бабочки над шахматной доской.

– Тогда вы, наверно, поняли, в чем здесь дело: можно пойти одной из двух пешек, что стоят на предпоследней горизонтали, однако прежде, чем начинать атаку, надо обезопасить короля от угрозы черной ладьи.

Она и сама склонялась к такому решению, но обсуждать это с грязным педерастом ей было противно. И потом, шахматы (она уже лет десять не играла) напомнили ей школьные годы, шарканье монахинь по огромным классным комнатам, нескончаемые мессы в холодной церкви темным зимним утром, когда в душе боролись уходящий сон и просыпающийся голод, унылые часы досуга под шорох дождя по стеклам, состязания в искусстве декламации, вышивки, игры в шашки или шахматы, ведь из них делали культурных, подкованных монашек. На фоне этих воспоминаний единственным достойным внимания предметом в этой вонючей яме показалось абстрактное геометрическое тело с деревянными колесиками – почти символ.

– А я думаю, белые должны пойти именно пешкой.

Она обращалась не к нему, а как бы к самой себе или к подруге по монастырской школе, той, что находилась далеко от этого места, и от этого времени, и от этой Мауриллы, которая торопится прикрыть свою плоть, но путается в крючках бюстгальтера и, кажется, так никогда его и не застегнет.

– Но черная ладья возьмет ее, и тогда белым шах, – возразил он (во взгляде его промелькнуло: вот уж никогда бы не подумал, что шлюхи могут интересоваться шахматами).

– Вряд ли, – отозвалась она, слушая, как дождь барабанит по крыше красивого... да нет, не красивого, а скорее, благообразного здания монастырской школы; как досадно, что она не может припомнить подруг, с кем играла в шахматы – ни лиц, ни голосов, ничего... – ведь стон...

– Слон не спасет короля от шаха, – с жаром перебил он (даже в том, как он увлечен этой интеллектуальной игрой, есть что-то порочное).

– А я не это имела в виду, – сухо ответила она. – По-моему, надо пойти слоном на f8, а пешкой – на g7, тогда для ладьи она будет недоступна.

К счастью ли, к несчастью, Маурилла справилась с лифчиком, подошла, чуть не облокотилась на нее потным горячим телом, которому вечно недостает близости, защиты, уверенности в том, что его не забудут, не бросят; тогда нежный шелест дождя в монастырском саду сразу оборвался, и Альберта многозначительно взглянула на это млекопитающее, возомнившее себя Бог знает кем.

– Ах да, деньги! – сказал он без улыбки. – Я сейчас вернусь, а потом подумаю, правы ли вы с этим слоном. Вообще-то любопытная идея.

Он вышел, а ею вдруг овладел чисто инстинктивный порыв – взять маленькую штучку, состоящую из двух колесиков и стерженька, – да-да, чисто инстинктивный, хотя умом она сознавала, что это такое: в этих колесиках пленка с отвратительными фотографиями двух незадачливых ню, причем она, пожалуй, более незадачлива, чем Маурилла, которая так толком и не поняла, никогда не поймет, что же, в сущности, с нею произошло... И взяла.

– Вот, тридцать вам... – Молодой человек появился на пороге, взгляд у него был несколько отрешенный – свидетельство того, что он все еще пребывает в мире шахмат; в руках он держал два конверта с обещанным гонораром (надо же, в конвертики разложил – какие манеры!), один протянул ей, а другой Маурилле: – И тридцать вам. – Провожая их до двери, он добавил: – Если вы окажетесь правы со слоном, то я вас от души поздравляю: я целое утро бился над этой задачей, и все впустую.

Он даже чересчур поспешно закрыл за ними дверь, вернулся в комнату и, закурив, стал глядеть на доску. Итак, первый ход е7 – е8, и пешка превращается в ферзя. Но черная ладья тут же берет ферзя. И вот тут-то слон с аЗ идет на f8; он поставил слона на f8 и сразу понял, что девушка права: ладья объявляет шах белому королю, но уже через два хода ее забирает слон, и черные уже никак не могут помешать превращению второй белой пешки в ферзя, таким образом, белые выигрывают партию.

В общем довольный, правда слегка раздосадованный тем, что «какая-то...» разбирается в шахматах лучше его, он взял «Минокс», лежащий рядом с шахматной доской, и поискал глазами кассету.

Но ее не было, ни возле доски, ни в коробке с остальными фигурами. Долго искать он не стал, поскольку был умен и сразу все понял. Бежать вдогонку за девицами было уже бессмысленно: он просидел над заковыристой партией минут десять, эта грязная шлюха задурила ему голову шахматами и обвела вокруг пальца.

Он никогда не потел, ни в какую жару, а тут почувствовал, что покрывается испариной. Стал медленно, задумчиво (если этими словами можно выразить состояние тревоги, сковавшей все тело) складывать фигуры в ящик; положил журнал на шахматную доску, ящик с фигурами – поверх журнала; он старался, чтобы все движения были размеренными, но руки предательски дрожали. Надо было наконец на что-то решиться, и он подошел к телефону, висевшему на стене у двери.

Вследствие этого Альберта, когда, завезя Мауриллу домой, выходила из такси у своего подъезда, увидела поджидавшего ее молодого человека. Он был почти неотразим: легкий пиджак из английской ткани, галстук приглушенно-желтого цвета, густые волосы аккуратно уложены, на лице любезная улыбка. Разве что немного близорук.

– Прошу прощения, синьорина.

На бульваре Монтенеро в четверть второго не было буквально ни души: все будто вымерли от жары, а если кто и остался, то наверняка сидит за обеденным столом. Изредка прошуршит машина, трамвая не было по меньшей мере минут десять. Альберта остановилась с вызывающе спокойным видом (вблизи от дома она никому вольностей не позволяла), остановилась просто потому, что молодой человек преградил ей дорогу не только телом, но и близоруким взглядом, в котором, несмотря на любезную улыбку, было нечто зверское.

– Прошу прощения, синьорина, но у вас в сумочке должна лежать кассета, которую вы полчаса назад взяли в студии фотографа. Не соблаговолите ли отдать мне ее? – И решительно протянул руку.

Лицо его на первый взгляд казалось одутловатым, но это было не так, впечатление одутловатости создавали мощные челюсти. Он озлобился лишь на секунду, только для того, чтобы она поняла: его надо бояться.

Ей в самом деле было страшно, но черта с два она это ему покажет: никому ее не запугать, пусть попробует – увидит, на что она способна!

– Я вас не знаю, ничего не брала и вообще не понимаю, о чем идет речь, оставьте меня в покое, иначе я позову на помощь.

– Вот как? Что ж, зовите. – Он невозмутимо взял ее под руку и слегка подтолкнул к машине. – Но, может быть, все-таки сначала поговорим? Пройдемте в мою машину, там нам будет удобнее.

Она резко вырвалась.

– Я в самом деле закричу.

– Да ради Бога. Возможно, даже мы оба попадем в полицию. Мне это не улыбается, однако и вам вряд ли пойдет на пользу. А если вы мне отдадите кассету, я тут же уйду, и вы избежите многих неприятностей. Привод в полицию – пустяки по сравнению с тем, что вам могут, например, плеснуть серной кислотой в лицо.

Он еще раз попытался подтолкнуть ее к «Мерседесу-230», припаркованному метрах в десяти от них, но Альберта с неожиданной для женщины силой вывернулась и вбежала в темный душный проем подъезда, взлетела по лестнице – второй этаж, третий, четвертый, – перегнулась через перила, нет, никто за ней не гонится, значит, можно спокойно открыть дверь своим ключом (сестра на работе, обедать домой не приходит). Альберта вошла, заперла дверь, и вдруг ей стало жутко стыдно за недавний страх, обуявший ее еще до того, как тот тип сдавил ей руку.

Сквозь подернутые вековой пылью жалюзи она взглянула в окно гостиной: на улице никого, «Мерседес-230» исчез.

Нет, она ни за что не уступит, Ливия права: окунуться в эту клоаку – нет, она пойдет в полицию, предъявит пленку, все расскажет, и о том пожилом господине на синей «фламинии», и о контракте на работу продавщицей в Гамбурге – какой продавщицей?! Как все просто и омерзительно – хватит с нее!

Она нашла в кухне чего пожевать, потом вытянулась на кушетке с мишками, собачками и бабочками; ей даже удалось заснуть. Разбудила ее тишина и дневная духота, и спустя несколько секунд после того, как она проснулась, зазвонил телефон.

Может, Ливия – никто сейчас ей так не нужен, она выскочила в прихожую.

– Альберта! Альберта!

– Да, слушаю. – Такого голоса у Мауриллы она еще никогда не слышала, в нем был животный ужас.

– Это Маурилла, Альберта, это я, Маурилла!

– Что случилось? Что с тобой?

Ей ответил мужской голос, который ни с кем не спутаешь.

– Вы, надеюсь, узнали голос своей подруги? – Господи, разве может «вы» звучать так угрожающе!

Она не ответила, но он продолжил, поскольку был уверен, что она отлично слышит:

– Вы должны привезти кассету с пленкой в фотостудию, где были утром. Немедленно, поняли? Или вы хотите, чтобы с вашей подругой Мауриллой случилось несчастье? Не притворяйтесь, что не слышите меня, этим вы сделаете только хуже и себе, и своей подруге.

Она хотела крикнуть, что приедет туда немедленно, с полицией, но не крикнула, не успела: тот повесил трубку. Тогда она наконец поняла, что ее ждет.

4

Все было плохо, все разваливалось; единственное утешение – кондиционер в отеле «Кавур» работал как надо: обеспечивал прохладу и не распространял побочных запахов. Все остальное было отвратительно, настолько отвратительно, что взмокшие трудолюбивые миланцы, курсирующие по улице Фатебенефрателли и площади Кавур, даже вообразить не смогли бы, хотя «Коррьере» каждый день приносит им подобные грязные сюжеты. Однако для них эти истории находятся как бы в другом измерении, в четвертом измерении некоего Эйнштейна из уголовного мира, личности еще более загадочной, чем Эйнштейн-физик. Их реальность – это табачная лавка, где можно купить пачку сигарет с фильтром и выкурить, не слишком коря себя за эту вредную привычку, это завтрашний день, неоконченная работа, нагоняй от начальства или вон те две девицы, что стоят на трамвайной остановке и грудь у них почти ничем не прикрыта, – что же до преступлений, скандалов, коррупции, то они эфемерны, как все прочитанное. «Убил жену двадцатью шестью ударами ножа», или «в орбиту торговли наркотиками вовлечена мать пятерых детей», или «перестрелка на бульваре Монца между двумя соперничающими бандами» – весьма любопытно и возбуждает, но прочтешь, вернешься домой, а тебя там ждет неоплаченный счет за газ... Нет, те, кто ходит внизу по улице, никогда не поймут, как все плохо у этой четверки за шикарным столом, уставленном сандвичами, булочками, соломкой с насаженными рулетиками ветчины, хрустальными вазочками с маслом во льду или паштетом и бутылками пива в серебряных ведерках.

Из всех четверых только Давид остался в пиджаке. Вот, пожалуй, еще одно утешение, кроме кондиционера: он вдруг обнаружил, что в мире есть пиво, и угасшая было страсть снова вспыхнула с такой силой, что антиалкогольная терапия сразу продвинулась вперед семимильными шагами; от пива, правда, поправляются, но чтоб напоить им такого, как Давид, нужно не меньше бочки. С уменьшением в организме количества алкоголя Давид вновь обрел дар речи и вкус к жизни. Еще совсем недавно глупо было и надеяться, что он произнесет, держа в руках хрустальную вазочку:

– Кому положить паштета?

Маскаранти покачал головой, за ним Карруа (он тоже был здесь, тоже снял пиджак и усердно жевал, не вынимая изо рта сигареты). А Дука последовал их примеру, с нежностью глядя, как Давид опустошает вазочку, намазывая паштет на хлеб. Если так пойдет, то дней через десять его пациент сможет спокойно обойтись минеральной водой и молоком.

– Начнем сначала, – сказал Карруа, кладя сигарету на кофейный фильтр. – С фотографа.

Маскаранти, как всегда, не выпускал из рук блокнота.

– Исчез, – заявил он. – На улице Фарини, семьдесят восемь, за день до смерти Альберты никого не осталось. И ни к чему не придерешься. Помещение снял года полтора назад какой-то немец, но хозяин и привратник видели этого немца от силы раза два, а в Салоне промышленной фотографии работал тот молодой человек, друг немца, по фамилии то ли Казерли, то ли Казелли... Его привратник, непонятно почему, тоже почти не видел. Но теперь уже год, как оба окончательно испарились.

– Но немца-то можно разыскать, – заметил Карруа. – Без документов помещения в аренду не дают.

– Конечно, вот они, копии документов. – Маскаранти, щеголяя своим южным выговором, начал вставлять гласные в слова, которые на протяжении тысячелетий в Шварцвальде этих гласных не имели. – Фамилия и адрес вымышленные, во всяком случае, полиция Бонна, где этот тип якобы должен проживать, на наш запрос ответила, что ничего похожего на это имя не числится ни в отделе регистрации гражданского состояния, ни в архивах.

Сколько трудов положил Маскаранти, чтобы найти фотоателье по одному-единственному номеру, и нате вам – спустя год там даже следов не осталось!

– Дело ясное, – сказал Дука, обращаясь главным образом к Карруа, – раз они снимали помещение под вымышленным именем и так спешно выкатились после гибели Альберты Раделли, значит, работа с обнаженной натурой – не прихоть, а большой бизнес. Поэтому привратник должен был заметить, что к ним регулярно наведывались девицы.

– Я расспросил привратника и его жену, – кивнул Маскаранти. – Девицы действительно там бывали, но не так уж часто, а один раз молодой человек сам пригласил их посмотреть, как он работает. Он фотографировал модели машин, грузовиков, молотилок и тому подобное, а девушки, как объяснил, иногда служат фоном, нынче ведь женщин используют как рекламу во всех областях.

Промышленная реклама – отличное прикрытие для порнографических съемок, и оно действовало больше года, в то время как полиция все внимание сосредоточила на студиях художественной фотографии. И, даже прекратив свое существование, это прикрытие все равно действует, недаром Маскаранти сидит весь зеленый от злости.

– Ладно, перейдем ко второй девушке, – решил Карруа.

Главное оружие полицейского – настойчивость, изо дня в день он твердит, что дважды два – четыре, и в конце концов обнаруживает за этим нечто большее; однако в истории с Мауриллой обнаруживать было больше нечего.

– Маурилла Арбати, – цитировал Маскаранти свою записную книжку, – двадцати семи лет, служит продавщицей в «Ринашенте»... постельное белье, полотенца и все такое прочее.

Двадцать семь лет, а на фотографиях выглядит моложе... Скромная служащая большого универмага, в личном деле, на обложке которого красуется большая буква \"Р\" – знак фирмы, – к ней не имеется никаких нареканий, и вдруг, уже не в очень юном возрасте, пустилась во все тяжкие...

Безусловно, Маскаранти сам отправился в «Ринашенте» переговорить с администрацией.

– Что вы, это невозможно, знаете, сколько девушек у нас служит? Как прикажете искать, если известно только имя Маурилла?

– Вот по этой штуке. Он указал на селектор, связанный с установленными в залах репродукторами. – Передайте примерно такой текст: «Синьорину Мауриллу просят зайти в дирекцию». Нет, лучше так: «Синьорину Мауриллу или кого-либо из ее знакомых просят немедленно зайти в дирекцию».

По вызову начальника является служащая, записывает текст и начинает его передавать – один, два, три раза подряд, затем перерыв, и снова по всем этажам, через десятки репродукторов разносится, оглушая людей, покупающих соски, люстры в стиле Марии-Терезии, ласты, галстуки в подарок папе, – настойчивый призыв; имя Маурилла произносится едва ли не по слогам. Когда дикторша начинает передавать текст в седьмой раз, секретарша вводит в кабинет миниатюрную блондинку, на первый взгляд совсем девочку, хотя, приглядевшись получше, всякий поймет, что она далеко не девочка.

– Маурилла? – спрашивает Маскаранти.

– Нет, я ее подруга.

– Синьор из полиции, – строгим голосом сообщает начальник. – Постарайтесь как можно четче отвечать на его вопросы.

– Как фамилия Мауриллы? – задает Маскаранти первый вопрос.

– Маурилла Арбати, – лепечет блондинка.

Маскаранти, торжествуя, заносит фамилию в записную книжку: за три минуты он нашел вторую фотомодель – вот какой молодец!

– Где она живет?

Блондинка мнется, хочет что-то объяснить, он нервничает, торопит ее: ну же, где живет эта Маурилла Арбати, я немедленно поеду к ней, привезу ее в квестуру и там мы размотаем клубок (Маскаранти еще верит в то, что клубок можно размотать), она ведь тоже фотографировалась, вот пусть и расскажет – как, зачем, кто снимал!

– Адрес! – отрывисто бросает он.

Блондинка пугается и переходит на шепот:

– Улица Нино Биксио, двенадцать. – Предельно четко, как и велел начальник.

– Вы ведь близкие подруги, верно? – делает вывод Маскаранти: чтобы знать наизусть адрес, надо быть очень близкими подругами.

Блондинка не отвечает, но это не важно, у него уже созревал другой вопрос:

– А почему Маурилла сама не явилась на вызов?

– Может, больна? – высказывает предположение начальник.

– Она умерла, – говорит блондинка и бледнеет.

Ее усаживают.

– Что же вы сразу не сказали?! – ярится Маскаранти (ведь если она умерла, значит, он не сможет ее допросить и тем самым размотать клубок).

– Она умерла год назад, – говорит блондинка. – Мне, когда я услышала ее имя по радио, прямо дурно стало – представляете, сколько времени прошло, и вдруг услышать, что ее вызывают в дирекцию, как будто она жива!

А умерла она очень просто, ушла с работы, никому ничего не сказав, даже ей, поехала в Рим, с приятелем, разумеется (блондинка, краснея, сообщает, что был у нее «один»), поехала, значит, искупаться, и там ей, должно быть, стало плохо... короче, на следующий день нашли ее в Тибре, не доезжая Рима, застряла в водорослях, как заброшенная лодка... Маурилла была в купальнике, а на берегу, почти в километре оттуда, лежали ее вещи. Блондинка узнала об этом только через неделю, от ее родителей, когда позвонила, чтобы узнать, что с Мауриллой.

Вот такая простая и понятная история.

Маскаранти записал все данные блондинки, вернулся в квестуру и позвонил в Рим. Арбати Маурилла утонула в Тибре, найдена на таком-то километре, в такое-то время, синьором таким-то. Он даже заказал в архиве прошлогодние римские газеты и прочел хроники и репортажи, изобиловавшие вопросительными знаками: несчастный случай или преступление? Утонула или убита? И не надо тут быть семи пядей во лбу: обе девушки, сфотографированные камерой «Минокс», нашли свою смерть – блондинка на первый день после этого, брюнетка – на четвертый. Одна в Милане, в Метанополи, другая в окрестностях Рима, на дне Тибра. В обоих делах имеется масса неясностей: первое – не слишком убедительное самоубийство, второе – вызывающий подозрение несчастный случай. Теперь неясностям пришел конец: убийцы довольно ловко инсценировали самоубийство Альберты, у нее в сумочке даже лежало письмо к сестре, где она просила прощения за уход из жизни (ее заставили написать или она написала его раньше, в самом деле намереваясь покончить с собой?), а затем обставили смерть Мауриллы как несчастный случай, весьма, надо сказать, странный: миланка ни с того ни с сего едет в Рим искупаться и тонет в Тибре.

Давид, только-только избавившийся от немоты, даже задал вопрос:

– А почему одну убили в Милане, а другую в Риме? – Святая наивность!

А лечащий врач очень терпеливо объяснил ему (Давид единственный, на кого у него хватало терпения):

– Потому что если бы в течение четырех дней здесь, в Милане, нашли сначала блондинку, утонувшую, скажем, в Ламбро, а потом брюнетку, перерезавшую себе вены в Метанополи, то полиция наверняка сопоставила бы эти крайне загадочные смерти и заподозрила бы преступную деятельность. А так одна утонула в Риме и поэтому никак не может иметь отношения к той, что покончила с собой в Метанополи. Таким образом, римская полиция занимается утопленницей, а миланская – самоубийцей, и ни та, ни другая, естественно, ничего не находят, потому что нет связи. Связь восстановили вы, когда передали нам пленку.

– Но тогда, – сказал Давид (порой люди от долгой немоты впадают в красноречие), – если бы я сразу отнес эту пленку в полицию и все рассказал, то, возможно, виновники были бы обнаружены.

– Возможно, – кратко ответил лечащий врач. (Опять он со своими «если бы», все комплексы налицо, ни одного не пропустил!) – Но для начала вы должны были знать, что предмет, оставленный Альбертой в вашей машине вместе с платком, есть не что иное, как кассета с отснятой микропленкой. А вы этого не знали. К тому же ваш отец, проведай он, что вы впутались в подобную историю, переломал бы вам все кости.

Смешок Карруа, который хорошо изучил своего могущественного друга, понимающая улыбка Маскаранти.

– Вы ни в чем не виноваты. Успокойтесь и налейте нам пива.

– Итак, переходим к выводам, – заявил Карруа. – Речь идет о банде. Думаю, в этом нет никаких сомнений.

Да, вне всяких сомнений. Его, медика и апостола, вдруг обуял зверский голод, и он прикончил оставшиеся сандвичи.

– Второе: речь идет о крупной банде. Это не просто какие-нибудь жалкие сутенеры, прибывшие сюда из соседней страны, по обмену опытом. Это организованная преступность, которая ни перед чем не остановится и, чтобы ее не раскрыли, пойдет на любое убийство. Это тоже, я думаю, очевидно.

Да, пожалуй, хотя он, как апостол, не очень верил в крупные организации. Здесь скорее действуют несколько изворотливых мерзавцев. Но он уже понял, куда клонит Карруа.

– Я понял, куда ты клонишь, – сказал он. – Хочешь озадачить Интерпол – наверное, это мудрое решение. В конце концов вы обязательно все раскопаете, но очень не скоро, ведь пока нет никаких следов. Будь эти девицы профессионалками – другое дело, а они дилетантки, проститутки без лицензии, взбалмошные особы, но из приличных семей. Своим ремеслом занимались от случая к случаю, по собственному желанию, а не под руководством сутенера. – Подобно Карруа, он ненавидел жаргонные словечки, которые в большом ходу у киношников – что-нибудь вроде «кот» или «папашка». – Родители, родственники, соседи даже не подозревали об их деятельности, у них была нормальная работа, и на службе о них хорошо отзывались: «Серьезные девушки, воспитанные, аккуратные», – им поневоле приходилось носить эту маску, иначе их бы сразу раскусили... Единственной уликой была пленка, но фотограф исчез, и неизвестно, кто он, а обе модели погибли... Нет, вы их, конечно, возьмете, но для этого понадобится много времени. А я тороплюсь.

У Карруа снова вырвался смешок.

– Ах, вот как! И что же ты предлагаешь, чтоб ускорить дело?

– Точно еще не знаю, я бы начал с одного предложения.

– С какого?

– Что эти мерзавцы снова работают. Испытав потрясение, связанное с пропажей пленки и необходимостью убрать обеих девушек, они ненадолго ушли под воду, скажем, месяца на три – на четыре. Но затем поняли, что полиция вполне удовлетворилась версиями самоубийства и несчастного случая, и вновь начали суетиться: ты бы на их месте так же поступил, ведь Милан – это золотое дно... Да-да, – уточнил он, хотя Карруа и не требовалось уточнений, – дельце очень доходное, и ты бы на их месте его не бросил, иными словами, снова начал бы гоняться за девушками, готовыми вступить на эту стезю, начал бы вовлекать их в свою орбиту, пока тебя конкуренты не опередили. Поэтому, я думаю, надо исходить из того, что интересующие нас лица по-прежнему работают в Милане – даже сейчас, сегодня вечером...

Карруа и бровью не повел: это значило, что он ухватился за идею и лихорадочно соображает.

– Ясно! Нужна приманка... Запускаем девицу, и она делает то же самое, чем занимались те фотомодели... рано или поздно на нее клюет один из этих... А взяв одного, мы возьмем всю шайку. Отчего не попробовать, попытка не пытка.

Легко сказать!

– Для тебя не пытка. А для девушки? Кого ты собираешься использовать в качестве приманки?

– Ну, на этот случай у Маскаранти есть специальный штат женщин.

– Да как вы не понимаете, доктор Карруа, профессионалка тут не годится. Эта публика ищет яблоки без червоточин, только-только с ветки. Их шлюхой, замаскированной под полудевочку, не проймешь... Извините за грубое выражение.

– Да ладно, чего ты злишься?

– А у меня и с ветки есть, без червоточин, – вставил Маскаранти тоном рыночного торговца, рекламирующего свой товар.

– Не горячитесь, Маскаранти, – заметил он со спокойствием, что сродни бешенству (медик должен уметь владеть собой). – Я знаю, у вас есть и вполне порядочные осведомительницы, скажем, медсестры в клиниках, которые следят, не злоупотребляет ли кто морфием и прочими удовольствиями... Но попытайтесь на минуту представить, какую работу должна выполнить эта ваша, без червоточины: ей надо привлекать к себе внимание мужчин, да так, чтобы комар носу не подточил, улыбаться, отвечать на заигрывания, ну... и все остальное, пока она найдет того, кто нам нужен. Да нормальная девушка, скажем, послушная дочь или невеста, никогда на такое не пойдет, даже для блага полиции!

Наступило долгое молчание. Наконец Карруа произнес:

– По-моему, дождь пошел. – Он выглянул в окно и увидел отраженные в мокрой мостовой светящиеся рекламы на площади Кавур. – Может, у тебя есть на примете подходящая девушка? – не оборачиваясь, осведомился он.

Дождь, по-видимому, был не сильный – хоть и летний, но без грозы.

– Будь я прохвостом – нашел бы. – Он со вздохом поднялся. – Впрочем, я и есть прохвост. – Сел на кровать, снял телефонную трубку и, назвав телефонистке номер, тупо спросил: – Что, и вправду дождь?

Маскаранти и Давид тоже, как по команде, встали и, внезапно заинтересовавшись дождем, приникли к окну.

Ему ответил пожилой голос, на сей раз мужской.

– Ливию, пожалуйста.

– Вы желаете говорить с синьориной Ливией Гусаро? – переспросил пожилой педант.

– Да, синьор, благодарю вас. – Отец, наверное.

– А не могли бы вы назвать себя? – Мужчины явно докучают звонками педанту-родителю.

– Дука Ламберти.

– Лука Ламберти?

– Нет, Дука, «де» – как в слове «Домодоссола»!

Мужчине тоже начал надоедать этот допрос, но тут на заднем плане послышался голос Ливии:

– Погоди, папа! – И потом уже в трубке мягкий, теплый, совсем не фригидный голос: – Извините, это папа.

– Вы меня извините. – Как они оба хорошо воспитаны! Неужели и впрямь идет дождь? – Не найдется ли у вас немного времени – я должен с вами увидеться!

– Я давно этого жду.

Так нечестно. На языке полиции это называется совращением.

– Я заеду через десять минут, хорошо?

– Договорились. Я жду у подъезда.

Он положил трубку, поглядел на три обращенные к нему спины. Значит, дождь... Тогда можно повезти ее на Парковую башню, трогательную имитацию Эйфелевой, – в такую погоду там наверняка никого.

– Думаю, завтра я уже смогу тебе что-нибудь сказать определенное. – Эта реплика относилась к Карруа.

– Нет уж, это я тебе кое-что скажу, и немедленно! – коршуном налетел на него Карруа. – Я запрещаю, понял?! Все, с этого момента ты больше не вмешиваешься в наши дела! Я тебе официально запрещаю!

– А почему? – очень почтительно поинтересовался суховатый, уравновешенный уроженец Романьи.

– Двух девушек уже убили! – отрезал вспыльчивый, но осторожный уроженец Сардинии.

– Я помню. – Такое разве забудешь.

– Ты не полицейский, ты просто человек, и если в этой истории будет еще один женский труп, то это не должно быть делом твоих рук. Я тебе не доверяю, слышишь?

– Понял, – отозвался он уже от двери. (Карруа не шутит, он в самом деле ему не доверяет.) – Пока!

– Смотри, Дука!..

Он вышел, не сказав больше ни слова. Все верно, хотя где им понять, они вынуждены соблюдать закон, а закон – такая странная штука: иной раз потворствует преступникам и связывает руки честному человеку.

На улице действительно шел дождь; не прошло и десяти минут, как он посадил Ливию в машину у подъезда ее дома, через двадцать «Джульетта» подкатила к подножию Парковой башни; еще три минуты – и они сидят в круглом баре, на стометровой высоте, и обозревают всю Паданскую равнину, в частности – город святого Амвросия. Дождь усилился, мелкое накрапывание обернулось грозой, из окон, напоминающих иллюминаторы самолета, было видно небо в молниях, которые становились все ослепительней, из не-выключенного радиоприемника, как со сковородки, где жарятся каштаны, доносился оглушительный треск. Здесь бы кино снимать, а он вынужден говорить о всяких мерзостях!..

– Есть новости в деле Альберты? – спросила она.

– Да.

На ней было платье примерно того же фасона, что и в прошлый раз, только черное, с крупными белыми цветами, в руке маленькая сумочка из черной соломки, помада и лак одного оттенка – светло-апельсинового, на запястье большие мужские часы – они немного не вяжутся с таким женственным обликом. Особые приметы: устремленный на него взгляд – так нечестно смотреть, это запрещенный прием.

– Я вас слушаю.

Он выложил ей все, до последней запятой, от души надеясь, что она откажется.

Но она не сказала ни да, ни нет, а завела разговор, который, судя по всему, будет долгим. Придется выслушать, раз уж больше нечем ее порадовать; он, как Черчилль, ничего не может ей предложить, кроме слез и крови.

– С тех пор как умерла Альберта, я оставила свои эксперименты, – говорила Ливия Гусаро, его Ливия Гусаро, на фоне все усиливающихся раскатов грома. – Ее гибель стала последним доказательством того, что непрофессиональной проституции быть не может. В дневнике я записала, что женщина – это товар, пользующийся чрезвычайно большим спросом, это слишком активный социально-экономический феномен, чтобы вокруг него не формировалась целая структура интересов.

Мысль не новая, но точная. Любительница бесед на общие темы не выдвигает революционных теорий, не опирается на конкретные факты.

– И сегодня более чем когда-либо невозможно, чтобы женщина, руководствуясь чисто личными мотивами и собственным свободным выбором, разворачивала подобную деятельность «без лицензии». Вся система построена так, чтобы получать от этой деятельности дивиденды под предлогом «защиты», «охраны» самой женщины. Во время моих первых опытов одна мастерица, которая шьет на заказ бюстгальтеры и корсеты, пыталась бесплатно всучить мне свои изделия, я сразу все поняла и сделала вид, что с радостью принимаю эти подарки, тогда она мне намекнула, что у нее есть на примете человек, который мог бы дарить мне и кое-что посущественнее. Потом сторож на стоянке автомобилей, увидев, как я выхожу из машины одного типа, сказал: «Послушайте, зачем вам тратить столько времени на поиски, к тому же разгуливать одной по улицам небезопасно. Положитесь на меня, я все устрою, ко мне столько иностранцев обращается за этими делами... Вы сидите себе дома, а подвернется кто-нибудь, я вам тут же звоню, идет? Это ж гораздо удобнее!» Конечно, удобнее, особенно если учесть, что он потребует половину за услуги. Но даже не в этом дело: главное – при такой организации процесса торговля собой становится профессиональной деятельностью, а я ставила задачу проверить, возможно ли остаться дилетанткой. И убедилась: невозможно. Однажды, знаете, какого страху натерпелась, хоть я и не из пугливых?.. Останавливаюсь как-то средь бела дня на улице Висконти ди Мордоне... вечером, я всегда следила за тем, чтобы не вторгнуться в «запретную зону», где работают профессионалки, а тут промахнулась. Вдруг с мотороллера соскакивает тип – сразу видно, кто такой, и табличку вешать не надо – и выдает мне примерно следующий текст: «А ну, вали отсюда! Ишь, разбежалась! И скажи своему дружку, пусть только мне попадется, я ему всю рожу разобью!» Я говорю: нет у меня дружка, но он не поверил. «Что, не поладили? Тогда, если хочешь здесь промышлять, швартуйся ко мне!» И в такой оборот меня взял, что я еле вырвалась: хорошо, вокруг было много народу. Но, честное слово, я всерьез испугалась.

Полная психопатка при всей своей рассудочности! Если ты воспользуешься этим безумием, значит, ты в самом деле прохвост. Но погоди, не переживай: вдруг она еще скажет «нет». Молнии так и плясали над ними; подошел бармен и прервал беседу, пожаловавшись, что ужасно боится грозы: если б знал заранее – ни за что бы не пошел работать в такое место.

– В наши дни существует лишь одна форма полупроституции без услуг сутенера. Это когда девушка находит себе пожилого друга. Есть даже ловкачи, которые имеют сразу двоих и жениха в придачу – вот так-то! Или, например, разведенная женщина без средств стремится пристроиться на содержание, а если у него самого с финансами негусто, то через месяц-другой она принимается искать чего получше. А еще есть такие милые одинокие женщины, имеют дома вязальную машинку, вяжут свитера соседям, знакомым, дальним родственникам. Бывает, кто-нибудь заглянет к ней на огонек – допустим, бывший сосед по дому или аптекарь, у которого она покупает лекарства... «Как дела, синьора?» – «Да так себе...» – «Примите маленький подарочек, не обижайтесь, это от души!» – «Да что вы, да зачем вы тратились, да как же можно?!» – «Синьора, это ведь не кольцо с брильянтом, а обыкновенная сумочка!»

Надо же, говорит как пишет!.. А эта башня, она часом не рухнет? Ладно, говори, моя радость, говори сколько хочешь, только в конце скажи «нет»!

– Вот такие отношения я ненавижу, потому что в них ложь, лицемерие. Никогда бы на это не пошла!

Ну да, она любит, чтоб все начистоту, никаких компромиссов – безумная, и все тут!.. Башня оказалась устойчивее, чем он полагал: гроза вдруг словно разбилась об нее, молнии перестали сверкать, и дождь зашуршал тише.

– Опять разговорилась – с вами я делаюсь болтливой, но надо же объяснить, почему я хочу помочь вам. У меня есть достаточный опыт, и я поняла, где коренится зло... Мерлин[6] была права: сутенеров истребить невозможно, и все-таки когда тебе попадается сутенер – дави его. – Она яростно стиснула руки на столе. – Так что я должна делать?

Ну вот, еще один апостол, истребляющий зло. А вместе они точно два крестоносца. Она в самом деле верит, что зло можно подавить. Да какой смысл, моя радость, их чем больше давишь, тем больше становится! Ну и что, все равно давить, наверное, надо.

– Подумайте хоть несколько дней, прежде чем соглашаться.

– Да не надо так со мной говорить! Вы что, до сих пор не поняли: я всегда думаю не сходя с места.

Ну как не понять, моя радость, давно понял!

– Тогда подумайте не сходя с места о двух погибших девушках. Если мы допустим малейший промах, вы будете третьей.

– Я подумала.

– Еще подумайте, что мы будем с ними один на один и никто нас не защитит: операция проводится втайне от полиции.

– Подумала.

– Нет, вы как следует подумайте... – Никакое «ты» не могло бы выразить, как она близка ему, как он за нее боится, лучше, чем это «вы»! – Вам же придется каждый день ложиться с новым клиентом, а то и с двоими, чтобы потом ни хрена не найти или чтоб вас прикончили вслед за теми двумя шлюшками! Я сказал, подумайте, я с вами не в бирюльки играю! – Он был взбешен и выражался соответственно своему состоянию. – Простите...

Она ответила очень сухо:

– И так со мной тоже говорить не надо. Вы внесли в свое предложение очень личную ноту. Из ваших слов можно заключить, что мое согласие вам не по душе, вы не хотите, чтобы я имела дело с мужчинами. Если так, то, извините, с вашей стороны это одно лицемерие. Мне, в сущности, глубоко наплевать, что вам по душе, а что нет. Вы меня попросили выполнить определенную работу, а теперь, когда я говорю «да», вы говорите «нет». Tax кто же из нас играет в бирюльки?

Да замолчи же, замолчи, ну почему он до скончания века должен попадать в безвыходные положения?!

– Скажите, что мне надо делать, и покончим с этим. Я совершеннолетняя, сама за себя отвечаю и, если б могла, сказала бы «нет». Но я не могу этого сказать.

Она не может!

– Ладно, пойдемте на веранду, подышим, дождь почти кончился.

Он все ей объяснил на веранде, глядя вниз на огни Милана; дул порывистый влажный ветер, и казалось, на лицо тебе положили мокрую салфетку; объяснил ужасающие подробности той грязной работы, которая ей предстоит, дал омерзительные рекомендации, направленные на то, чтобы эта работа стала как можно менее опасной, сообщил условные сигналы:

– Если вы один раз высунете локоть из окошка машины, это будет означать: «нашла». Если два раза подряд – значит: «опасность». Завтра я привезу Давида, и мы все отрепетируем. Он будет наблюдать за вами: как только замечаете что-нибудь подозрительное, даете ему сигнал, и он тут же подъезжает на машине. – Так, втравил в эту грязь еще одного безумца! Известно, больная голова ногам покоя не дает!

Он взял под руку свою Ливию Гусаро, проводил ее до подъезда, они даже пожали друг другу руки на прощанье, не хватало только сказать: «Спасибо за приятный вечер!» Когда возвращался в «Кавур», чувствовал, что его тошнит от жизни, от людей, от самого себя – от всех, кроме нее.

Часть третья

– Вы, должно быть, зациклились на тех прожженных девицах начала шестидесятых годов, на тех, которые стоят, прислонившись к музыкальному автомату, в кожаных куртках и с длинными русалочьими волосами: такие, по-вашему, могут шляться ночью по проспекту Буэнос-Айрес, а другим это заказано. Но, боюсь, вы несколько отстали от жизни...

– Ну да, я, наверно, не дорос до девиц, окончивших историко-философский факультет.

1

Итак, Ливия Гусаро за работой, в самом конце улицы Джузеппе Верди, у выхода на площадь Ла Скала, время – десять тридцать, место определено после долгих дебатов, в которых участвовали трое (Давид – с совещательным голосом). Одета она крайне продуманно – вся в голубом, мини-юбка, под расстегнутым жакетом нечто не обеспечивающее должного прикрытия, во всяком случае, блузкой это никак не назовешь, – словом, все нацелено на то, чтобы Ливия, когда она идет по улице к площади Ла Скала, производила впечатление девушки, ищущей что-то (скажем, магазин) или кого-то, с кем у нее назначено свидание. Именно такое впечатление она и производит.

Давид прячется под портиком на площади; его «Джульетта» размещена на стоянке очень удобно, почти в первом ряду у памятника Леонардо да Винчи (это обошлось ему в тысячу лир чаевых). За много дней ничего стоящего они не выудили; взять хоть сегодняшнее утро: двое уже пытались пристать к Ливии, но одного она отшила, потому что он был без автомобиля (тот, кто им нужен, безусловно, должен быть на колесах), а другого – за то, что он оказался юнцом лет двадцати двух и свой восторг по поводу Ливии выразил словами: «Какая чувиха!» (Тому, кого они ищут, должно быть как минимум за пятьдесят, и он положительно не может иметь в своем лексиконе слово «чувиха».)

А теперь Давид из-за портиков увидел, как пожилой – за пятьдесят, уж точно, – довольно высокий человек остановился рядом с Ливией; та делала вид, что ждет зеленого света. Между ними завязалась беседа: видно, Ливия решила сразу не сбрасывать его со счетов, а прощупать.

Вот они пошли рядом, пересекли улицу Мандзони, один раз Ливия даже улыбнулась, но с гордым достоинством. Это означало, что у человека есть автомобиль, и она великодушно позволила ему себя подвезти. Давид в три прыжка очутился возле «Джульетты»: главное – определить, где этот благообразный уличный Казанова остановил свой лимузин, – однако Ливия облегчила ему задачу, задержав кавалера, пока Давид не сел им на хвост.

Какое удобство, синьор, оказывается, оставил машину на той же стоянке, у памятника Леонардо: красивый черный «таунус» затерялся в этом муравейнике. Давиду хватило времени, чтобы выкурить сигарету почти до конца, прежде чем тот сумел вывести машину. Начался автопробег по строго оговоренному маршруту: улицы Мандзони, Палестро, проспекты Порта-Венеция, Буэнос-Айрес, площадь Лорето. Линия поведения тоже была отработана до мелочей: синьорина говорит своему спутнику, что ей надо на бульвар Монца, то есть прогулка на колесах получается достаточна длинная, чтобы оба успели составить друг о друге представление. Если, по мнению Ливии, есть смысл продолжать знакомство, то она соглашается на его галантное предложение и рекомендует последовать дальше, в направлении Монцы, где есть очень милые, укромные уголки. В противном случае она заявляет синьору: мол, не на такую напал, впервые в жизни села в машину к незнакомцу – и вот, пожалуйста, всем мужчинам только одного и надо!

Солнце парило все жарче. «Таунус» двигался намеченным курсом в плотном потоке машин; добравшись до площади Лорето, обогнул станцию метро и остановился у первых номеров бульвара Монца. Давид, бросая вызов правилам уличного движения, пристроился сзади. Ему было хорошо видно Ливию и синьора, который на чем-то настаивал, а Ливия непреклонно качала головой. Фарс продолжался минуты три, потом синьор покорился судьбе, вылез из машины, чтобы распрощаться с несговорчивой синьориной, открыл для нее дверцу, подал руку, пробормотал еще несколько умоляющих фраз, но сломить добродетель Ливии было невозможно.

Когда «таунус» отчалил (еще одно непреложное правило: записывать номера машин всех этих донжуанов, даже если встреча ничем не кончилась, и Давид записал), Ливия подождала еще немного, затем села в «Джульетту».

– Он сумасшедший, – сообщила она с полуулыбкой, – а может, это от жары... у него даже есть визитные карточки, и он дал мне одну. Возьмите, передадите Дуке.

Кавалер Армандо Марнасси, исключительное право на производство пищевых красителей, Алкено, два адреса, два номера телефонов. Давид засунул карточку в карман пиджака.

– А почему сумасшедший? – спросил он, сворачивая по направлению к улице Плинио.

– Сразу предложил мне работу, двести тысяч в месяц: ему нужен личный секретарь. Потом сказал, что в порядке помещения капитала купил несколько квартир, может, меня не устраивают мои жилищные условия, так он с удовольствием поселит меня в одной из них. Если б наша прогулка еще продлилась и он не был женат, то наверняка пообещал бы на мне жениться.

Не дай он ей визитную карточку, можно было бы еще подумать, что это приманка, но пожилой женатый человек, дающий свое имя, адрес и телефон, наверняка говорит серьезно. Возможно, для повышения жизненного тонуса ему не хватает молодой дамы с будуаром, и он намерен как можно быстрее устранить этот недочет.

Днем после двухчасового перерыва поиски возобновлялись. В половине четвертого Ливия обследовала уже другой район: ей надо было обойти все портики от площади Сан-Бабила до площади Сан-Карло, за исключением улицы Монтенаполеоне, – не потому, что этой улицы чужды плотские устремления, просто люди здесь, как правило, заняты деятельностью другого рода, не менее серьезной. Вообще-то пожилые мужчины в этот знойный час отдыхают; бодрячки – в массивных креслах, неженки – в постели. Только в полпятого – в пять эти бонвиваны, опрыскав себя дорогими освежающими одеколонами, снова усядутся за письменные столы для принятия важных решений. А молодые чувственные миланцы или приезжие, напротив, не нуждаются в послеобеденном отдыхе, не боятся жары и потому фланируют по центру, разглядывая витрины, делая небольшие покупки или встречаясь с подружками. Так вот, если заинтересованному пожилому синьору известен этот обычай, то он неизбежно придет к заключению, что именно здесь, в районе самых фешенебельных магазинов, он сможет найти подходящий для своих целей объект – следовательно, жертвует дневным сном и выходит на улицу. В такое невинное время он рядом со стройной молодой брюнеткой производит впечатление не фавна, а доброго дядюшки. Если допустить, что искомый синьор еще существует, то вероятность встречи в данном районе весьма велика. По той же причине этот квадрат необходимо прочесывать и вечером, с девяти до половины одиннадцатого – время кино, спектаклей и концертов, – надо только держаться подальше от проспекта Витторио, где патрулируют профессионалки, и основное внимание сосредоточить на более безопасной, но не менее перспективной магистрали, носящей имя Маттеотти.

Штаб-квартира этой комплексной системы базирования размещалась на площади Леонардо да Винчи, за дверью, на которой все еще красовалась табличка «Д-р Дука Ламберти»; ту, что рядом с дверью парадного – «Д-р Дука Ламберти, хирург» – он снял сразу после освобождения, а здесь ограничился тем, что заклеил липкой лентой сокращение «д-р», но кто-то – то ли идиот рассыльный, то ли мальчишка-хулиган – содрал эту полоску. Дука вторично налепил ленту, наутро опять ее не обнаружил и тогда махнул рукой.

Вдохновителем и разработчиком вышеназванной системы был, естественно, он сам; теперь основная его задача заключалась в том, чтобы дожидаться ежевечерних отчетов Давида, который появится только после одиннадцати вечера, да с надеждой поглядывать на телефон: его Ливия Гусаро с минуты на минуту может поразить цель, и тогда он зазвонит. Ну не глупо ли на это надеяться?..

А пока делать нечего, можно посвятить себя семье – сестре Лоренце, племяннице Саре. Безвылазно сидя дома после трех лет тюрьмы (выйти никуда нельзя, потому что как раз в ту минуту может зазвонить телефон), делаешь массу открытий. Так, он открыл, что сестра стала пугливой. Когда он видел ее в последний раз перед арестом, она была такой отважной, арест и суд воспринимала чуть ли не как честь для себя, передавала ему записки в камеру: дескать, газеты только о нем и твердят, он стал самым популярным врачом в Милане, поэтому его наверняка оправдают, и вскоре у него отбоя не будет от пациентов, так что можно будет открыть собственную клинику.

Теперь же он понаблюдал за ней с утра до вечера и пришел к выводу, что от прежней Лоренцы не осталось и следа. Они вместе вставали, возились с девочкой, убирались в доме, готовили еду, и это была не женщина, а голый страх. Всего боится. Когда он пришел и объявил, что какое-то время побудет дома, она сперва обрадовалась, но потом стала приставать к нему с расспросами, и в конце концов пришлось ей сообщить причину домашнего ареста, рассказать про Ливию Гусаро, про микропленку, про гибель двух девушек, про поиски неизвестного – одним словом, все.

– А тебе это зачем? – встревоженно спросила она.