– И где познакомились?

– Мы земляки с его родителями. Я помогла им получить итальянское гражданство, когда они приехали в Италию в конце войны. Этторе не знает ни слова по-словенски, странно, правда, он говорит на миланском диалекте. – Она отвечала спокойно, четко, но в глазах был страх, даже, пожалуй, больше, чем страх, – стыд.

– Вы знакомы с этим юношей около двух лет, какое у вас о нем сложилось мнение?

– Грубиян и мерзавец, – последовал сухой ответ.

Дука выдержал паузу.

– Довольно странная характеристика в ваших устах. Мне известно о том, какого рода отношения были между вами. – Дука понимал, что это жестоко, но приходилось быть жестоким, иначе ничего не добьешься.

Ее ресницы стыдливо затрепетали.

– Каковы бы ни были отношения, это не означает, что я не в состоянии отличить мерзавца от порядочного человека.

Над этой совершенно ясной фразой Дука размышлял, наверно, целую минуту.

– Может быть, он вас шантажировал?

Она энергично тряхнула головой.

– Ничего подобного.

– Не бойтесь ему навредить, – сказал Дука. – Его обвиняют в нанесении тяжелых увечий и групповом убийстве, так что какой-то шантаж уже ничего не изменит.

Она невесело улыбнулась.

– Если бы я обвинила его в шантаже, это вряд ли послужило бы мне оправданием. Нет, я сама давала ему деньги, иначе он никогда бы ко мне не пришел.

Это была голая откровенность, голая и жестокая по отношению к самой себе.

Дука понял, что пошел по неверному пути: и сам время потерял, и у нее отнял, да к тому же заставил ее страдать.

– Извините, – сказал он, вставая.

Она тоже поднялась.

– Рада была помочь. Понадоблюсь – приходите.

Эти слова прозвучали искренне. Дука подошел к окну; куда оно выходило, во двор или на улицу, было непонятно из-за густого тумана.

– Я ищу женщину, не очень молодую, – проговорил он, не оборачиваясь. – Впрочем, это может быть и мужчина, полной уверенности нет. В общем, я ищу некоего человека, который состоял с кем-то из них в тесной связи, но о котором никто на допросах не упомянул. И все же я точно знаю, что человек этот\" существует, и мне очень важно установить, кто он. Может быть, Этторе вам что-нибудь говорил, может, намекал о чем-то, что помогло бы нам его найти. Даже самая мелкая, незначительная подробность может вывести нас на верный путь.

Она держалась очень прямо и смотрела ему в глаза.

– Я понимаю. Вообще-то он со мной не откровенничал, я ему была нужна, потому что он играл в карты, и, когда я давала ему денег, тут же уходил. Но часто он бывал в подпитии, и язык у него развязывался. Помню, он сказал однажды, что один его приятель принимает наркотические капли, которые ему дает какая-то врачиха. Этторе вроде бы тоже попробовал эти капли, но ему стало плохо.

– А имени этого наркомана он не называл?

– Нет, он только сказал: «мой приятель».

– Как вы думаете, это был один из тех одиннадцати?

– Понятия не имею.

Очень туманный след, но он мог оказаться важным.

– Пожалуйста, вспомните все, что можете, по этому факту. Тут одно слово, одна деталь может оказаться решающей. Чтобы освежить свою память, припомните тот день, когда он пришел и заговорил об этом приятеле, как он сюда вошел, что произошло потом, до тех пор, пока он вам не рассказал об этих каплях, об этом своем друге и об этой докторше.

Она покорно стала вспоминать тот день, когда он, Этторе Еллусич, явился к ней пьяный, а может, даже чем-то накачанный, и разговорился.

– Возможно, я что-то не так поняла, но, по-моему, он сказал, что эта женщина-врач не была в полном смысле слова женщиной... Вы меня понимаете?

Чего уж тут не понять! Да, это могло оказаться важным, а могло и нет.

– Еще что-нибудь? – настаивал он.

Она честно старалась вспомнить, но больше ей сказать было нечего.

– Нет, это все, – произнесла она, как будто извиняясь за свою короткую память.

– Спасибо, вы мне очень помогли. Надеюсь, больше не придется вас беспокоить.

– В случае чего не стесняйтесь. Я бы хотела помочь правосудию. – Последняя фраза вышла у нее чересчур официально.

Дука вышел на улицу и сквозь леденящий туман направился к машине, где за рулем его ожидала Ливия. Сел рядом.

– Есть что-нибудь? – спросила она, запуская мотор.

Он покачал головой.

– Почти ничего.

8

Да, почти ничего. Он выходит на разных женщин, связанных с парнями-убийцами: малолетка-вязальщица, работающая на дому, подруга Федерико Делль\'Анджелетто; интеллигентная и «невинная» словенка-переводчица, покровительствующая другому юному садисту, Этторе Еллусичу; теперь вот надо найти врачиху, снабжавшую наркотиками еще кого-то из этих парней, – пока неизвестно кого, – этой женщине тоже лет сорок, и она питает пристрастие не к мужчинам, а к женщинам. Любопытная, должно быть, особа, хотя найти ее будет нелегко. Так или иначе, вокруг этих одиннадцати было много разных женщин, и одна из них знала правду.

– Ну, и что ты намерен делать? – насмешливо спросил он сам себя, в то время как Ливия плавно пробиралась на машине сквозь туман. – На каждого парня по одной молодой подруге и по одной старой, а может, и не по одной... В конце концов соберешь вокруг себя галдящую толпу женщин и уже не будешь знать, на какрм ты свете!

– Это ты к чему? – равнодушно обронила Ливия.

– Да надоело мне все! Учительницу убили они, парни, – тут нет никаких сомнений. Младших отправят в исправительную колонию, старших будут судить. Чего я, собственно, добиваюсь? Даже если найду зачинщика, что от этого изменится? Ничего.

Она остановилась на красный свет. В голосе ее послышался ледок:

– Ты найдешь настоящего виновника – вот что изменится. Ведь ты сам говорил, что эти парни, какими бы растленными они ни были, не учинили бы такую бойню, если б их не направлял хладнокровный убийца.

– Да, говорил и до сих пор так думаю. Но это лишь моя версия, практически ни на чем не основанная. Я могу неделями искать, а потом обнаружить, что во всем ошибся.

Он даже Ливии не мог признаться, что сегодня утром проснулся, вспомнил маленькую Сару и почувствовал беспредельную усталость. Вязаный Сарин башмачок – где он? Может, до сих пор лежит в кармане его пиджака, а может, Лоренца нашла его и спрятала.

– Когда обнаружишь, что во всем ошибся, тогда и прекратишь поиски, – отрезала Ливия, – не раньше. Иначе бросай эту работу и займись чем-нибудь другим.

Неопровержимая логика, подумал он. Синьорина Ливия Гусаро всегда отличалась неопровержимой логикой: если ты полицейский – раскручивай дело до конца, а не хочешь – уходи из полиции. Он провел рукой по глазам, отгоняя образ мертвой девочки.

– Что ж, поедем к инспекторше по делам несовершеннолетних. С ней, насколько я знаю, еще никто не разговаривал.

Он дал ей адрес: бульвар Монца, в самом начале; туман приглушал грохот движения, но гул мчащихся машин все равно заставлял воздух вибрировать – не только на улице, но даже в маленькой квартирке нового дома, где жила инспекторша по делам несовершеннолетних Альберта Романи, сорока восьми лет, и где она их приняла не слишком приветливо, но не выходя за рамки приличий, и все же ее взгляд ясно говорил, что они здесь нежеланные гости; светлые занавески на окнах крохотной гостиной, казалось, колыхались не только от сквозняка, но и от этого судорожного гула машин.

– Я так и поняла, что вы из полиции, – насмешливым тоном проговорила она, усаживаясь в кресло. – Странно, что меня до сих пор не вызвали, я уже подумывала, не пойти ли мне самой в полицию. – У нее было морщинстое, желтушное и климактерическое лицо, но в молодости она была, видимо, недурна собой. – А вы взяли на себя труд явиться ко мне на дом, и даже с помощницей!

Ни Дука, ни Ливия не улыбнулись: такую роскошь, как улыбки официальные – вроде Дуки – и неофициальные – вроде Ливии, – сотрудники полиции редко могут себе позволить.

– У меня всего несколько вопросов, – начал Дука.

– Я вас слушаю. – Инспекторша закурила сигарету, хотя по лицу ее было видно, что врач уже давно запретил ей курить.

– Прежде всего мне хотелось бы знать, какие именно ребята попали в вечернюю школу Андреа и Марии Фустаньи по вашей рекомендации.

– Ну, этот вопрос не вызовет у меня затруднений. – Она жадно затянулась. – Все.

– Все одиннадцать?

– Будь моя воля, их было бы восемнадцать, – с горечью отозвалась она. – Я рекомендовала восемнадцать человек. Но семерых мне зарубили, а оставили, естественно, самых отпетых.

Дука покивал. Что правда, то правда.

– Но, кроме вас, в этом районе работают еще два инспектора.

Альберта Романи пожала плечами.

– Старший инспектор – я. Две девушки, о которых вы говорите, находятся в моем подчинении, они не правомочны выдвигать кандидатуры или выносить решения, они лишь помогают мне в работе.

Вот так, все предельно ясно, никаких тебе недомолвок или околичностей.

– Значит, вы персонально знаете всех, кого рекомендовали в эту вечернюю школу?

– Разумеется. Не то чтобы я знала всю их подноготную, но, уж во всяком случае, знаю лучше, чем их отцы и матери.

И на этот раз ни Ливия, ни Дука не улыбнулись.

– Хорошо. Разрешите задать вам вопрос, который, возможно, покажется вам никчемным. Кто из этих одиннадцати знакомых вам парней, на ваш взгляд, самый отпетый?

– Вопрос действительно трудный, – сказала женщина. – Как я могу назвать самого отпетого, если один хуже другого? И тем не менее они не безнадежны.

– Однако есть на свете такая вещь, как сравнение, – настаивал Дука. – Вы всех их знаете, попытайтесь ответить.

Инспектор по делам несовершеннолетних Альберта Романи вскинула голову. Морщинистое с нездоровой желтизной лицо вдруг осветилось каким-то внутренним светом, и даже голос зазвучал не так сухо, как вначале:

– Нет, вы не правы. Сравнения нет. Вы этих ребят не знаете да и не стремитесь разобраться, что у них в душе. Вы – полицейский и судите о них только по их поступкам: они пьют, играют в азартные игры, болеют венерическими болезнями, находятся на содержании у старых и молодых женщин или у развратных стариков. Вас волнует только то, что они есть, а не то, чем могли бы стать. Полицию такие вещи не интересуют. А знаете, чем они хотели бы стать? Да нет, куда вам!.. Один из этих ребят, который, по вашим понятиям, вполне может считаться самым отпетым, – знаете, о чем он меня спросил?..

Дука грубо перебил ее:

– Для начала я хочу знать имя этого отпетого, а уж потом вы мне скажете, о чем он вас спросил.

На резкость инспекоторша ответила резкостью:

– А я вам не скажу, потому что среди моих ребят нет самых отпетых! Все они могли бы стать достойными членами общества, причем с большей вероятностью, нежели дети богачей, которые получают диплом, а потом всю жизнь бьют баклуши. Вы их не знаете и не можете знать, потому что никогда не говорили с ними так, как я. Вы их не расспрашивали, не были им другом, полицейский никому не может быть другом, в противном случае это плохой полицейский. А я с ними говорила, и они мне рассказывали, что у них на душе. Так вот, этот мальчик мне сказал: «Синьора, я бы хотел научиться писать слова к песням, мне часто приходят в голову разные слова, ведь за это хорошо платят, правда, синьора? Я решил научиться писать слова без ошибок, потому и попросился в вечернюю школу». Так что, этого мальчика, который мечтает писать стихи, хотя и называет их «словами к песням», надо считать убийцей?

Дуке хотелось возразить, что у самых закоренелых преступников бывает утонченный вкус, некоторые из них вегетарианцы и даже под пыткой не согласятся съесть птичку на вертеле, однако же убивают мать или жену. А другие обожают цветы, любовно выращивают их, получают первые премии на конкурсах по цветоводству, а под покровом ночи истязают и убивают детей. Но он ничего не возразил и не прервал потока трогательных слов, так и лившихся изо рта Альберты Романи, инспектора по делам несовершеннолетних. Он отдавал себе отчет, что в ее абстрактных излияниях есть рациональное зерно.

– А другой, – катилась на него лавина слов, произносимых дрожащим, прочувствованным голосом, – принес мне деньги, может быть и ворованные, и сказал: «Синьора, я хочу записаться в Клуб путешественников и получать журнал „Дороги мира“, там рассказывают о разных дальних странах, где я хотел бы побывать, но я ведь был в исправительной колонии, они, наверно, не подписывают тех, кто был в исправительной колонии, не согласитесь ли вы подписаться за меня, синьора, а потом отдавать мне журнал, когда он будет приходить?» Он что, тоже убийца, тот, которому мне пришлось объяснять, что даже те, кто был в исправительной колонии, имеют право читать журнал «Дороги мира»? Он, по-вашему, самый отпетый? А еще один, больной туберкулезом, боится умереть, когда харкает кровью, и просит меня пойти с ним к врачу, потому что если я буду рядом, то смогу отогнать смерть. Он тоже убийца?

Дука поднял руку, призывая ее замолчать.

– Учительницу, без сомнения, убили эти одиннадцать человек, хотя и не признаются. А того, кто совершает убийство, называют убийцей – надеюсь, вам не надо этого объяснять? Но возможно, у них есть смягчающее обстоятельство: некто взрослый, способный отвечать за свои поступки, задумал убить учительницу и сознательно толкнул их на это. Такова моя версия, и я не столько допрашивать вас пришел, сколько обсудить ее с вами.

Инспекторша погасила сигарету в блюдечке под кофейной чашкой и продолжала сидеть, опустив глаза; выражение ее лица вдруг сделалось жестким.

– Пожалуйста, изложите поподробнее эту вашу версию.

– Охотно, – сказал Дука (одно удовольствие говорить с человеком, который понимает тебя с полуслова). – На мой взгляд, ваши подопечные – настоящие преступники, но я не считаю их способными самостоятельно организовать и до тонкостей разработать это кровавое истребление учительницы. Все они слишком невежественны и для подобного убийства, и для того, чтобы выработать согласованную линию защиты, что позволит судье и присяжным, ссылаясь на смягчающие обстоятельства: нищету, алкоголизм, болезни, – вынести им минимальные, смехотворные приговоры. Уверяю вас, через несколько лет они снова окажутся на свободе. Разумеется, такой план не мог зародиться в мозгу полуграмотных скотов, которых вы с таким жаром защищаете. Есть кто-то, – Дука встал и прошел в другой угол комнаты, ближайший от окна, – какой-то человек, подруга одного из этих ребят, а может, и не одного... Она-то и осуществила задуманное побоище, дав вашим мечтательным соплякам подробнейшие инструкции – как спастись, когда их накроет полиция. – Он вернулся к инспекторше, но не сел, а наклонился над ней, выговаривая слова прямо ей в ухо: – Ребята, видно, очень боятся этого человека, потому что ни один, хотя я и допрашивал их с пристрастием, не назвал его или ее имени, ни у кого не достало смелости. Так вот, я очень надеюсь, что вы, которая знаете почти все о своих подопечных, поможете мне установить истину – найти этого человека. Ваши подопечные не захотели мне этого сказать, потому я рассчитываю на вас.

Альберта Романи снова пожала плечами и проговорила усталым голосом:

– Может быть, те, кого вы называете «моими подопечными», не смогли назвать вам имени этого человека, потому что его, этого человека, попросту не существует?

9

Дука снова уселся перед инспекторшей, порылся в кармане в поисках сигарет, не нашел, и Ливия тут же протянула ему пачку и зажигалку.

– По-моему, вы сами себе противоречите, синьора, – смиренно сказал он, сделав одну затяжку. – Сперва вы мне описываете несчастных ангелочков, в душе очень добрых, хоть и исковерканных окружающей средой и людьми. И тут же отрицаете существование взрослого человека, толкнувшего их на зверское убийство. Тем самым вы как бы признаете, что они по собственной инициативе, ради удовольствия подвергли изощренной пытке и убили человека. Не кажется ли вам, что это противоречие?

Альберта Романи покачала головой.

– Нет. Я сказала, что они не безнадежны и поддаются исправлению, но если никто о них не позаботится, не поддержит, то они и впредь станут совершать подобные зверства, причем без посторонней помощи.

– Значит, вы отрицаете, что была наводка? По-вашему, никто из взрослых не мог спровоцировать их на преступление?

Ее недавний энтузиазм угас. Теперь она выглядела бесконечно усталой.

– Нет, полностью я отрицать этого не могу. Мне неизвестна вся их личная жизнь и все знакомства, но мне кажется маловероятным, что у них был руководитель, э-э... провокатор. Какой смысл кому-то организовывать такое страшное убийство бедной, ни в чем не повинной учительницы? Вы просто не отдаете себе отчета в том, что этим мальчикам, уже перенесшим столько моральных и физических травм, довольно глотка крепкого ликера, чтобы распоясаться хуже диких зверей.

– Мне очень жаль, синьора, – все более раздражаясь, сказал Дука, – но я не могу с вами согласиться. Я много думал об этой пресловутой бутылке ликера. Прошу вас, не открещивайтесь от фактов. В бутылке три четверти литра анисового ликера, а ребят было одиннадцать, как бы ни был крепок ликер, одна бутылка на одиннадцать человек – это слишком мало для таких головорезов, уже пристрастившихся к выпивке. Отсюда я делаю заключение, что в ликер было подмешано еще что-то, какой-то галлюциноген, возбудитель, словом, наркотик. К сожалению, мы не можем этого с точностью утверждать: бутылка была пуста, а эксперты мало что могут сказать на основании пустой бутылки. К тому же я сразу не сообразил взять у них анализ мочи, а теперь это уже бесполезно – время упущено. Но вы, как я понимаю, со мной не согласны?

– Ни в коей мере. Неужели вы не понимаете, что в этом возрасте и ликера не надо, чтобы озвереть. Вы когда-нибудь видели, как ребятишки играют в войну? Я видела. Это страшно, уверяю вас. И никакого ликера, никаких наркотиков им было не нужно.

Ливия заметила, что лицо Дуки перекосилось от гнева. Чтобы успокоить, она легонько коснулась коленом его ноги, но Дуку было уже не остановить.

– Вы мне лжете! – Он словно выплюнул эту фразу инспекторше в лицо.

Альберта Романи по своему обыкновению пожала плечами.

– Полиция всегда считает, что ее хотят обмануть.

– В данном случае она не ошибается: вы действительно говорите неправду. – Дука понизил голос, пытаясь хоть немного его смягчить. – То есть нет, вы не лжете, вы что-то недоговариваете, я же чувствую. Я вижу вас впервые в жизни, но чувствую: вы – честнейший человек и сами мучитесь тем, что умалчиваете о чем-то. Прошу вас, синьора, скажите все, ведь тут важна любая мелочь. Я, например, выяснил, что некая женщина-врач снабжала одного из парней наркотиками. Вы слишком хорошо изучили этих ребят, чтобы знать, кто из них балуется наркотиками и где он мог их добывать. Вы же мне сами сказали, что знаете их лучше, чем родители.

Молчание. От этого молчания до предела сгустилась атмосфера в комнате. Инспектор по делам несовершеннолетних Альберта Романи как-то странно улыбнулась, глядя на Дуку; глаза у нее были мутноватые, как у всех печеночников, а теперь их еще затуманили слезы, но улыбка не сползала с лица и в голосе не чувствовалось дрожи.

– Не думала, что бывают такие полицейские. Может, вы и не полицейский вовсе, слишком уж видите все насквозь. Я угадала, вы не настоящий полицейский?

Дука не ответил. Она немного помолчала, смахнула пальцами пелену слез и повторила уже без вопросительной интонации:

– Я угадала?

Дука с трудом выговорил:

– Когда-то я был врачом.

– Так я и знала. – На лице ее застыла маска подавленного страдания. – Врачи все чувствуют и видят насквозь, должно быть, вы были хорошим врачом.

Ливия отвернулась, чтобы скрыть, как глубоко она растрогана словами этой женщины. Ее так и подмывало подтвердить: да, он был хорошим врачом.

– Я не спрашиваю, почему вы оставили свою профессию, – устало продолжала инспекторша. – Наверное, на то были причины. К тому же я вряд ли имею право допрашивать полицейского, у меня сестра – гинеколог, и я, слава Богу, врачей повидала. Сама когда-то в молодости мечтала поступить на медицинский факультет, но отец сказал, что в Италии диплом женщине ни к чему – все равно выскочит замуж, пойдут дети и будет дома сидеть. Знаете, мой отец был человек необразованный, в молодости работал сапожником, потом открыл обувной магазин, дела пошли успешно, и он даже набрал денег, чтобы выучить сестру Эрнесту, а меня учить не захотел. «Так и быть, – говорит, – дам тебе денег на один год. Сдашь все экзамены – внесу за следующий, но если хоть один предмет провалишь – все, будешь сидеть дома, на кухне». И конечно, хоть я занималась как проклятая, но два экзамена все же завалила, пришлось довольствоваться дипломом педагогического училища. Много лет преподавала, потом окончила курсы инспекторов, даже в Германии на стажировке была. Две недели провела в исправительной колонии в Западном Берлине – это невероятно! Там были дети самых закоренелых преступников. У одного мать, чтобы освободиться от сутенера, заживо сожгла его, облив постель бензином. Никто из тех ребят не совершал ни краж, ни других преступлений, они были вполне социально здоровы, но психологически сам факт, что они являются детьми убийц, бандитов, извращенцев, насильников, шантажистов, – сам факт мог привести к личностным отклонениям. Вы не поверите, там не было даже отдаленного сходства с исправительным учреждением. Комфортабельная гостиница, окруженная огромным садом. В каждой комнате по три человека, на каждом этаже староста, выбранный из тех, у кого родители были самые отпетые, то есть из детей наиболее близких к падению...

Дука и Ливия слушали не просто терпеливо, а усердно. Ремесло ищейки, как и охотника, требует двух качеств: терпения и усердия. Если кто-то разговорился – выслушайте его до конца, в море слов вы наверняка выловите жемчужину истины, – вот они и ждали, когда же она сверкнет, эта жемчужина.

– Разумеется, колония делилась на две половины – мужскую и женскую, но это распространялось только на ночные часы, а весь день – на уроках, в столовой, во время игр – мальчики и девочки проводили вместе. Вы себе не представляете, как все продуманно, организованно. Ребята от восьми до восемнадцати, но никаких возрастных различий – ни в играх, ни в занятиях, наоборот, старшие следят за младшими, направляют их, помогают, если нужно. Кроме курса обучения и психологической адаптации, важными составными частями программы были обучение ремеслу и игры... Нет, это трудно себе вообразить, я как инспектор много учреждений повидала, но там был просто рай. Двенадцатилетняя девочка, уже опытная медсестра, под присмотром врача делала уколы своей шестнадцатилетней подруге. А ее отец был садист, осужденный за зверское убийство женщины и несколько раз пытавшийся изнасиловать свою дочь еще в возрасте шести лет! А игры?.. Я сначала даже не поверила. Директриса – там всем заправляла женщина, и у нее было трое заместителей мужчин, – так вот, директриса мне объяснила: «Насилие – такая же человеческая потребность, как любовь, еда, сон. Человеческие существа по своей природе очень агрессивны, не бывает людей мягких по натуре, это либо заблуждение, либо речь идет о ненормальных существах, у которых насилие, загнанное вглубь, вызывает личностные и психические отклонения. И единственно верный путь – направить это насилие, эту агрессивность на общественно полезные цели. Для этого мы устраиваем в большом дворе игры с применением насилия. Пойдемте, я вам покажу». И она повела меня с собой. Каждый четверг в большой двор привозили две-три старые машины, или полуразрушенную мебель, или еще что-нибудь, что надо было сломать, девочки и мальчики делились на команды – по возрасту, и каждому давали в руки длинный топор или железный молоток. Они должны были сокрушить всю эту рухлядь: машины, стулья, шкафы, – и не просто сокрушить вслепую, а расчленить их на отдельные детали, отделить резину от дерева, сталь от бронзы, ткань от стекла. Вы бы видели, доктор! – Назвав его доктором, она улыбнулась печально и по-доброму. – Двадцать мальчиков и девочек, вооруженных топорами и молотками, чуть ли не больше их самих, по сигналу – у немцев ведь все по сигналу – начинали крошить этот старый хлам, с одной стороны, давая выход своей агрессивности, а с другой стороны – делая это по-умному, с пользой, и команда, первой разобравшая старый автомобиль по частям, получала специальный приз. На первый взгляд кажется странным, но это была нужная работа, кладбища автомашин специально обращались к ребятам и, получив сделанную на совесть работу, какую ни один автомат не сделал бы, платили детям, так что те привыкли давать разрядку своим агрессивным инстинктам, одновременно приобретая полезные навыки, да еще получая за это вознаграждение. А беседы с психологом!.. Каждый ребенок знал, кто его мать и отец и какие преступления они совершили, и психолог объяснял им, что толкнуло их родителей на эти преступления и почему они не должны повторять тех же ошибок, но не должны и ненавидеть, презирать своих родителей. Это было совершенство, доктор, чисто немецкое совершенство, я убеждена, что никто из тех мальчиков и девочек, хотя они и были детьми преступников, не последовал примеру своих родителей. Их полностью перевоспитали для жизни в обществе подобно другим нормальным людям. Со мной поехала сестра, и мы обе были потрясены тем, что увидели, ведь это все равно что увидеть искривленный ствол дерева, который благодаря соответствующему уходу выправляется и вырастает прямым и стройным. Моя сестра Эрнеста, хотя она по профессии гинеколог, так вдохновилась всем этим, что обратилась к директрисе с просьбой принять ее в штат.

Жемчужина что-то все не сверкает, думал Дука, столько слов, а ни одно ему не годится, и тем не менее их все надо выслушать.

– ...И ей сказали, да, конечно, большое спасибо, нам очень нужна помощь, – продолжала свой рассказ инспектор по делам несовершеннолетних Альберта Романи. – Велели заполнить три или четыре анкеты – немцы же такие дотошные, – взяли кучу всяких анализов, и все результаты были положительны: ja, ja, ja.

А потом подвергли ее психосексуальному тесту, но тут уже ответы были: nein, nein, nein.

– Почему? – спросил Дука. (Может, его терпение наконец будет вознаграждено?)

Альберта Романи провела рукой по лицу и не сразу отняла ее.

– Потому что моя сестра – лесбиянка. – Она взглянула на него без улыбки: кровь внезапно прилила к ее желтушному лицу, и женщина тут же опустила глаза. – Естественно, они не могли доверить воспитание таких трудных подростков человеку с сексуальными отклонениями. – Она снова подняла на них глаза. – Знаю, вы мне не поверите, но я до того момента не знала об этой особенности моей сестры.

Первой мыслью Дуки было: должно быть, она пьет. Второй: какое мне дело до ее сестры? И все же он продолжал слушать.

– Это было три года назад, – сказала Альберта Романи. – Три года назад я наконец поняла, почему моя сестра не выходит замуж. Я тоже не вышла замуж, но причина тому написана у меня на лице, а она хорошенькая, очень хорошенькая, и я никак не могла понять, почему она избегает мужчин, и только там, в Германии, поняла. Мне это объяснили по-немецки, очень вежливо, но ясно: врожденная моносексуальность, сказали они, это никакой не криминал, но для воспитания трудных подростков такие люди не годятся.

Дука понимающе кивнул.

– С той поры я нахожусь в постоянной тревоге за мою сестру. Мы живем порознь, но раз в неделю – две встречаемся, или я к ней хожу, или она мне звонит, и мы встречаемся в траттории, как две старые холостячки. А несколько месяцев назад она сама явилась ко мне, как-то под вечер, и я сразу догадалась: что-то с ней стряслось. С большим трудом я ее разговорила. Это очень грустная история, доктор, простите, если я не сумею рассказать ее толково, как требуется в полиции.

Видно, правда все-таки выйдет наружу, решил Дука.

– Не важно, вы не смущайтесь, как получится, так и рассказывайте.

– Так вот, в клинику к моей сестре – это в том же районе, что и вечерняя школа, – объяснила Альберта Романи, выпрямившись на стуле и не сводя с него глаз, точно пытаясь справиться со своим смущением, – пришла двадцатилетняя девушка и сказала, что забеременела. «Если не поможете мне от него избавиться, я покончу с собой», – сказала она сестре. Эрнеста, разумеется, ее выгнала. Но девушка не оставляла ее в покое, приходила каждый день, плакала, показывала ей тюбики со снотворным. Она была в таком отчаянии, что сестра ей поверила: она действительно может покончить с собой. И то ли из-за этого, то ли из-за влечения... да-да, болезненного влечения к этой девушке, оьа ей помогла. В общем они подружились. – Она наконец не выдержала и опустила глаза. – Вместе с этой дружбой родилась и драма моей сестры.

– Какая драма?

– У этой девушки есть брат, он начал шантажировать сестру. Ему нужны были деньги, и он грозился заявить на нее, мол, она сделала подпольный аборт, если она не даст ему денег. У сестры были сбережения, мало-помалу она все их отдала, а ему все было мало. К тому же он страдал язвой желудка и от этого пристрастился к опиуму... Словом, сестре пришлось добывать для него сильно концентрированные растворы лауданума, без которых он жить не мог. Вот почему, когда вы сказали, что вам известно про женщину-врача, которая снабжает наркотиками одного из этих ребят, я пыталась солгать. Сорокалетняя женщина-врач, поставлявшая парню наркотики, – моя сестра. Потом я поняла, что рано или поздно вы все равно докапаетесь до истины, и решила: уж лучше я сама вам все расскажу.

Вот она, сверкающая жемчужина истины!

– Значит, парень, которого ваша сестра снабжала наркотиками, один из тех ребят, посещавших вечернюю школу?

– Да.

– Как его имя?

Было очевидно, что ей нелегко назвать его имя: какой бы преступник он ни был, он был одним из ее мальчиков.

– Паолино, – выдавила она. – Паолино Бовато. Да, наверное, он самый отпетый, подумать только – шантажировать мою сестру! Но сейчас там, в тюрьме, он, наверное, очень мучается без опиума, вы врач, вы знаете, что такое токсикоз, они там должны понимать, что сразу организм не очистится, пока ему необходимо продолжать пить эти капли.

Она беспокоилась о том, чтобы человек, шантажировавший ее сестру, продолжал получать свои наркотики.

– А как зовут его сестру? – спросил Дука. – Где я могу ее найти?

– Беатриче, – ответила она, потом выговорила после долгой паузы: – Она живет у моей сестры. – И продиктовала адрес: – Бульвар Брианца, два, Беатриче Бовато. Она работает медсестрой у Эрнесты, принимает пациентов и содержит в порядке ее квартиру... – Альберта Романи резко поднялась. – Но кого бы вы там ни искали, моя сестра ни в чем не виновата: она сама жертва.

Бульвар Брианца, 2. Уже на улице, когда Ливия садилась за руль, Дука сказал:

– Поехали на бульвар Брианца. – Но через некоторое время передумал и положил ей руку на плечо. – Нет, уже поздно. Поедем куда-нибудь пообедаем.

Почувствовав себя в непосредственной близости от истины он предпочел остановиться во избежание ошибки. Теперь ошибиться было проще простого.

Часть четвертая

Она была проститутка со стажем и могла разглядеть полицейского с тридцатиметровой высоты, а он был щуплый четырнадцатилетний сопляк, слишком безмозглый, чтоб жить на этом свете.

1

Ливия привезла его в пиццерию в центре, она очень любила пиццу, а в этой пиццерии ее замечательно готовили, тут всегда было полно народу, и утром, и вечером, и в воскресенье, и в будни; в очаге весело полыхал огонь, а она, Ливия Гусаро, жевала очень медленно, словно бы с неохотой, не потому что была не голодна, а потому что, если у тебя истерзано все лицо, шрамы становятся заметнее, когда жуешь.

Кроме пиццы, они заказали баранину под соусом. У обоих разыгрался аппетит, и они добросовестно вылизали с тарелок темный ароматный соус да вдобавок уговорили бутыль белого вина, но в конце концов отметили, что все же не сумели отдать должное еде и питью, так как мысли их были не здесь.

– Что ты думаешь о сестре этой инспекторши? – спросила Ливия, пока они ждали счет.

– Не знаю, – ответил Дука. – Я ищу зачинщицу и найду ее. Надеюсь, по крайней мере. – Он улыбнулся ей.

– Я не верю, что это она, – сказала Ливия.

– Да ты ее в глаза не видела, откуда же такая уверенность?

– Я чувствую, что она не могла организовать подобное убийство.

– В суд надо представить виновника и доказательства его вины, а не наши ощущения.

– Тогда поехали к ней и убедимся, – с жаром сказала Ливия.

– Не сейчас, – охладил Дука ее пыл. – На сегодня хватит. Поедем домой, проведаем Лоренцу. – У него сердце разрывалось от мысли, что Лоренца все время сидит дома одна. – Накупим всяких овощей, я их сам почищу, и вы мне сварите суп. Чертовски люблю овощной суп, и Лоренца любит. А про дело до завтрашнего утра больше ни слова. Иначе во... – Он поднес ей к носу кулак.

Остаток дня они провели почти так, как ему хотелось. Накупили целый мешок овощей, приехали на площадь Леонардо да Винчи, выгрузили провизию, принесли в дом; Лоренца очень им обрадовалась.

– А у нас синьор Карруа, – сообщила она. – Он подхватил грипп и пришел меня заражать.

– Привет, – сказал Карруа, выходя в прихожую.

Дука тоже сказал «привет» и потащил мешок с овощами на кухню.

– Знаешь, у меня идея, – заявил Карруа. – Давай бросим все к чертовой матери и пойдем овощами торговать. – Войдя на кухню вслед за Дукой, он понизил голос, так чтобы Лоренца не слышала: – Я попросил трехнедельный отпуск, поеду на Сардинию, в свою деревню, можно, я Лоренцу с собой возьму?

– Зачем? – спросил Дука, хотя и так нетрудно было понять.

– Ну, пускай развеется немного на новом месте, а то она здесь все одна и одна, ты же вечно мотаешься, это нехорошо.

Что верно, то верно.

– Спасибо, – отозвался Дука.

– Я с ней уже говорил, – добавил Карруа. – Она сказала, если ты разрешишь.

Дука разрешил. Потом вызвал Лоренцу в свой кабинет, усадил на маленький диванчик, легонько дернул за волосы, собранные в конский хвост, вспомнив, что в детстве делал это совсем даже не легонько.

– Карруа едет на Сардинию и хочет взять тебя с собой. Поезжай, Лоренца, тебе это пойдет на пользу.

Но сестра замотала головой.

– Нет, я не хочу ехать, Дука, я хочу остаться здесь.

– Зря. Тебе надо развеяться, уехать отсюда.

– Нет, Дука, – твердо ответила она.

Он понял, что настаивать бесполезно.

– Ладно. Поступай как знаешь.

Карруа жутко обиделся, когда Лоренца отвергла его приглашение.

– Черт бы вас подрал, всех Ламберти, и мужчин, и женщин. Все вы, что ты, что твоя сестра, что ваш отец, одним миром мазаны! Терпеть вас не могу и сам не понимаю, чего я к вам так прилип! Ну что ей здесь делать, одной в четырех стенах, твоей принцессе, нет чтоб поехать на Сардинию, погреться на солнышке!

Но ближе к вечеру, когда отведал овощного супа, отошел, обмяк, и они хорошо посидели вчетвером на кухне в мирной семейной обстановке; работал телевизор, передавали бесконечные политические дискуссии о переустройстве общества, о забастовках, тиражи футбольной лотереи, телевикторины. О таком вечере Дука давно мечтал, на душе у него стало так тепло и спокойно, что он даже поглаживал под столом руку Ливии; сколько он себя помнил, подобное случалось с ним второй раз в жизни – первый случай был еще в студенческие годы, во время карнавала. Все шло именно так, как ему хотелось, – до тех пор, пока не зазвонил телефон. Было около девяти, они как раз собирались посмотреть по телевизору какой-то вестерн. Лоренца взяла трубку, потом заглянула в дверь и сказала, что звонят из квестуры синьору Карруа.

– Извините. – Карруа прошел к телефону.

Им не было слышно, о чем он говорил; минуты две спустя он вернулся, сел перед своей чашкой кофе, вобрал голову в плечи, скривил губы, понюхал кофе, отхлебнул и наконец произнес:

– Есть новости для тебя, ведь ты так печешься об этих парнях. Но мне бы не хотелось портить вечер.

– Что? – резко спросил Дука.

– Один из них покончил с собой в Беккарии, – сказал Карруа. – Выбрался на крышу и спрыгнул вниз. Они позвонили Маскаранти.

– Кто? – спросил Дука.

– Фьорелло Грасси. Смерть, естественно, мгновенная.

Фьорелло Грасси, извращенец, который наверняка бы заговорил, если бы не боялся стать «доносчиком».

– Они уверены, что это самоубийство?

Карруа пожал плечами.

Дука поднялся.

– Поеду посмотрю.

Карруа отхлебнул еще кофе и тоже встал.

– Уж эти мне молодые да любознательные! Вместе поедем.

– Останься с Лоренцей, – сказал Дука Ливии.

– Хорошо. – Она протянула ему ключи от машины.

Дука поехал на площадь Филанджери и остановился перед зданием Института перевоспитания трудных подростков имени Чезаре Беккариа. Все уже произошло; Фьорелло Грасси бросился с крыши и упал прямо перед входом, возле которого был припаркован «Фиат-600», за рулем которого сидела пожилая дама, которая закричала и потеряла сознание. Прибыла полиция, зафиксировала происшествие, сделала снимки; приехал прокурор, распорядился, чтобы труп убрали. Поливальная машина из муниципалитета тщательно смыла все следы, но зеваки не расходились – все судачили о том, как с крыши Беккарии сорвался (а может, бросился, а может, столкнули) парень шестнадцати (по другим версиям – тринадцати и восемнадцати) лет. Одни отходили, другие подходили, глазели, слушали, толковали, и, таким образом, создавалась текучая толпа – необходимый атрибут всякого происшествия, нечувствительный к холоду, влажности и скудному освещению площади.

Дука вышел из машины, взвинченный, как всегда, когда садился за руль, посмотрел на шушукающихся зевак, на место, где приземлился шестнадцатилетний самоубийца, и в крайнем раздражении, бок о бок с Карруа, вошел в здание.

Директор, на редкость приятный человек, с умным и волевым взглядом, поведал Карруа и Дуке, что ребят вели на ужин, как вдруг один из надзирателей заметил, что Фьорелло Грасси вышел из строя и, вместо того чтобы идти в столовую, быстро удаляется по коридору. Надзиратель его окликнул, но тот бросился бегом к лестнице черного хода и поднялся наверх, тогда как надзиратель, потеряв его из вида, сперва спустился вниз. Он вскоре понял свою ошибку, однако Фьорелло Грасси тем временем успел перелезть через решетку ограждения и стать на козырек крыши. Когда охранник появился в чердачном окне, Фьорелло крикнул: «Не подходи, а то спрыгну!»

– И что охранник? – спросил Дука.

– Попытался его уговорить, но парень, видно, не слушал: секунд двадцать раскачивался на краю, потом кинулся вниз головой.

Скорее всего, действительно самоубийство. Вряд ли в этой ситуации кто-нибудь из одноклассников мог столкнуть его с крыши. Да, сам себя порешил. Но почему? Он догадывался, но кто подтвердит его догадки?

– Могу я поговорить с учениками вечерней школы? – спросил Дука у директора.

– Ну, если в этом есть крайняя необходимость... Вообще-то нежелательно. Разумеется, все здесь знают о том, что произошло, и очень возбуждены, мы отправили их спать и уже погасили свет. Если их сейчас поднять, боюсь, чересчур перевозбудятся.

Прежде чем Карруа успел вставить слово, Дука заявил:

– Я понимаю, но мне действительно необходимо их увидеть. Директор устало кивнул. Прошло минут десять – и в холле рядом с директорским кабинетом выстроилась цепочка из восьми человек, в возрастном порядке.

Карруа вполголоса предупредил Дуку:

– Только спокойно.

Как командир иностранного легиона обходит смотром шайку своих головорезов, так и Дука прошел перед этим строем – медленно, заглядывая каждому в глаза в тусклом и безрадостном свете большого зала. Дойдя до конца строя, он двинулся в противоположную сторону. Он всех знал по имени, по возрасту, вообще знал всю их подноготную. В принципе не так уж они и непроницаемы, эти парни: одни родились преступниками, другие стали ими, третьи, возможно, находятся на полпути.

– Как тебя зовут? – Он остановился перед младшим из них и задал первый вопрос, хотя отлично помнил его имя.

– Карлетто Аттозо.

Это был наглый тринадцатилетний туберкулезник, единственный, у кого во взгляде не было и тени страха: он смотрел прямо в глаза не только троим надзирателям, что привели его сюда, не только директору, чье выражение лица нельзя было назвать добродушным, но и ему, Дуке; он смотрел ему в глаза прямо и насмешливо, хотя выглядел еще бледнее и тщедушнее в этом тусклом свете, бросавшем унылый отблеск на длинную отполированную крышку рояля, который стоял посреди холла.

– Сколько тебе лет?

– Четырнадцать.

– Нет, тринадцать, – поправил Дука, сознавая, что подросток издевается над ним, нарочно дает неточные ответы.

– Ах да, тринадцать, – с ухмылкой согласился малолетний преступник.

– Ты знаешь, что случилось с Фьорелло Грасси? – спросил Дука с твердым намерением не попасться в ловушку, расставленную парнем специально, чтобы его взбесить.

– Да.

– Что с ним случилось?

– С крыши прыгнул.

– А почему – знаешь? – Дука обвел взглядом остальных: у всех в глазах застыла тревога, кроме этого маленького уголовника.

– Не, не знаю.

Дука сделал шаг вперед и резко остановился перед коренастым парнем с томными, точно пьяными глазами, однако в их мути все равно проглядывали страдание и страх.

– Как тебя зовут? – поинтересовался он, также прекрасно помня его имя.

– Бовато Паоло.

– Лет сколько?

– Скоро восемнадцать.

– А ты знаешь, почему твой приятель Фьорелло бросился с крыши?

Голос Дуки, низкий и холодный в этом большом холодном зале, который выглядел пустым несмотря на присутствие ребят, усталых и задерганных надзирателей, директора и двоих полицейских, звучал так механически, безлично, что, казалось, срывался с магнитофонной пленки, и это явно производило на парня впечатление.

– Не знаю.

Врет, все он знает, как и его дружки, но все они чем-то или кем-то запутаны и потому врут. Такая полная круговая порука может держаться только на страхе. Дука прошел в конец цепочки и остановился еще перед одним парнем. Тот провел рукой по заросшим не то чтобы бородой, а коричневатым пушком щекам, и тут же отвел взгляд.

– Тебя как зовут? – Вопрос был чисто формальный: Дука и этого парня очень хорошо помнил.

– Еллусич Этторе.

– Фьорелло был твоим другом?

– Мы вместе учились в школе.

– А вне школы ты с ним виделся?

– Нет... – Глаза опущены вниз, шея набок, руки ощупывают и будто поглаживают детский пушок на щеках.

– Нет или да?

У парня были красивые славянские глаза.

– Ну, бывало, случайно.

– А где вы виделись? – Поскольку этот дурак молчал, думая, что ему удастся избежать ответов на вопросы, Дука решил ему помочь: – Может, в табачной лавке на улице Генерала Фары, вместе с еще одним вашим одноклассником по имени Федерико Делль\'Анджелетто, у него, если не ошибаюсь, есть подружка, Луизелла, которая вяжет на машине и живет как раз в том доме, где табачная лавка? А?

Дука сильно сдавил его плечо: парень скривился и умоляюще поднял на него свои прекрасные славянские глаза.

– Да.

– Значит, ты ходил туда, и Фьорелло вместе с тобой?

– Бывало. – Он, как попугай, талдычил свое «бывало», точно желая кого-то убедить, что этого почти никогда, а может, и вообще не бывало.

– И что вы там делали с Фьорелло, у табачника?

– Да так.

– Что значит «да так»?

– Ничего. Там был флиппер.

– Вы играли на флиппере?

– Ну, в общем да.

– Только на флиппере? Или в карты тоже?

Дука спиной чувствовал взгляды Карруа и директора Института перевоспитания. Их безмолвное присутствие угнетало его. А еще он чувствовал раздражение и усталость троих надзирателей, которым тоже был не по душе этот дотошный смотр юных преступников, что лгали в глаза или, во всяком случае, всячески изворачивались, дабы извратить правду.

– И в карты, – ответил Этторе. Потом осторожности ради добавил: – Бывало.

– На деньги играли?

– Да так... Кто проиграет, за выпивку платил.

– И только-то? Или на деньги тоже?

– В общественных местах запрещено играть на деньги.

– Я не об этом спрашиваю. Ты играл на деньги или нет?

– Бывало.

– А Фьорелло?

– Нет, он карты не любил.

– Чего ж тогда он таскался в тот бар?

Вдруг, прежде чем парень с красивыми славянскими глазами успел ответить, в зале прозвучал сухой, металлический и какой-то истеричный смех.

– Ну-ка, кто у нас такой смешливый? – Он направился к центру шеренги, где стоял длинный, очень худой парень с круглыми навыкате глазами и подбородком, поросшим длинными волосками, – владелец, видимо, считал их бородой. Его светлые глаза испуганно забегали, потом опустились долу.

– Как тебя зовут? – спросил Дука, так и не получив ответа на первый вопрос.

– Марасси Каролино, – выпалил парень; как на плацу.

– Возраст?

– Четырнадцать.

– А чего ты смеялся? – Дука опять не дождался ответа. – Ну, говори!

– Не знаю.

– Нет, знаешь, – мягко возразил Дука.

Может быть, под влиянием столь неожиданной мягкости в голосе парень вновь засмеялся и посмотрел на Дуку наивным взглядом четырнадцатилетнего, видимо, не до конца испорченного подростка.

– Фьорелло нравился Фрик, вот он и ходил в бар, а играть не играл.