Глава тринадцатая

Несколько оборванных беспризорников рылись в мягкой глине под Старой лестницей на манер птичек, выкапывая из нее куски меди, угля и пустые бутылки. Фиона следила за тем, как они шли вдоль берега, набивали карманы и быстро убегали, торопясь продать свои сокровища старьевщику.

– Значит, вы персонально знаете всех, кого рекомендовали в эту вечернюю школу?

Они с Джо сидели на своем обычном месте. Фиона знала эту часть реки как свои пять пальцев. Все здесь было ей знакомо — пенистые волны, пристань Батлера на другом берегу, сильный запах чая. Все знакомо и в то же время казалось чужим.

– Разумеется. Не то чтобы я знала всю их подноготную, но, уж во всяком случае, знаю лучше, чем их отцы и матери.

С самого утра, когда на пороге их дома неожиданно появился Джо, она не могла избавиться от чувства, что ее любимый как-то изменился. Фиона не могла понять, в чем заключается это изменение, но Джо стал другим. На нем были красивый светло-зеленый твидовый сюртук, подаренный Гарри, крахмальная белая рубашка и новые шерстяные брюки, купленные для поездки в Корнуолл с Томми Питерсоном. В этом наряде он выглядел не неряшливым помощником рыночного торговца, а уверенным в себе молодым человеком, подающим большие надежды.

И на этот раз ни Ливия, ни Дука не улыбнулись.

Фиона надела темно-синюю юбку, белую блузку и серую шаль. Осеннее воскресенье выдалось ветреным, и она была рада предлогу накинуть шаль, прикрывавшую неумело заштопанную дыру в рукаве. Новая одежда Джо подчеркивала убожество ее собственной. Фиона испытывала неловкость, которой раньше рядом с ним никогда не чувствовала.

– Хорошо. Разрешите задать вам вопрос, который, возможно, покажется вам никчемным. Кто из этих одиннадцати знакомых вам парней, на ваш взгляд, самый отпетый?

Джо пребывал в хорошем настроении; он доволен работой, Питерсоном и самим собой. «Так и должно быть, — думала Фиона. — Он не проработал на новом месте и двух месяцев, а уже подумывает о повышении». Имя Питерсона не сходило у него с языка — Томми то, Томми сё… Когда Джо говорил о возможности занять пост главного закупщика, его лицо сияло. Он рассказывал о поездке в Корнуолл и жизни в шикарной гостинице. Сыпал торговыми терминами, смысла которых она не понимала. Фиона пыталась радоваться за него, но ничего не получалось.

– Вопрос действительно трудный, – сказала женщина. – Как я могу назвать самого отпетого, если один хуже другого? И тем не менее они не безнадежны.

— …рад сообщить, что теперь в нашей банке восемнадцать фунтов и шесть пенсов, — сказал Джо, заставив Фиону отвлечься от грустных мыслей.

– Однако есть на свете такая вещь, как сравнение, – настаивал Дука. – Вы всех их знаете, попытайтесь ответить.

Она почувствовала себя пристыженной:

Инспектор по делам несовершеннолетних Альберта Романи вскинула голову. Морщинистое с нездоровой желтизной лицо вдруг осветилось каким-то внутренним светом, и даже голос зазвучал не так сухо, как вначале:

— А у меня ничего нет. Может быть, на следующей неделе…

– Нет, вы не правы. Сравнения нет. Вы этих ребят не знаете да и не стремитесь разобраться, что у них в душе. Вы – полицейский и судите о них только по их поступкам: они пьют, играют в азартные игры, болеют венерическими болезнями, находятся на содержании у старых и молодых женщин или у развратных стариков. Вас волнует только то, что они есть, а не то, чем могли бы стать. Полицию такие вещи не интересуют. А знаете, чем они хотели бы стать? Да нет, куда вам!.. Один из этих ребят, который, по вашим понятиям, вполне может считаться самым отпетым, – знаете, о чем он меня спросил?..

— Не переживай. Я кладу туда деньги за нас двоих.

Дука грубо перебил ее:

Фиона помрачнела. В том, что он клал деньги за них двоих, не было ничего хорошего. Это их общая мечта, разве не так? Их общий магазин. Она тоже хотела сделать свой вклад. Магазин должен стать плодом усилий и жертв не одного Джо. Неужели он этого не понимает?

– Для начала я хочу знать имя этого отпетого, а уж потом вы мне скажете, о чем он вас спросил.

Джо взял ее руку в ладони и погладил.

На резкость инспекоторша ответила резкостью:

— Милая, у тебя руки огрубели, — сказал он, посмотрев на кисть Фионы. — Нужно будет купить тебе крем.

– А я вам не скажу, потому что среди моих ребят нет самых отпетых! Все они могли бы стать достойными членами общества, причем с большей вероятностью, нежели дети богачей, которые получают диплом, а потом всю жизнь бьют баклуши. Вы их не знаете и не можете знать, потому что никогда не говорили с ними так, как я. Вы их не расспрашивали, не были им другом, полицейский никому не может быть другом, в противном случае это плохой полицейский. А я с ними говорила, и они мне рассказывали, что у них на душе. Так вот, этот мальчик мне сказал: «Синьора, я бы хотел научиться писать слова к песням, мне часто приходят в голову разные слова, ведь за это хорошо платят, правда, синьора? Я решил научиться писать слова без ошибок, потому и попросился в вечернюю школу». Так что, этого мальчика, который мечтает писать стихи, хотя и называет их «словами к песням», надо считать убийцей?

— Спасибо, у меня есть, — лаконично ответила девушка и сунула обе руки в карманы юбки. Конечно, никакого крема у нее не было. Но она не хотела его подачек. Казалось, Джо критиковал ее. Ее руки всегда были грубыми. Как и у всех остальных. За исключением леди. Нежные руки бывают у леди, а не у таких упаковщиц чая, как она. «Конечно, у Милли руки белее», — мрачно подумала она.

— Фи, что случилось? — спросил Джо, заметив хмурое выражение лица девушки.

Дуке хотелось возразить, что у самых закоренелых преступников бывает утонченный вкус, некоторые из них вегетарианцы и даже под пыткой не согласятся съесть птичку на вертеле, однако же убивают мать или жену. А другие обожают цветы, любовно выращивают их, получают первые премии на конкурсах по цветоводству, а под покровом ночи истязают и убивают детей. Но он ничего не возразил и не прервал потока трогательных слов, так и лившихся изо рта Альберты Романи, инспектора по делам несовершеннолетних. Он отдавал себе отчет, что в ее абстрактных излияниях есть рациональное зерно.

Фиона чувствовала себя несчастной. Джо пытался заботиться о ней. Сделал ее родным сюрприз, явившись с огромной корзиной фруктов и овощей. Выдал корзину за подарок, хотя прекрасно знал, что для Финнеганов это предмет первой необходимости. Принес ее матери конфеты, а Сими — раскрашенного деревянного солдатика. При виде игрушки лицо мальчика засветилось как лампа. А Фионе Джо подарил шесть красных роз. Он был добр к ней; с какой стати она расстраивается и чувствует себя обиженной?

– А другой, – катилась на него лавина слов, произносимых дрожащим, прочувствованным голосом, – принес мне деньги, может быть и ворованные, и сказал: «Синьора, я хочу записаться в Клуб путешественников и получать журнал „Дороги мира“, там рассказывают о разных дальних странах, где я хотел бы побывать, но я ведь был в исправительной колонии, они, наверно, не подписывают тех, кто был в исправительной колонии, не согласитесь ли вы подписаться за меня, синьора, а потом отдавать мне журнал, когда он будет приходить?» Он что, тоже убийца, тот, которому мне пришлось объяснять, что даже те, кто был в исправительной колонии, имеют право читать журнал «Дороги мира»? Он, по-вашему, самый отпетый? А еще один, больной туберкулезом, боится умереть, когда харкает кровью, и просит меня пойти с ним к врачу, потому что если я буду рядом, то смогу отогнать смерть. Он тоже убийца?

— Ничего, — солгала девушка и заставила себя улыбнуться. Не стоило портить первый день, который они проводили вместе после долгой разлуки.

Дука поднял руку, призывая ее замолчать.

— Извини, Фи. Я слишком много говорю о работе. Наверное, тебе надоело. — Он обнял любимую, привлек к себе и поцеловал.

– Учительницу, без сомнения, убили эти одиннадцать человек, хотя и не признаются. А того, кто совершает убийство, называют убийцей – надеюсь, вам не надо этого объяснять? Но возможно, у них есть смягчающее обстоятельство: некто взрослый, способный отвечать за свои поступки, задумал убить учительницу и сознательно толкнул их на это. Такова моя версия, и я не столько допрашивать вас пришел, сколько обсудить ее с вами.

Страхи Фионы тут же рассеялись. Они снова вместе. Сидят вдвоем, обнимаются и целуются. На мгновение можно забыть о Питерсоне, болезни матери, тесной комнате и отсутствии денег.

Инспекторша погасила сигарету в блюдечке под кофейной чашкой и продолжала сидеть, опустив глаза; выражение ее лица вдруг сделалось жестким.

— Фи, мне хочется проводить с тобой больше времени. Я не могу бёз тебя.

– Пожалуйста, изложите поподробнее эту вашу версию.

— Но ведь сейчас мы вместе, — весело ответила она. — А пятого ноября ты приедешь снова. До Дня Гая Фокса осталось недолго — всего две недели. — Разговоры о Празднике поднимали ей настроение. — Мы все придем на костер, который устроят на Монтегью-стрит. Не могу представить себе, что можно отмечать День Гая Фокса в другом месте. — Фиона сжала его руку. — Ты приедешь на весь день или только на вечер?

Он отвернулся.

– Охотно, – сказал Дука (одно удовольствие говорить с человеком, который понимает тебя с полуслова). – На мой взгляд, ваши подопечные – настоящие преступники, но я не считаю их способными самостоятельно организовать и до тонкостей разработать это кровавое истребление учительницы. Все они слишком невежественны и для подобного убийства, и для того, чтобы выработать согласованную линию защиты, что позволит судье и присяжным, ссылаясь на смягчающие обстоятельства: нищету, алкоголизм, болезни, – вынести им минимальные, смехотворные приговоры. Уверяю вас, через несколько лет они снова окажутся на свободе. Разумеется, такой план не мог зародиться в мозгу полуграмотных скотов, которых вы с таким жаром защищаете. Есть кто-то, – Дука встал и прошел в другой угол комнаты, ближайший от окна, – какой-то человек, подруга одного из этих ребят, а может, и не одного... Она-то и осуществила задуманное побоище, дав вашим мечтательным соплякам подробнейшие инструкции – как спастись, когда их накроет полиция. – Он вернулся к инспекторше, но не сел, а наклонился над ней, выговаривая слова прямо ей в ухо: – Ребята, видно, очень боятся этого человека, потому что ни один, хотя я и допрашивал их с пристрастием, не назвал его или ее имени, ни у кого не достало смелости. Так вот, я очень надеюсь, что вы, которая знаете почти все о своих подопечных, поможете мне установить истину – найти этого человека. Ваши подопечные не захотели мне этого сказать, потому я рассчитываю на вас.

— Джо…

Альберта Романи снова пожала плечами и проговорила усталым голосом:

— Фиона, я не смогу приехать.

– Может быть, те, кого вы называете «моими подопечными», не смогли назвать вам имени этого человека, потому что его, этого человека, попросту не существует?

— Не сможешь? — горестно воскликнула она. — Но почему? Неужели Питерсон хочет заставить тебя работать даже в праздник?

— Дело не в этом. Томми устраивает большой прием, и я должен на нем присутствовать.

9

— Зачем? Неужели ты не можешь вежливо отказаться и уехать домой?

Дука снова уселся перед инспекторшей, порылся в кармане в поисках сигарет, не нашел, и Ливия тут же протянула ему пачку и зажигалку.

— Не могу. Там соберутся все служащие. В этот вечер Томми раздает премии и повышает людей в должности. Фиона, если я не пойду, это станет для него пощечиной. Пожалуйста, не злись. Тут я ничего не могу поделать.

– По-моему, вы сами себе противоречите, синьора, – смиренно сказал он, сделав одну затяжку. – Сперва вы мне описываете несчастных ангелочков, в душе очень добрых, хоть и исковерканных окружающей средой и людьми. И тут же отрицаете существование взрослого человека, толкнувшего их на зверское убийство. Тем самым вы как бы признаете, что они по собственной инициативе, ради удовольствия подвергли изощренной пытке и убили человека. Не кажется ли вам, что это противоречие?

А Фиона ничего не могла поделать со своей обидой и разочарованием. День Гая Фокса был для обитателей Монтегью-стрит большим событием. Все дети делали собственные чучела Фокса, все соседи собирались на костер и пускали ракеты. В это время влюбленных официально объявляли женихом и невестой, и Фиона надеялась во всеуслышание сообщить, что они с Джо обручились. Ей хотелось немного повеселиться, но теперь эта мечта рассеялась как дым.

Альберта Романи покачала головой.

— Милли там будет?

– Нет. Я сказала, что они не безнадежны и поддаются исправлению, но если никто о них не позаботится, не поддержит, то они и впредь станут совершать подобные зверства, причем без посторонней помощи.

— Думаю, да. Прием устраивают в их доме.

– Значит, вы отрицаете, что была наводка? По-вашему, никто из взрослых не мог спровоцировать их на преступление?

Фиона немного помолчала, а потом спросила:

Ее недавний энтузиазм угас. Теперь она выглядела бесконечно усталой.

— Ты за ней ухаживаешь?

– Нет, полностью я отрицать этого не могу. Мне неизвестна вся их личная жизнь и все знакомства, но мне кажется маловероятным, что у них был руководитель, э-э... провокатор. Какой смысл кому-то организовывать такое страшное убийство бедной, ни в чем не повинной учительницы? Вы просто не отдаете себе отчета в том, что этим мальчикам, уже перенесшим столько моральных и физических травм, довольно глотка крепкого ликера, чтобы распоясаться хуже диких зверей.

— Что?

— Ты влюбился в нее?

– Мне очень жаль, синьора, – все более раздражаясь, сказал Дука, – но я не могу с вами согласиться. Я много думал об этой пресловутой бутылке ликера. Прошу вас, не открещивайтесь от фактов. В бутылке три четверти литра анисового ликера, а ребят было одиннадцать, как бы ни был крепок ликер, одна бутылка на одиннадцать человек – это слишком мало для таких головорезов, уже пристрастившихся к выпивке. Отсюда я делаю заключение, что в ликер было подмешано еще что-то, какой-то галлюциноген, возбудитель, словом, наркотик. К сожалению, мы не можем этого с точностью утверждать: бутылка была пуста, а эксперты мало что могут сказать на основании пустой бутылки. К тому же я сразу не сообразил взять у них анализ мочи, а теперь это уже бесполезно – время упущено. Но вы, как я понимаю, со мной не согласны?

— Нет! Черт побери, Фиона, ты опять за свое?

– Ни в коей мере. Неужели вы не понимаете, что в этом возрасте и ликера не надо, чтобы озвереть. Вы когда-нибудь видели, как ребятишки играют в войну? Я видела. Это страшно, уверяю вас. И никакого ликера, никаких наркотиков им было не нужно.

— Извини, я ошиблась, — язвительно ответила девушка. — Ты любишь не Милли, а Томми, верно? Должно быть, так. Все время проводишь с ним.

Ливия заметила, что лицо Дуки перекосилось от гнева. Чтобы успокоить, она легонько коснулась коленом его ноги, но Дуку было уже не остановить.

Джо вспыхнул.

– Вы мне лжете! – Он словно выплюнул эту фразу инспекторше в лицо.

— Фиона, чего ты от меня хочешь? — воскликнул он. — Хочешь, чтобы я уволился? — Он продолжил, не дав ей ответить: — Я думал об этом, потому что хотел быть с тобой. Но не уволился, поскольку это пошло бы нам во вред. Я хочу получить повышение и заработать побольше. Тогда мы откроем магазин, и я смогу позаботиться о тебе.

Альберта Романи по своему обыкновению пожала плечами.

— Я не прошу заботиться обо мне! — крикнула в ответ Фиона. — Просто хочу чаще тебя видеть! — У нее задрожали губы. Но плакать Фиона не собиралась; ею владел гнев. — Думаешь, мне было легко после смерти папы? Если бы ты хоть изредка появлялся здесь. Только для того, чтобы поговорить…

– Полиция всегда считает, что ее хотят обмануть.

— Фи, ты знаешь, что я не мог. Так будет не всегда. Потерпи еще немного. Я чувствую себя ужасно, но ничего поделать не могу. Невозможно быть в двух местах одновременно. Пожалуйста, не заставляй меня испытывать чувство вины.

– В данном случае она не ошибается: вы действительно говорите неправду. – Дука понизил голос, пытаясь хоть немного его смягчить. – То есть нет, вы не лжете, вы что-то недоговариваете, я же чувствую. Я вижу вас впервые в жизни, но чувствую: вы – честнейший человек и сами мучитесь тем, что умалчиваете о чем-то. Прошу вас, синьора, скажите все, ведь тут важна любая мелочь. Я, например, выяснил, что некая женщина-врач снабжала одного из парней наркотиками. Вы слишком хорошо изучили этих ребят, чтобы знать, кто из них балуется наркотиками и где он мог их добывать. Вы же мне сами сказали, что знаете их лучше, чем родители.

Фиона хотела ответить, но прикусила язык. Чувство вины. Она заставляет Джо испытывать чувство вины… У нее похолодело в животе и затошнило от стыда. Она закрыла глаза и представила себе Джо рядом с Гарри и Милли. Они гуляют, смеются, непринужденно болтают о Томми, шутят, рассматривают ярко освещенные витрины, заходят в магазины и пьют там чай. Зачем Джо возвращаться сюда, в унылый Уайтчепл, если он может быть с ними? Зачем Джо выслушивать ее жалобы, если он может слышать смех Милли? С Милли ей не тягаться; Фиона выглядит нищенкой и оборванкой. Старая шаль, огрубевшие руки. «Все сравнения не в мою пользу, — с ужасом думала девушка. Я даже не в состоянии положить шесть пенсов в банку из-под какао». Теперь все стало ясно: у Джо появилась новая жизнь, он встречается с интересными людьми и занимается интересной работой. Двигается вперед и не хочет, чтобы ему мешали. Она стала для него обузой. Он так не сказал, но этого и не требуется. Вот и ладно. Она слишком горда, чтобы быть кому-то обузой… Фиона несколько раз моргнула, а потом встала.

Молчание. От этого молчания до предела сгустилась атмосфера в комнате. Инспектор по делам несовершеннолетних Альберта Романи как-то странно улыбнулась, глядя на Дуку; глаза у нее были мутноватые, как у всех печеночников, а теперь их еще затуманили слезы, но улыбка не сползала с лица и в голосе не чувствовалось дрожи.

— Ты куда?

– Не думала, что бывают такие полицейские. Может, вы и не полицейский вовсе, слишком уж видите все насквозь. Я угадала, вы не настоящий полицейский?

— Домой.

Дука не ответил. Она немного помолчала, смахнула пальцами пелену слез и повторила уже без вопросительной интонации:

— Продолжаешь злиться?

– Я угадала?

— Нет, все в порядке, — спокойно сказала она, не желая давать воли гневу и повышать голос. Милли наверняка этого не делает. — Тебе пора возвращаться к Питерсону. А мне — домой. Сегодня у реки холодновато.

Дука с трудом выговорил:

Джо тоже встал:

– Когда-то я был врачом.

— Я провожу.

– Так я и знала. – На лице ее застыла маска подавленного страдания. – Врачи все чувствуют и видят насквозь, должно быть, вы были хорошим врачом.

— Спасибо, не надо.

Ливия отвернулась, чтобы скрыть, как глубоко она растрогана словами этой женщины. Ее так и подмывало подтвердить: да, он был хорошим врачом.

— Не говори ерунды. Путь неблизкий. Если ты действительно хочешь домой, тогда пошли.

Фиона повернулась к нему:

– Я не спрашиваю, почему вы оставили свою профессию, – устало продолжала инспекторша. – Наверное, на то были причины. К тому же я вряд ли имею право допрашивать полицейского, у меня сестра – гинеколог, и я, слава Богу, врачей повидала. Сама когда-то в молодости мечтала поступить на медицинский факультет, но отец сказал, что в Италии диплом женщине ни к чему – все равно выскочит замуж, пойдут дети и будет дома сидеть. Знаете, мой отец был человек необразованный, в молодости работал сапожником, потом открыл обувной магазин, дела пошли успешно, и он даже набрал денег, чтобы выучить сестру Эрнесту, а меня учить не захотел. «Так и быть, – говорит, – дам тебе денег на один год. Сдашь все экзамены – внесу за следующий, но если хоть один предмет провалишь – все, будешь сидеть дома, на кухне». И конечно, хоть я занималась как проклятая, но два экзамена все же завалила, пришлось довольствоваться дипломом педагогического училища. Много лет преподавала, потом окончила курсы инспекторов, даже в Германии на стажировке была. Две недели провела в исправительной колонии в Западном Берлине – это невероятно! Там были дети самых закоренелых преступников. У одного мать, чтобы освободиться от сутенера, заживо сожгла его, облив постель бензином. Никто из тех ребят не совершал ни краж, ни других преступлений, они были вполне социально здоровы, но психологически сам факт, что они являются детьми убийц, бандитов, извращенцев, насильников, шантажистов, – сам факт мог привести к личностным отклонениям. Вы не поверите, там не было даже отдаленного сходства с исправительным учреждением. Комфортабельная гостиница, окруженная огромным садом. В каждой комнате по три человека, на каждом этаже староста, выбранный из тех, у кого родители были самые отпетые, то есть из детей наиболее близких к падению...

— Нет, я сказала! Оставь меня в покое! Езжай в свой чертов Ковент-Гарден! Я не хочу слышать, что у меня грубые руки, что нужно потерпеть и что ты проведешь День Гая Фокса с Милли Питерсон!

Дука и Ливия слушали не просто терпеливо, а усердно. Ремесло ищейки, как и охотника, требует двух качеств: терпения и усердия. Если кто-то разговорился – выслушайте его до конца, в море слов вы наверняка выловите жемчужину истины, – вот они и ждали, когда же она сверкнет, эта жемчужина.

— Я проведу его не с Милли! Просто пойду на прием! Какая вожжа попала тебе под хвост? Что ни делаю, все не так! — сердито воскликнул Джо. — Сама говоришь, что хочешь чаще видеть меня, но когда я приезжаю, ты торопишься домой. Почему ты такая злая?

— Без всякой причины. Просто так. Я потеряла отца, потеряла дом, а теперь теряю своего парня. Лучше некуда!

— Фиона, мне действительно очень жаль, что так вышло. Но меня ты не теряешь. Я стараюсь ради нашей общей пользы. Какого черта? Чего ты от меня хочешь?

– Разумеется, колония делилась на две половины – мужскую и женскую, но это распространялось только на ночные часы, а весь день – на уроках, в столовой, во время игр – мальчики и девочки проводили вместе. Вы себе не представляете, как все продуманно, организованно. Ребята от восьми до восемнадцати, но никаких возрастных различий – ни в играх, ни в занятиях, наоборот, старшие следят за младшими, направляют их, помогают, если нужно. Кроме курса обучения и психологической адаптации, важными составными частями программы были обучение ремеслу и игры... Нет, это трудно себе вообразить, я как инспектор много учреждений повидала, но там был просто рай. Двенадцатилетняя девочка, уже опытная медсестра, под присмотром врача делала уколы своей шестнадцатилетней подруге. А ее отец был садист, осужденный за зверское убийство женщины и несколько раз пытавшийся изнасиловать свою дочь еще в возрасте шести лет! А игры?.. Я сначала даже не поверила. Директриса – там всем заправляла женщина, и у нее было трое заместителей мужчин, – так вот, директриса мне объяснила: «Насилие – такая же человеческая потребность, как любовь, еда, сон. Человеческие существа по своей природе очень агрессивны, не бывает людей мягких по натуре, это либо заблуждение, либо речь идет о ненормальных существах, у которых насилие, загнанное вглубь, вызывает личностные и психические отклонения. И единственно верный путь – направить это насилие, эту агрессивность на общественно полезные цели. Для этого мы устраиваем в большом дворе игры с применением насилия. Пойдемте, я вам покажу». И она повела меня с собой. Каждый четверг в большой двор привозили две-три старые машины, или полуразрушенную мебель, или еще что-нибудь, что надо было сломать, девочки и мальчики делились на команды – по возрасту, и каждому давали в руки длинный топор или железный молоток. Они должны были сокрушить всю эту рухлядь: машины, стулья, шкафы, – и не просто сокрушить вслепую, а расчленить их на отдельные детали, отделить резину от дерева, сталь от бронзы, ткань от стекла. Вы бы видели, доктор! – Назвав его доктором, она улыбнулась печально и по-доброму. – Двадцать мальчиков и девочек, вооруженных топорами и молотками, чуть ли не больше их самих, по сигналу – у немцев ведь все по сигналу – начинали крошить этот старый хлам, с одной стороны, давая выход своей агрессивности, а с другой стороны – делая это по-умному, с пользой, и команда, первой разобравшая старый автомобиль по частям, получала специальный приз. На первый взгляд кажется странным, но это была нужная работа, кладбища автомашин специально обращались к ребятам и, получив сделанную на совесть работу, какую ни один автомат не сделал бы, платили детям, так что те привыкли давать разрядку своим агрессивным инстинктам, одновременно приобретая полезные навыки, да еще получая за это вознаграждение. А беседы с психологом!.. Каждый ребенок знал, кто его мать и отец и какие преступления они совершили, и психолог объяснял им, что толкнуло их родителей на эти преступления и почему они не должны повторять тех же ошибок, но не должны и ненавидеть, презирать своих родителей. Это было совершенство, доктор, чисто немецкое совершенство, я убеждена, что никто из тех мальчиков и девочек, хотя они и были детьми преступников, не последовал примеру своих родителей. Их полностью перевоспитали для жизни в обществе подобно другим нормальным людям. Со мной поехала сестра, и мы обе были потрясены тем, что увидели, ведь это все равно что увидеть искривленный ствол дерева, который благодаря соответствующему уходу выправляется и вырастает прямым и стройным. Моя сестра Эрнеста, хотя она по профессии гинеколог, так вдохновилась всем этим, что обратилась к директрисе с просьбой принять ее в штат.

— Хочу, чтобы ты стал прежним Джо, — ответила Фиона, стремительно поднялась по лестнице и исчезла. Девушка бежала по Хай-стрит мимо пристаней и складов по направлению к Гравел-лейн и Уайтчеплу. Она больше ничего не понимала. Все потеряло смысл. Джо сказал, что старается ради их общей пользы. Ради того, чтобы они могли открыть магазин. Его слова должны были ее утешить, но этого не случилось.

Жемчужина что-то все не сверкает, думал Дука, столько слов, а ни одно ему не годится, и тем не менее их все надо выслушать.

Если Джо действительно хочет скорее открыть магазин, то почему так стремится к повышению по службе? Разве не он сам сказал, что у них уже восемнадцать фунтов и шесть пенсов? Иными словами, до желанных двадцати пяти фунтов не хватает еще семи. Джо вовсе не нужно становиться главным закупщиком, для этого достаточно жалованья за несколько месяцев. Потом он сможет уйти, и они откроют свой магазин. Что он делает? Зачем ему эта работа?

– ...И ей сказали, да, конечно, большое спасибо, нам очень нужна помощь, – продолжала свой рассказ инспектор по делам несовершеннолетних Альберта Романи. – Велели заполнить три или четыре анкеты – немцы же такие дотошные, – взяли кучу всяких анализов, и все результаты были положительны: ja, ja, ja.

Добравшись до Гравел-лейн, Фиона побежала еще быстрее. Девушка тяжело дышала, ноги налились свинцом, но она продолжала бежать, чтобы не слышать звучавший в мозгу голос, отвечавший на ее вопросы: «Затем, что магазин ему больше не нужен. И ты не нужна тоже».

А потом подвергли ее психосексуальному тесту, но тут уже ответы были: nein, nein, nein.



– Почему? – спросил Дука. (Может, его терпение наконец будет вознаграждено?)

На глазах у разгоряченных зрителей Чарли Финнеган снял рубашку и повесил ее на спинку стула. Потом завел локти за спину, расправил плечи и выпятил грудь. Люди жадно разглядывали его напрягшиеся мускулы, обращая внимание на сильные предплечья и мощные кулаки. Толпа одобрительно загудела. Ставки увеличились, монеты переходили из рук в руки.

Альберта Романи провела рукой по лицу и не сразу отняла ее.

Чарли бесстрастно осмотрел помещение. В «Тадж-Махале» он выступал впервые. Этот старый концертный зал переделали в спортивный совсем недавно. Его владелец, Денни Куинн, перестроил здание, убрал сцену и ряды стульев, но сохранил красивые люстры, бра и цветастые обои. В результате возникло большое, хорошо освещенное пространство, идеально подходящее для собачьих, петушиных и кулачных боев.

– Потому что моя сестра – лесбиянка. – Она взглянула на него без улыбки: кровь внезапно прилила к ее желтушному лицу, и женщина тут же опустила глаза. – Естественно, они не могли доверить воспитание таких трудных подростков человеку с сексуальными отклонениями. – Она снова подняла на них глаза. – Знаю, вы мне не поверите, но я до того момента не знала об этой особенности моей сестры.

Публика тоже понравилась ему. В основном это были рабочие, но попадались и джентльмены. Он заметил в толпе Томаса Шихана по кличке Котелок. Этот человек, никогда не снимавший черной шляпы, был самым знаменитым бандитом Восточного Лондона. У него имелась доля во всех местных публичных домах и игорных притонах. Владельцы пристаней платили ему за «защиту», трактирщики — за охрану витрин. А дураки, отказывавшиеся отрезать Котелку кусок пирога, вскоре плыли по Темзе лицом вниз.

Первой мыслью Дуки было: должно быть, она пьет. Второй: какое мне дело до ее сестры? И все же он продолжал слушать.

Присутствие Шихана было свидетельством того, что здесь идет крупная игра. На второстепенные бои этот человек время не тратил. Чарли был доволен: выходило, что им интересуются. Он знал, что парни, понравившиеся Куинну и выступавшие в «Тадж-Махале» постоянно, получали не только призовые, но и часть вечерней выручки. Однако сегодня он дрался бесплатно: прежде чем взять к себе нового парня, Куинн устраивал ему проверку. Чарли решил произвести на него впечатление.

Когда ударили в колокол, Чарли и его противник вышли на середину зала и протянули руки судье. Тот повернул их ладонями вверх, убедился, что там ничего не зажато, а потом жестом отправил каждого в свой угол — противоположные концы круга, образованного зрителями.

– Это было три года назад, – сказала Альберта Романи. – Три года назад я наконец поняла, почему моя сестра не выходит замуж. Я тоже не вышла замуж, но причина тому написана у меня на лице, а она хорошенькая, очень хорошенькая, и я никак не могла понять, почему она избегает мужчин, и только там, в Германии, поняла. Мне это объяснили по-немецки, очень вежливо, но ясно: врожденная моносексуальность, сказали они, это никакой не криминал, но для воспитания трудных подростков такие люди не годятся.

Дука понимающе кивнул.

Чарли обвел взглядом соперника. Парень был знакомый — Сид Мэлоун из той же пивоварни, в которой работал Чарли. Он жил в Лэмбете, на другом берегу реки. Сид не был лондонцем. По словам их мастера Билли Хьюсона, после смерти матери он приехал в город из деревни. У Сида не имелось ни родных, ни друзей. Он был задирой и вечно лез в драку, но раньше Чарли с ним не сталкивался. Пока несколько месяцев назад Сид не решил приударить за Фионой. Пригласил ее в пивную, а когда Фиона отказалась, попытался затащить ее в переулок. Она сломала ему нос одним ударом; не сильным, но удачно направленным. Конечно, ей просто повезло, но Мэлоун затаил на нее зло. Он хотел восстановите свою гордость и не придумал лучшего способа, чем избить до полусмерти ее брата. Они с Чарли оказались одного рост и возраста. Волосы у Мэлоуна тоже были рыжие, но он был не так крепко сбит. Чарли думал, что одолеет его, однако Сид говорил, что каждый дерется лучше, если у него есть для этого повод.

Некоторым боксерам приходилось специально заводить себя. Им нужно было разозлиться. Поводом для этого могло послужить что угодно, даже насмешливые замечания зрителей. От Чарли требовалось только одно: возбудить в себе злобу. Он всегда выступал хорошо, но после смерти отца стал драться еще лучше.

– С той поры я нахожусь в постоянной тревоге за мою сестру. Мы живем порознь, но раз в неделю – две встречаемся, или я к ней хожу, или она мне звонит, и мы встречаемся в траттории, как две старые холостячки. А несколько месяцев назад она сама явилась ко мне, как-то под вечер, и я сразу догадалась: что-то с ней стряслось. С большим трудом я ее разговорила. Это очень грустная история, доктор, простите, если я не сумею рассказать ее толково, как требуется в полиции.

Драка помогала ему избавиться от гнева, чувства вины и безнадежности. Во время боя Чарли забывал о тревожной сестре и бледной усталой матери. Забывал о грустных глазах Сими, жаловавшегося на то, что старший брат вечно где-то бродит. Забывал про Нью-Йорк, в котором мечтал оказаться. В круге он забывал обо всем. Оставались только звуки ударов в челюсть, дым, пот и вспышки ослепительной боли.

Видно, правда все-таки выйдет наружу, решил Дука.

Судья вышел в центр круга и поднял руку. Воздух потрескивал от напряжения. Волоски на предплечьях Чарли встали дыбом. Толпа стала гуще и начала подначивать бойцов. Прозвонил колокол, и схватка началась. Сид напоминал марионетку. Оскорбленная гордость и гнев заставили его броситься на Чарли и нанести ему несколько размашистых ударов. Чарли перешел в защиту и легко отбил наскок Мэлоуна. Так было легче следить за противником, сберегать силы и решать, когда врезать этому ублюдку по первое число.

– Не важно, вы не смущайтесь, как получится, так и рассказывайте.

— Давай, трус! — прошипел Сид. — Ударь меня!

– Так вот, в клинику к моей сестре – это в том же районе, что и вечерняя школа, – объяснила Альберта Романи, выпрямившись на стуле и не сводя с него глаз, точно пытаясь справиться со своим смущением, – пришла двадцатилетняя девушка и сказала, что забеременела. «Если не поможете мне от него избавиться, я покончу с собой», – сказала она сестре. Эрнеста, разумеется, ее выгнала. Но девушка не оставляла ее в покое, приходила каждый день, плакала, показывала ей тюбики со снотворным. Она была в таком отчаянии, что сестра ей поверила: она действительно может покончить с собой. И то ли из-за этого, то ли из-за влечения... да-да, болезненного влечения к этой девушке, оьа ей помогла. В общем они подружились. – Она наконец не выдержала и опустила глаза. – Вместе с этой дружбой родилась и драма моей сестры.

Толпе бой не нравился; она ждала большей агрессивности. Люди шикали и качали головами, однако Чарли не обращал на них внимания. Можно было нанести противнику дюжину ударов, разбить ему губу, расквасить нос, но он хотел, чтобы бой запомнился публике надолго. Поэтому он сдерживался, дразнил толпу и растягивал процесс как искусный любовник, знающий, что неторопливость только усиливает наслаждение.

– Какая драма?

Но тут Сид неожиданно ударил Чарли в левый глаз. Кулак угодил прямо в глазницу и повредил кожу. Брызнувшая кровь заставила толпу зареветь от восторга. Чарли тряхнул головой, избавляясь от красного тумана. Слава богу, ссадина пришлась под глазом, и кровь его не ослепляла. Сид самоуверенно выпрямился. Чарли следил за его кулаками. Расстояние между ними увеличилось; этим можно было воспользоваться.

– У этой девушки есть брат, он начал шантажировать сестру. Ему нужны были деньги, и он грозился заявить на нее, мол, она сделала подпольный аборт, если она не даст ему денег. У сестры были сбережения, мало-помалу она все их отдала, а ему все было мало. К тому же он страдал язвой желудка и от этого пристрастился к опиуму... Словом, сестре пришлось добывать для него сильно концентрированные растворы лауданума, без которых он жить не мог. Вот почему, когда вы сказали, что вам известно про женщину-врача, которая снабжает наркотиками одного из этих ребят, я пыталась солгать. Сорокалетняя женщина-врач, поставлявшая парню наркотики, – моя сестра. Потом я поняла, что рано или поздно вы все равно докапаетесь до истины, и решила: уж лучше я сама вам все расскажу.

Сид нанес еще несколько безобидных ударов. Чарли позволил ему это сделать, но продолжал следить за соперником как ястреб. Когда Мэлоун бил правой, его левый кулак опускался ниже. Чарли держал кулаки ближе к лицу, уклонялся и берег дыхание. Нельзя было позволить Сиду снова попасть ему в глаз. Он глубоко дышал и продолжал следить за рисунком боя, которого придерживался Сид. Правой, правой, правой. После удара левый кулак опускается, а потом следует передышка. Еще одна серия. Правой, левой, правой. Повтор. Потом снова серия правой, опускание левой и передышка. Он ждал. Сид в очередной раз нанес удар правой, опустил левый кулак, и тут Чарли изо всех сил врезал ему прямо в висок.

Вот она, сверкающая жемчужина истины!

Сид рухнул на пол как мешок с картошкой, издал один-единственный стон, закрыл глаза и отключился. Воцарилась мертвая тишина. Досчитав до десяти, судья подбежал к Чарли, поднял его руку и провозгласил победителем. Толпа разразилась восторженными криками; кое-кто говорил, что еще не видел ничего подобного. Люди, которые всего несколько минут назад освистывали Чарли, теперь хвалили его за сдержанность и умение правильно выбрать время для решающего удара.

– Значит, парень, которого ваша сестра снабжала наркотиками, один из тех ребят, посещавших вечернюю школу?

– Да.

Сида подтащили к столу, и болельщики начали его откачивать. Чарли выплюнул кровь, скопившуюся во рту. Поклонники тут же принесли ему стул, пинту портера, чистые полотенца и воду. Он вытер лицо. Коренастый человек в жилетке без сюртука, представившийся доктором Уоллесом, личным хирургом Денни Куинна, открыл потертый черный саквояж и занялся глазом Чарли. Он промыл глаз сначала водой, а потом чистым виски, заставив Чарли поморщиться. Когда Уоллес достал иголку с ниткой, Чарли спросил, какого черта он собирается делать.

– Как его имя?

— Рана глубокая, — ответил Уоллес. — Если не наложить шов, она не зарастет целую вечность. И вскроется во время следующего боя.

Было очевидно, что ей нелегко назвать его имя: какой бы преступник он ни был, он был одним из ее мальчиков.

Чарли кивнул и напрягся, когда Уоллес проткнул кожу иголкой.

– Паолино, – выдавила она. – Паолино Бовато. Да, наверное, он самый отпетый, подумать только – шантажировать мою сестру! Но сейчас там, в тюрьме, он, наверное, очень мучается без опиума, вы врач, вы знаете, что такое токсикоз, они там должны понимать, что сразу организм не очистится, пока ему необходимо продолжать пить эти капли.

— Сиди тихо, малый. Мы сохраним твою красоту для дам. — Он сделал пять стежков и завязал нитку. — Ты славно угостил того парня. Давно не видел такого удара, хотя повидал их немало. Все, штопка закончена. Сейчас тебе принесут отбивную. Премия от мистера Куинна. — Уоллес посмотрел в сторону Сида, все еще навзничь лежавшего на столе. — Постараюсь разбудить эту спящую красавицу. Держи рану в чистоте.

Она беспокоилась о том, чтобы человек, шантажировавший ее сестру, продолжал получать свои наркотики.

Чарли поблагодарил доктора и жадно припал к пинте. Когда кружка опустела, ее сменила другая. А потом ему принесли целую тарелку свиных отбивных. Мальчик обрадовался: он уже несколько дней не ел ничего, кроме хлеба с маргарином. Какой-то мужчина протянул ему рубашку. Чарли надел ее, но застегивать не стал; ему было жарко. Подошли люди, получившие выигрыш, и стали его хвалить.

– А как зовут его сестру? – спросил Дука. – Где я могу ее найти?

— За время боя некоторые успели дважды поменять ставки. — Один из них потрепал парня по голове. — Но я ставил на тебя и получил целую кучу денег. Ты будешь чемпионом!

– Беатриче, – ответила она, потом выговорила после долгой паузы: – Она живет у моей сестры. – И продиктовала адрес: – Бульвар Брианца, два, Беатриче Бовато. Она работает медсестрой у Эрнесты, принимает пациентов и содержит в порядке ее квартиру... – Альберта Романи резко поднялась. – Но кого бы вы там ни искали, моя сестра ни в чем не виновата: она сама жертва.

Счастливый победитель дал Чарли два шиллинга. Финнеган сунул деньги в карман и улыбнулся. Бой прошел именно так, как он надеялся; на него обратили внимание. Он откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Возбуждение выдохлось, и он чувствовал усталость. Чарли втянул в себя затхлый воздух. «Тадж-Махал» ничем не отличался от других заведений того же сорта: здесь пахло потом, дымом, пролитым пивом, жирными отбивными и… духами. Духами? Изумленный Чарли открыл глаза.

Бульвар Брианца, 2. Уже на улице, когда Ливия садилась за руль, Дука сказал:

– Поехали на бульвар Брианца. – Но через некоторое время передумал и положил ей руку на плечо. – Нет, уже поздно. Поедем куда-нибудь пообедаем.

Рядом стояла хорошенькая белокожая блондинка. На ней были туго зашнурованный розовый корсет, белая нижняя юбка и больше ничего. Длинные волосы собраны в свободный узел, из которого выбилось несколько локонов. У девушки были теплые карие глаза, веснушки и очаровательная улыбка. Чарли не мог отвести взгляда от ее обнаженных рук и выдававшейся наружу веснушчатой груди. Столько женской кожи ему еще видеть не доводилось.

Почувствовав себя в непосредственной близости от истины он предпочел остановиться во избежание ошибки. Теперь ошибиться было проще простого.

— Мистер Куинн сказал, что вам может понадобиться компания, — улыбнулась девушка. — Меня зовут Люси.

Чарли потерял дар речи. Боже, какая красавица! Он начал сверлить взглядом ее корсет.

Часть четвертая

— Хотите, чтобы я ушла? — Девушка нахмурилась. — Я вам не понравилась?

Она была проститутка со стажем и могла разглядеть полицейского с тридцатиметровой высоты, а он был щуплый четырнадцатилетний сопляк, слишком безмозглый, чтоб жить на этом свете.

Тут он спохватился:

— Нет! Ни в коем случае. Садитесь, пожалуйста. Извините, я немного устал. Бокс — дело серьезное. — Внезапно до Чарли дошло, что он вовсе не устал. Ни чуточки.

1

— Я ничего не видела. Ден разрешает нам спускаться только после окончания боя. Говорит, что мы отвлекаем людей и мешаем делать ставки. Но мне сказали, что вы были великолепны!

Ливия привезла его в пиццерию в центре, она очень любила пиццу, а в этой пиццерии ее замечательно готовили, тут всегда было полно народу, и утром, и вечером, и в воскресенье, и в будни; в очаге весело полыхал огонь, а она, Ливия Гусаро, жевала очень медленно, словно бы с неохотой, не потому что была не голодна, а потому что, если у тебя истерзано все лицо, шрамы становятся заметнее, когда жуешь.

Значит, Люси — одна из девушек Дена… У Чарли язык прилип к гортани. Он не находил нужных слов, но что-то сказать было необходимо. Требовалось удержать эту красотку во что бы то ни стало. Пусть все видят, что она сидит с ним. Он начал рассказывать о поединке, о Сиде Мэлоуне и о том, как его сестра сломала Сиду нос. Люси засмеялась и не ушла. Наоборот, наклонилась ближе и позволила Чарли заглянуть в вырез ее корсета.

Кроме пиццы, они заказали баранину под соусом. У обоих разыгрался аппетит, и они добросовестно вылизали с тарелок темный ароматный соус да вдобавок уговорили бутыль белого вина, но в конце концов отметили, что все же не сумели отдать должное еде и питью, так как мысли их были не здесь.

Кто-то положил ладонь на его плечо, и Чарли поднял голову. Перед ним стоял жилистый мужчина в шикарном сюртуке. Куинн. Чарли хотел встать, но Ден жестом велел ему остаться на месте.

– Что ты думаешь о сестре этой инспекторши? – спросила Ливия, пока они ждали счет.

— Отличная работа, парень, — сказал он. — Не ожидал. Ставки были высокие. Мне понравилось. Я беру тебя. Подлечи глаз, а потом устроим следующий бой. Согласен?

– Не знаю, – ответил Дука. – Я ищу зачинщицу и найду ее. Надеюсь, по крайней мере. – Он улыбнулся ей.

— Да, сэр. Спасибо, мистер Куинн.

– Я не верю, что это она, – сказала Ливия.

— Я плачу щедро, — продолжил Куинн, пристально осматривая зал. — Призовые плюс доля от вечерней выручки. А теперь послушай меня. Ты хорошо дерешься. Тебя будут переманивать другие, но я хочу, чтобы ты принадлежал только мне. Если будешь держаться меня, не прогадаешь. — Он достал из кармана бумажник, вынул из него пятифунтовую банкноту и протянул Чарли. Юноша хотел поблагодарить его, но Куинн поднял руку. — Если ты не слишком устал, то можешь воспользоваться услугами красотки Люси. Она приготовит тебе горячую ванну. А если ты с ней поладишь, то сделает и кое-что еще. Правда, милая?

– Да ты ее в глаза не видела, откуда же такая уверенность?

Не успел побагровевший Чарли вымолвить слово, как Куинн устремился в толпу и подошел к девушке, которая стояла одна.

– Я чувствую, что она не могла организовать подобное убийство.

— Найди себе мужчину и иди наверх! — услышал Чарли его голос. — Тут тебе не церковь!

– В суд надо представить виновника и доказательства его вины, а не наши ощущения.

Люси обняла Чарли и притянула к себе. У него заколотилось сердце.

– Тогда поехали к ней и убедимся, – с жаром сказала Ливия.

— Похоже, ты действительно нужен ему. Не так уж часто Денни Куинн расстается с пятеркой.

– Не сейчас, – охладил Дука ее пыл. – На сегодня хватит. Поедем домой, проведаем Лоренцу. – У него сердце разрывалось от мысли, что Лоренца все время сидит дома одна. – Накупим всяких овощей, я их сам почищу, и вы мне сварите суп. Чертовски люблю овощной суп, и Лоренца любит. А про дело до завтрашнего утра больше ни слова. Иначе во... – Он поднес ей к носу кулак.

Чарли не верил своему счастью. Сегодня он хотел только одного: чтобы Куинн взял его к себе. А получил пять фунтов, два шиллинга, обещание заплатить еще больше.

Остаток дня они провели почти так, как ему хотелось. Накупили целый мешок овощей, приехали на площадь Леонардо да Винчи, выгрузили провизию, принесли в дом; Лоренца очень им обрадовалась.

И Люси. У него есть Люси. Они поднимутся наверх, он снимет с девушки корсет и сможет посмотреть на нее. Сможет ее поцеловать. Сможет снять с нее нижнюю юбку, лечь рядом и… и так далее.

– А у нас синьор Карруа, – сообщила она. – Он подхватил грипп и пришел меня заражать.

Чарли нервничал. Хотя парни с Монтегью-стрит хвастались, что спали с женщинами за четыре пенни, его опыт ограничивался общением с подругой сестры Бриджет, с которой он целовался и тискал ее маленькие груди. Мальчик осушил пинту. Это была третья. Еще кружки четыре, и тогда он, возможно, будет готов к тому, что ему предстоит.

– Привет, – сказал Карруа, выходя в прихожую.

Дука тоже сказал «привет» и потащил мешок с овощами на кухню.

— Пойдем, — прошептала Люси и взяла его за руку. Они поднялись по лестнице в узкий коридор с дверьми по бокам. У одной двери Люси остановилась, обняла Чарли, поцеловала, провела ладонями по спине, сжала ягодицы и начала мять их как тесто.

– Знаешь, у меня идея, – заявил Карруа. – Давай бросим все к чертовой матери и пойдем овощами торговать. – Войдя на кухню вслед за Дукой, он понизил голос, так чтобы Лоренца не слышала: – Я попросил трехнедельный отпуск, поеду на Сардинию, в свою деревню, можно, я Лоренцу с собой возьму?

— Сделать тебе ванну сейчас или потом? — шепнула она и потянулась к его ширинке.

– Зачем? – спросил Дука, хотя и так нетрудно было понять.

— Какую ванну? — хрипло спросил Чарли, стараясь думать о Денни Куинне, пятифунтовой бумажке, лежавшей в кармане, и о чем угодно, только не о том, что делали с ним ее руки. Иначе он просто не дошел бы до кровати. Когда Люси остановилась и начала выуживать из корсета ключ, он перевел дух. Девушка хихикнула, открыла дверь и провела его в комнату. После чего Чарли Финнеган, барахтавшийся на пухлой перине в объятиях нежных веснушчатых ручек, открыл для себя новый способ забывать обо всем на свете.

– Ну, пускай развеется немного на новом месте, а то она здесь все одна и одна, ты же вечно мотаешься, это нехорошо.

Что верно, то верно.

Глава четырнадцатая

– Спасибо, – отозвался Дука.

После завтрака, состоявшего из тоста и чая, Фиона, лицо которой светилось от счастья, в пятый раз перечитала письмо Джо.

– Я с ней уже говорил, – добавил Карруа. – Она сказала, если ты разрешишь.


«Дорогая Фиона!
Посылаю тебе два шиллинга. Приезжай в воскресенье утром в Ковент-Гарден. Сядешь на омнибус номер четыре на Коммершл-стрит, где мы садились в тот день, когда я возил тебя к себе. Сойдешь на Расселл-стрит; там я буду тебя ждать. У меня будет только полдня — в час мне придется отправиться с Томми на остров Джерси. Но если ты приедешь к девяти, мы проведем вместе все утро. Прости за тот день и Гая Фокса. Я знаю, что сейчас у тебя трудные времена. Скучаю по тебе и надеюсь, что все будет хорошо.
С любовью, Джо».


Дука разрешил. Потом вызвал Лоренцу в свой кабинет, усадил на маленький диванчик, легонько дернул за волосы, собранные в конский хвост, вспомнив, что в детстве делал это совсем даже не легонько.

– Карруа едет на Сардинию и хочет взять тебя с собой. Поезжай, Лоренца, тебе это пойдет на пользу.

Письмо пришло вчера днем. Точнее, это была посылка: маленькая коробочка в бурой бумаге, где лежали письмо и два шиллинга, завернутые в обрывки газеты по отдельности, чтобы они не гремели и не вводили в соблазн почтальона.

Но сестра замотала головой.

Фиона чуть не сошла с ума от радости. Шесть дней, прошедших после их ужасной ссоры, о Джо не было ни слуху ни духу, и ей представлялось самое худшее. Он разлюбил ее. Не хочет открывать с ней магазин. Проводит время с Милли. Эти мысли не давали ей покоя днем и мешали спать по ночам. Она смотрела в потолок, одинокая, несчастная и изнывающая от сердечной боли. Зачем она его прогнала? Зачем затеяла ссору, не проведя с ним и часа? Во всем была виновата она сама; Джо только рассказывал ей о своей работе. Она снова дала волю ревности. Фионе хотелось попросить прощения, но поехать к Джо она не могла. Не могла даже написать, потому что не было денег на бумагу. Но он написал сам, и в ней снова проснулась надежда. Она увидит его. Они поговорят, и все наладится. Господи, как ей нужна его любовь!

– Нет, я не хочу ехать, Дука, я хочу остаться здесь.

– Зря. Тебе надо развеяться, уехать отсюда.

Джо был прав: времена у нее действительно были трудные. Точнее, ужасные. Неприятности сыпались на Фиону каждый день: Сими требовались перчатки и свитер, а Чарли — куртка. Из-за наступивших холодов возросли расходы на уголь. Маленькая мастерская, в которой работала мать, закрылась. В поисках приработка Фиона обошла все соседние пивные, магазины и харчевни, но ее так никуда и не взяли.

– Нет, Дука, – твердо ответила она.

А хуже всего оказалось то, что маленькая Эйлин заразилась от матери кашлем. Однажды вечером девочка начала кашлять кровью и едва не задохнулась. Малышку понесли к доктору. Тот сказал, что не может поставить точный диагноз. Он пропишет лекарство, а родные будут следить, поможет оно или нет. Фиона видела в этом надежду, но мать почему-то молчала. Когда они вернулись домой, Кейт села у камина и заплакала. Слезы матери напугали Фиону сильнее, чем кашель малышки. Она спросила, в чем дело.

Он понял, что настаивать бесполезно.

— Это я виновата. Заразила Эйлин кашлем, а кашель перешел в чахотку. Доктор этого не сказал, но я знаю.

– Ладно. Поступай как знаешь.

— Нет, мама, это не так! — возразила Фиона с таким жаром, словно ее слова могли прогнать страшную болезнь. — Доктор сказал, что, скорее всего, у нее просто воспалилось горло. Велел проследить за действием лекарства и прийти через неделю. Так он и сказал, а этот человек разбирается в болезнях лучше, чем ты.

Карруа жутко обиделся, когда Лоренца отвергла его приглашение.

– Черт бы вас подрал, всех Ламберти, и мужчин, и женщин. Все вы, что ты, что твоя сестра, что ваш отец, одним миром мазаны! Терпеть вас не могу и сам не понимаю, чего я к вам так прилип! Ну что ей здесь делать, одной в четырех стенах, твоей принцессе, нет чтоб поехать на Сардинию, погреться на солнышке!

Мать вытерла глаза и кивнула, но было видно, что слова дочери ее не убедили. С тех пор Кейт следила за Эйлин во все глаза, мало спала, стала рассеянной и впала в депрессию. Не считая потери веса. Впрочем, худели они все: на еду денег не хватало. Несколько дней семья питалась только хлебом и чаем, пока Чарли не пришел домой с подбитым глазом и бумажкой в пять фунтов. Сказал, что подработал. Счет от врача, лекарство для Эйлин, возврат трехнедельного долга за жилье и поход на рынок съели большую часть свалившегося на них богатства, но сегодня случилось что-то действительно хорошее. Пришло письмо от Джо, с которым они увидятся всего через несколько часов. Если она будет уверена в его любви и преданности их общей мечте, то справится со всеми трудностями, которые выпадут на ее долю.

Когда Фиона накинула на плечи шаль и стала вспоминать, сколько времени идет до Ковент-Гардена омнибус номер четыре, в окно заглянул какой-то мальчик и постучал в стекло.

Но ближе к вечеру, когда отведал овощного супа, отошел, обмяк, и они хорошо посидели вчетвером на кухне в мирной семейной обстановке; работал телевизор, передавали бесконечные политические дискуссии о переустройстве общества, о забастовках, тиражи футбольной лотереи, телевикторины. О таком вечере Дука давно мечтал, на душе у него стало так тепло и спокойно, что он даже поглаживал под столом руку Ливии; сколько он себя помнил, подобное случалось с ним второй раз в жизни – первый случай был еще в студенческие годы, во время карнавала. Все шло именно так, как ему хотелось, – до тех пор, пока не зазвонил телефон. Было около девяти, они как раз собирались посмотреть по телевизору какой-то вестерн. Лоренца взяла трубку, потом заглянула в дверь и сказала, что звонят из квестуры синьору Карруа.

— Здесь живут Финнеганы? — крикнул он.

– Извините. – Карруа прошел к телефону.

— Да. Кто ты?

Им не было слышно, о чем он говорил; минуты две спустя он вернулся, сел перед своей чашкой кофе, вобрал голову в плечи, скривил губы, понюхал кофе, отхлебнул и наконец произнес:

— Меня послал мистер Джексон из «Быка». Велел передать Фионе Финнеган, что хочет видеть ее насчет работы. Сказал, что если она не передумала, то пусть приходит немедленно.

– Есть новости для тебя, ведь ты так печешься об этих парнях. Но мне бы не хотелось портить вечер.

— Что… прямо сию минуту?

– Что? – резко спросил Дука.

— Так он сказал. — Мальчик не сводил глаз с лежавшей на столе буханки.

– Один из них покончил с собой в Беккарии, – сказал Карруа. – Выбрался на крышу и спрыгнул вниз. Они позвонили Маскаранти.

Фиона отрезала кусок хлеба, намазала его маргарином и протянула мальчику. Он с жадностью съел угощение и пошел искать другое грошовое поручение.

– Кто? – спросил Дука.

— Пока, ма. — Она наклонилась к кровати и поцеловала мать. Та не спала. Просто лежала с закрытыми глазами.

– Фьорелло Грасси. Смерть, естественно, мгновенная.

— Пока, милая.

Фьорелло Грасси, извращенец, который наверняка бы заговорил, если бы не боялся стать «доносчиком».

Фиона вздохнула. Раньше мать засыпала бы ее вопросами о новой работе — особенно о работе в пивной. Но теперь ей ни до чего не было дела. Ее не интересовал ни подбитый глаз Чарли, ни то, что в лексиконе Сими появились слова «проклятый» и «ублюдок». «Нужно уезжать отсюда, — подумала Фиона. — В Адамс-Корте живут одни горемыки. Это заразно».

– Они уверены, что это самоубийство?

Девушка закрыла за собой дверь, скрестила пальцы на счастье и побежала в сторону «Быка». Если она поторопится, то успеет поговорить с мистером Джексоном и к девяти доехать до Ковент-Гардена. Несколько дней назад у него не было ничего подходящего. Наверное, кто-то ушел. «Не мог выбрать другого времени! — думала она. — Именно сегодня!» Но делать было нечего. Джо поймет, если она немного опоздает. Дополнительная работа позволит ей положить в карман несколько лишних шиллингов, купить что-нибудь к чаю и бутылочку тоника для матери. Может быть, она получит работу. Может быть, ей повезет дважды подряд. Неужели она не заслужила немного счастья?

Карруа пожал плечами.

Девушка постучала в дверь, и через несколько секунд ей открыл коренастый краснолицый мужчина с усами как у моржа.

Дука поднялся.

— Быстро ты, — сказал Ральф Джексон. — Я отправил к тебе мальчишку всего десять минут назад.

– Поеду посмотрю.

— Да, сэр. — Фиона улыбнулась, стараясь произвести на него хорошее впечатление. — Я не хотела заставлять вас ждать. — На самом деле она не хотела заставлять ждать Джо, но мистер Джексон этого не знал.

Карруа отхлебнул еще кофе и тоже встал.

— Хорошо. Это мне нравится. Значит, готова? — спросил он. — Предупреждаю, работа нелегкая и не слишком приятная. Пока отмоешь здешнюю грязь, сама испачкаешься по уши.

– Уж эти мне молодые да любознательные! Вместе поедем.

— Ничего, мистер Джексон, я справлюсь. Останетесь довольны. — «Буду протирать окна, пока они не засияют. И драить пол до блеска, — думала она. — Мыть стаканы, полировать стойку и целовать твою волосатую задницу. Только дай мне работу, дьявол тебя побери!»

– Останься с Лоренцей, – сказал Дука Ливии.

— Три вечера в неделю плюс субботний вечер и воскресное утро. Буду платить два с половиной пенса за час. Плюс кормежка, а по окончании работы — пинта того напитка, который тебе нравится.

– Хорошо. – Она протянула ему ключи от машины.

— Да, сэр.

Дука поехал на площадь Филанджери и остановился перед зданием Института перевоспитания трудных подростков имени Чезаре Беккариа. Все уже произошло; Фьорелло Грасси бросился с крыши и упал прямо перед входом, возле которого был припаркован «Фиат-600», за рулем которого сидела пожилая дама, которая закричала и потеряла сознание. Прибыла полиция, зафиксировала происшествие, сделала снимки; приехал прокурор, распорядился, чтобы труп убрали. Поливальная машина из муниципалитета тщательно смыла все следы, но зеваки не расходились – все судачили о том, как с крыши Беккарии сорвался (а может, бросился, а может, столкнули) парень шестнадцати (по другим версиям – тринадцати и восемнадцати) лет. Одни отходили, другие подходили, глазели, слушали, толковали, и, таким образом, создавалась текучая толпа – необходимый атрибут всякого происшествия, нечувствительный к холоду, влажности и скудному освещению площади.

Мистер Джексон пожевал губу, осмотрел ее как ломовую лошадь и кивнул.

— Раз так, ладно. Ведро и щетка за дверью. Стойку тоже надо вытереть, но сначала убрать грязные стаканы.

Дука вышел из машины, взвинченный, как всегда, когда садился за руль, посмотрел на шушукающихся зевак, на место, где приземлился шестнадцатилетний самоубийца, и в крайнем раздражении, бок о бок с Карруа, вошел в здание.

Фиона часто заморгала.

— Как, прямо сейчас?

Директор, на редкость приятный человек, с умным и волевым взглядом, поведал Карруа и Дуке, что ребят вели на ужин, как вдруг один из надзирателей заметил, что Фьорелло Грасси вышел из строя и, вместо того чтобы идти в столовую, быстро удаляется по коридору. Надзиратель его окликнул, но тот бросился бегом к лестнице черного хода и поднялся наверх, тогда как надзиратель, потеряв его из вида, сперва спустился вниз. Он вскоре понял свою ошибку, однако Фьорелло Грасси тем временем успел перелезть через решетку ограждения и стать на козырек крыши. Когда охранник появился в чердачном окне, Фьорелло крикнул: «Не подходи, а то спрыгну!»

— Да, конечно. А в чем дело? Я же сказал про воскресное утро, а сегодня как раз воскресенье.

– И что охранник? – спросил Дука.

Она не сможет увидеться с Джо. Он будет ее ждать. Он прислал ей деньги на билет. Они собирались поговорить и помириться. Ей представилось, как Джо стоит на остановке, смотрит в окна очередного омнибуса, ищет ее среди пассажиров, но не находит. Потом машет рукой и идет домой.

– Попытался его уговорить, но парень, видно, не слушал: секунд двадцать раскачивался на краю, потом кинулся вниз головой.

— Просто… я собиралась… я не думала, что придется приступить к работе сразу… — пробормотала Фиона.

Скорее всего, действительно самоубийство. Вряд ли в этой ситуации кто-нибудь из одноклассников мог столкнуть его с крыши. Да, сам себя порешил. Но почему? Он догадывался, но кто подтвердит его догадки?

— Послушай, девушка, у меня ушла уборщица. Она ждала ребенка, но роды начались преждевременно. Я хочу, чтобы в пивной было чисто. Мне все равно, кто будет это делать. Если работа тебе не нужна, я возьму на это место кого-нибудь другого.