Кнут Гамсун.
Скитальцы
Роман
Часть первая
I
Два человека брели вразвалку на север от одного селения к другому, оба смуглолицые, с жидкими седыми бородками, один нёс на спине шарманку.
Жители селения уже ничего не ждали от этого дня, как вдруг на свободном месте перед домами появились эти два чужака, приладили шарманку на подставку, и раздалась музыка. Все устремились к ним: дети и женщины, подростки и калеки, кольцо людей сомкнулось вокруг музыкантов. Теперь, зимой, когда мужчины ушли на Лофотены
1, здесь было мало развлечений, ни танцев, ни песен, и потому приход музыкантов в это бедное и убогое селение стал большим событием, настоящим праздником, и люди запомнили его надолго.
Один музыкант крутил шарманку. У него было что-то неладно с глазом, похоже, он им не видел. Другой, с мешком, просто стоял рядом, глядя на свои стоптанные сапоги с высокими голенищами. Неожиданно он сорвал с головы шапку и протянул её к зрителям. Неужто он ждал, что им что-нибудь подадут в этом захудалом селении, где люди с трудом перебивались до весны, до возвращения рыбаков с промысла? Никто ничего не подал, и он снова надел шапку. Постояв немного, он обратился к шарманщику на каком-то непонятном языке, он говорил громко и резко, словно хотел остановить музыку и увести товарища из этого селения. Но шарманщик продолжал играть, зазвучала новая мелодия, тихая и грустная, и заворожила слушателей. Молодая женщина, жившая побогаче других, повернулась было, чтобы пойти домой и вынести музыкантам денег, но спутник шарманщика, решив, что она просто уходит, крикнул что-то ей вслед и состроил рожу.
Шш-ш! — шикнул на него шарманщик. Шш-ш!
2 Но его спутник был не из тех, кто позволяет шикать на себя, он взъярился, бросился на товарища, толкнул его и начал бить. Кривой шарманщик не мог защищаться, потому что держал шарманку, которая качалась на подставке, его руки были заняты, он только низко наклонил голову. От неожиданности по толпе прокатился стон, дети даже закричали от страха.
Тогда из толпы выскочил Эдеварт, тринадцатилетний подросток, веснушчатый и светловолосый, глаза его сверкали от возмущения. Недолго думая, Эдеварт ловко подставил драчуну ножку, но промахнулся, подставил ещё раз, уже удачно, и тот упал на землю. Парень пыхтел, как кузнечные мехи, мать крикнула, чтобы он не вмешивался, но Эдеварт не слышал её. Он был сам не свой от возмущения и даже оскалился, обнажив зубы. Сейчас же ступай домой! — испуганно крикнула ему мать. Это была худая, болезненная женщина, былинка, тихая и кроткая, её слово ничего не значило.
Незнакомец поднялся с земли, злобно покосился на Эдеварта, но не тронул его, напротив, вид у незнакомца был пристыженный, и он с нарочитым старанием принялся отряхивать с себя снег. Потом опять повернулся к своему спутнику, погрозил ему сразу двумя кулаками и побрёл прочь.
Шарманщик остался один, он шмыгал носом, из глаз у него текли слёзы. На щеке виднелась полоска крови странного синеватого цвета, верно, потому, что он был из дальних стран и кожа у него была такая тёмная.
Жаль, никто не огрел его палкой по спине, пробормотала молодая женщина, глядя вслед обидчику, и направилась домой за деньгами.
Другие женщины не захотели отстать от неё, и одна за другой тоже пошли за мелочью. Кто знает, может, шарманщик был побогаче этих женщин — они-то ведь были очень бедны, но сердца их полнились сочувствием, и каждая внесла свою лепту: кто дал шарманщику полшиллинга, кто — большие медные монеты достоинством в два шиллинга, которые тогда были в ходу, — всем хотелось утешить плачущего шарманщика.
Но и музыкант не остался в долгу, он вдруг поднял в шарманке одну стенку, и перед зрителями открылся театр, настоящий рай. У людей вырвался восторженный вопль. Никто в этом селении ничего подобного не видел: на возвышении стояли маленькие фигурки в ярких одеждах; когда шарманщик крутил ручку, они двигались, кружились, делали несколько шажков, снова кружились, на мгновение замирали и опять начинали танцевать.
Наполеон! — сказал шарманщик и показал на фигурку в центре.
Все слышали про Наполеона и с восторгом смотрели на него.
Рядом с Наполеоном стояли два генерала, тоже в ярких одеждах, со звёздами; шарманщик назвал их имена, но все смотрели только на Наполеона. Он был в сером плаще и держал в руке маленький бинокль, время от времени Наполеон подносил бинокль к глазам. Перед этими важными господами стоял странный оборванный мальчишка без шапки, он смеялся и протягивал зрителям пустое блюдце для денег; когда шиллинги упали на блюдце, мальчишка подкинул его и высыпал шиллинги в ящик. Вот чудо, мальчишка выглядел, как живой, а когда он снова протянул к зрителям своё блюдце, то засмеялся ещё больше.
А шарманщик всё играл марши и вальсы, и мелодии плыли над людьми и домами, поодаль на снегу сидела чёрная собака и выла на тучу. Это был незабываемый день.
Но вот денег ни у кого уже не осталось, и мальчишка перестал подкидывать блюдце, тогда какая-то девочка достала блестящую пуговку и положила её на блюдце. У неё ничего не было, кроме этой блестящей пуговки, однако пуговка — не монетка, и тут случилось самое удивительное: мальчишка неожиданно махнул блюдцем и пуговка упала далеко в снег. Все на мгновение оцепенели. Что за чудо, неужто мальчишка и впрямь живой? Одна молодая женщина засмеялась и положила на блюдце крючок для вязания, но крючок тоже полетел в снег. Тут уже засмеялись все, а девочка опустилась на колени и принялась искать в снегу свою блестящую пуговку, которой мальчишка пренебрёг.
Теперь и другие зрители один за другим начали класть на блюдце всякую мелочь — гвозди, камешки, щепки; в конце концов нищему мальчишке это надоело, и он так начал трясти своё блюдце, что на нём уже ничего не могло удержаться. Выходит, он оказался самым умным!
Шарманщик перестал играть, опустил крышку и снял шарманку с подставки. Он тяжело вздыхал.
Зачем вы с ним ходите? — мрачно спросил Эдеварт.
Музыкант объяснил, что шарманка принадлежит им обоим, но его товарищ очень злой, однажды он ткнул шарманщика ножом в глаз. В его присутствии шарманщик не решается показывать Наполеона и другие фигурки, товарищ так вспыльчив, что может изломать весь театр.
Откуда вы? — спросил Эдеварт.
Шарманщик оказался родом из Армении.
Где это?
Очень далеко, надо пройти много стран. Gewiß
3. Горы, воды, год пути...
Зайдите, подкрепитесь чем Бог послал, пригласила шарманщика молодая женщина.
Люди последовали за шарманщиком, одни зашли в дом, другие остались снаружи и заглядывали внутрь через окна. В шарманщике не было ничего особенного, но его понурый вид вызывал сострадание. Перед едой он прочёл молитву, поел селедки с картошкой, потом — ячменной похлебки, после еды опять помолился и хотел встать, чтобы поблагодарить за угощение.
Будь у меня кофе, я бы угостила вас чашечкой, сказала хозяйка.
У меня найдётся чуток, услужливо предложила одна женщина.
Правда? Тогда дай мне взаймы одну ложечку!
Всё было хорошо, пока шарманщик сидел в доме; женщины хлопотали вокруг него, стараясь подольше не отпускать к его жестокому спутнику.
Куда он ушёл? — спросили они.
А кто его знает! — Шарманщик пожал плечами.
Может, он больше не вернётся?
Ну нет! Шарманщик покачал головой и вздохнул. Потом пошевелил ногами, постучал друг о дружку промёрзшими сапогами.
Женщины спросили, не озябли ли у него ноги? Да, озябли. Потом они поинтересовались, есть ли у него носки, носки у него есть, но худые, все в дырках, в больших дырках. Да-а...
Они переглянулись и покачали головами, и хозяйка, которая была побогаче других, вытащила пару новых носков, высоких, до колена, и протянула их шарманщику. Носки были красивые и добротные, с синей полоской.
Ах, Ане Мария, какое у тебя доброе сердце! — восхитились женщины.
Надень эти носки! — велела Ане Мария шарманщику.
Нет, шарманщик не хотел надевать носки, он словно боялся их испачкать, сперва он прижал их к щеке, а потом сунул за пазуху. Женщины были растроганы.
Эдеварт притаился в тёмном углу, у него созрел план. Наконец шарманщик поблагодарил всех, взвалил шарманку на спину и вразвалку пошёл прочь. Благослови вас Господь! — кричали люди ему вслед. Грустными глазами они провожали шарманщика, пока тот не скрылся из виду. Эдеварт же украдкой последовал за ним.
В лесу шарманщик медленно обернулся и обнаружил Эдеварта.
А ты куда идёшь? — спросил он.
Никуда, ответил Эдеварт.
Никуда? А всё-таки?
Эдеварт: Хочу помочь вам. Защитить от вашего товарища.
Помочь? Мне не нужна твоя помощь.
Я его поколочу!
Шарманщик улыбнулся: Мой товарищ очень силён, он венгр, бывалый вояка, он может пырнуть тебя ножом!
Эдеварт не удостоил шарманщика ответом, обошёл его и зашагал впереди.
Ты дурак... дурак! — сердито крикнул шарманщик. Ступай домой! Нечего тебе здесь делать!
Неожиданно из зарослей можжевельника вышел спутник шарманщика. Оглядев пришедших, он что-то спросил у шарманщика, тот ответил, и они засмеялись.
Эдеварт остановился в изумлении. Венгр грозно шагнул к нему, верно, хотел напугать этого полоумного парня, но и шарманщик, опустив на землю свой ящик, тоже шагнул к Эдеварту. Это ещё почему? Эдеварт не привык ломать голову над загадками, чтение и счёт давались ему с трудом, но кулак у него был тяжёлый, и в ярости он становился смелым до безрассудства. Однако теперь ему пришлось отступить.
Присутствие Эдеварта не смущало чужестранцев, они просто не обращали на него внимания. Шарманщик взял пригоршню снега и начал стирать со щеки кровь, товарищ остановил его, когда щека стала чистой. Потом они открыли шарманку и пересчитали деньги, носки тоже были извлечены на свет Божий и перекочевали в мешок венгра.
Наконец шарманщик снова взвалил шарманку на спину, они кивнули Эдеварту на прощание и зашагали на север к другому селению.
Поведение чужестранцев было непонятно Эдеварту, и он растерялся. Наконец до него дошло, что, скорее всего, они просто-напросто провели его; Эдеварт схватил горсть снега, быстро слепил снежок, однако, когда снежок был уже твёрдый, бросил его на землю.
Возвращаясь домой, он больше не чувствовал себя героем, ему было стыдно, и он досадовал на себя. Девочка всё ещё рылась в снегу, он подошёл к ней и спросил: Нашла свою пуговку?
Нет, ответила девочка.
Ну и Бог с ней.
Девочка промолчала, но искать не перестала.
Учение давалось Эдеварту с трудом, в школе его считали последним из последних, однако он был не лишён сообразительности и потому, став на то место, где стоял шарманщик, мысленно прикинул, как далеко могла отлететь пуговка, и тоже начал искать её. Девочка, обрадованная неожиданной помощью, помогала ему. На ней была корона, сказала она.
Пока они искали, девочку окликнули из дома: Рагна, где ты? Рагна не ответила. Взяв по щенке, дети старательно рылись в снегу; в конце концов они нашли пуговку, сама же Рагна и нашла и, обрадовавшись, побежала домой.
Такая вот история приключилась в жизни Эдеварта. Поначалу он не совсем осознал то, что видел в лесу, однако тот случай заложил основу его жизненного опыта. На другую зиму Эдеварта взяли на Лофотены, предложив ему половину пая взрослого рыбака, хотя он ещё не конфирмовался
4. Это придало ему уверенности в себе — парни и постарше его ещё не ходили на промысел. Отъезд из дома пошёл Эдеварту на пользу, постепенно он поборол свою застенчивость и начал принимать участие в разговорах рыбаков.
Тем не менее весной пастор не допустил его к конфирмации. В глазах людей это считалось позором, и понятно, что особенно тяжело переживали это родители Эдеварта, люди грамотные и набожные; ему предстояло ещё год проучиться в школе, и всё это опять подкосило его уверенность в себе. Наконец в пятнадцать лет Эдеварт конфирмовался и стал считаться более или менее взрослым. Читал он с трудом и книг побаивался, но был не глупее других. Рослый и сильный, он без труда справлялся с любой работой, к тому же был добрый, обходительный и чем мог помогал родителям, брату и сёстрам.
* * *
В Поллен вернулся молодой человек, довольно поскитавшийся по белу свету, звали его Август, родители у него умерли. Вообще-то Август был из другого прихода, но вырос в Поллене; он много чем занимался за время своих странствий, в том числе несколько лет плавал матросом, повидал диковинные страны и рассказывал невероятные истории, которые с ним приключились. Богат Август не был, да он и не стремился выдать себя за богача, однако на нём было красивое синее платье, серебряные часы, и кое-какие далеры у него в кармане всё же водились. Поскольку родственников у Августа не было, он жил у той женщины, которая его вырастила, но ходил по всей округе, и его везде хорошо принимали, молоденькие девушки мечтали о нём, а ребятишки слушали его рассказы, открыв рты. Между Августом и Эдевартом завязалась дружба.
А началось всё так.
Щербинин Дмитрий
Когда-то в море во время несчастного случая Август лишился передних зубов и, чтобы скрыть этот изъян, отрастил густые усы и вставил золотую челюсть, так называемый мост. Эдеварт в жизни не видел подобной красоты и мечтал обзавестись такими же зубами, когда у него будут на это средства. Август рассказал, в какой стране он сделал себе золотые зубы и сколько они стоили, а деньги были солидные, ему пришлось копить не один месяц и даже не один год, чтобы позволить себе этот расход, говорил он. Девушкам тоже нравились зубы Августа, но парни смеялись над ними, они вообще недолюбливали Августа и ревновали к нему: ишь какой, только приехал и сразу покорил всех девушек!
Парящий
Шло время, а парни всё не унимались, они так дружно смеялись над Августом, что вскоре и девушки переметнулись на их сторону, даже молодая женщина, Ане Мария, однажды на людях посоветовала Августу не открывать так широко рот, когда он смеётся.
Почему? — удивился Август.
Чтобы не показывать зубы.
Щербинин Дмитрий
Многие засмеялись, а Август — добродушный и невозмутимый, как все моряки, — промолчал.
ПАРЯЩИЙ
Но Эдеварт не мог этого стерпеть. Он повернулся к Ане Марии и сказал: Зря ты тогда отдала носки тому шарманщику!
Посвящаю Лене Г...
Почему зря? — вспыхнула она.
Мне странно так порой бывает:
Что за носки? — поинтересовался её муж, его звали Каролус.
Но знаю - встретимся с тобой,
Новые носки, совершенно новехонькие, ответил Эдеварт.
Не зря во снах ведь дух летает,
Ане Мария в смущении отошла к окну и спросила, не оборачиваясь: Почему же это я зря отдала ему носки?
Не зря, - обвенчан он с грозой...
Да он в них и не нуждался. Он продал их за восемнадцать шиллингов в одной усадьбе на севере.
Ваня от рождения, по характеру своему был тихим, застенчивым мальчиком. Воспитание свое он получил в основном от бабушки, которая сидела с ним дома (или же на прогулки выводила), в то время как родители его были на работе. Уж бабушка души в своем внучке не чаяла, лелеяла его, и она одна знала его тайну - Ванечка умел летать. Собственно - это бабушка и сделала из Ваниных полетов тайну.
А ты всё знаешь!
Так и много после, вспоминал он, как в пятилетнем возрасте, он с бабушкой стоял у окна; был как раз день первого сентября, и там, по улице, под окнами, беспрерывно протекал живой, человеческий поток. Нарядно одетые (но ни в какое сравнение не идущие с нарядами златистыми и багровыми солнечных деревьев), текли и текли они беспрерывной, украшенной еще и сорванными мертвыми цветами рекою. Ванечка не понимал этого беспрерывного движенья, даже и чуждо оно ему было, но смотрел он на него, как зачарованный. Бабушка стояла рядом с ним, облокотясь на подоконник.
Знаю. Они ему были не нужны. Я сам видел эти носки в той усадьбе.
- Что же это, бабушка, куда же они все идут? - в недоумении спросил Ваня.
Ане Мария: Не понимаю, тебе-то какое до этого дело?
Бабушка объяснила, что идут они в школу; объяснила и то, чему их в школе будут учить, а потом добавила (только потом понял Ваню ту горечь, которая в ее словах прозвучала):
Тут снова вмешался её муж: Я спрашиваю, о каких носках вы говорите?
- Вот и ты также, через два года пойдешь...
Выслушав жену, Каролус помрачнел, а Ане Мария заплакала.
Она то уж представляла, как так же вот будет стоять, облокотясь на подоконник, в такой же день, через два года, но уже одна, а любимого ею внучка понесет этот чуждый и ему и ей поток. И куда он его унесет, и зачем жизнь так устроена, что обязательно человека должно разлучать с родным гнездом?..
Так это было в прошлом году? — сказал н. А когда я вернулся домой, у тебя не нашлось для меня смены носков.
Вот ты какая, отдала, значит, мои носки по доброте душевной!
- Бабушка, бабушка, так я же полететь могу! - воскликнул тогда Ванечка. ...Мне не хочется среди них идти - там так тесно. Вот как два годика пройдет, раскрою я это окошечко, да и полечу над ними в школу!
Прости меня, всхлипнула Ане Мария.
В их разговор вмешался молодой родственник Ане Марии по имени Теодор: Что бы то ни было, а только тебя, Эдеварт, это не касается.
Тогда бабушка положила свою широкую, теплую ладонь ему на голову, и тихо, но с каким-то таким глубоким, наставительном, навсегда ему запомнившимся чувством проговорила:
Может, и так. А золотые зубы Августа тебя касаются?
Да не слушайте вы этого молокососа! — воскликнул Теодор. Забыл уже, как опозорился перед пастором?
- Ванечка, миленький, ты запомни, ты навсегда запомни - даже и когда меня не станет - ты все одно помни: нельзя этого дара людям показывать. Ты живешь, ты просто и счастливо сейчас живешь, а как узнают, что ты летать умеешь, так и окружат тебя, так и шагу свободно не дадут сделать, вот такой-то толпою страшной и окружат...
Эдеварт побледнел, глаза у него загорелись: А сам ты, часом, ничего не забыл? Не забыл, у кого из нас грыжа и кто носит бандаж?
Теодор вскочил и презрительно хмыкнул.
- Бабушка, так я улечу от них! Вот ручками взмахну и улечу!..
Хозяин дома, Каролус, снова усадил его на скамью. Однако Эдеварт не желал примирения, он разозлился, и ему море было по колено.
Теодор хотел было закончить перебранку и заявил, что у него-то зубы отменные и вставные ему не нужны. На что Эдеварт ответил, что Теодору здорово повезло: вряд ли он когда-нибудь сможет позволить себе сделать такие же зубы, как у Августа.
Ванечка, как и много раз прежде при бабушке, взмахнул своими руками и легко поднялся в воздух; вылетел в коридор, потом вернулся в кухоньку, и сделал по ней несколько кругов - задел стоявшую на полке кастрюлю, и она с грохотом повалилась на пол. Бабушка подняла кастрюлю и произнесла ласковым, печальным голосом:
Тут уже Теодор не мог промолчать и ещё долго продолжал говорить гадости, — может, он и прекратил бы перебранку раньше, если б Эдеварт всё время не возражал ему.
- Ну все, хватит пока... (она опасалась, что ее летающего внучка смогут увидеть из окна соседнего дома) ...не дадут они тебе улететь, миленький; в клетку посадят...
С того дня Август и Эдеварт стали друзьями и вместе ловили рыбу. Они приносили домой много мелкой трески и пикши и, если улов был хороший, щедро одаривали рыбой соседей. Не одна хозяйка благословляла их в ту долгую осень.
И такой у нее стал печальный голос, что и на глаза Вани навернулись слезы, и он взял бабушку за руку, и, глядя прямо в эти плачущие глаза, прошептал:
Когда пришло время собираться на Лофотены, Эдеварт спросил у Августа: Ты уже нанялся к кому-нибудь на судно?
- Не плачь, не плачь, бабушка!.. А вот давай улетим от них всех. Да ничего, что ты такая большая, я тебя унесу! Мне же так легко летать!..
Нет, ответил Август. Мне никто не предлагал.
И тогда взгляд Вани стал таким прекрасным, мечтательным, выразительным; он поднялся к тем облакам, которые проплывали над городом, над землею, и молвил:
А ты сам не хочешь поспрашивать?
- Вот к тем облакам. Ведь там же, на их вершинах, такая прекрасная земля - рай называется. Вот там и заживем мы, бабушка, счастливо; и там я смогу летать сколько угодно, ведь это же так здорово, так здорово! Бабушка, ну можно я еще полетаю?..
Нет. Все мужики настроены против меня.
- Ах, да раньше то я тоже так думала: вот стоит до облачка подняться, там и будет рай. А теперь уж знаю - много выше райская то земля.
Ясно. Что же ты будешь делать зимой?
- Так и выше полечу, бабушка - ведь я же совсем не устою, когда летаю, даже наоборот - лучше мне становится. Вот и поднимемся мы, бабушка, много-много выше облаков.
Пойду опять в море, ответил Август.
Тогда по морщинистой щеке бабушки покатилась слеза, она молвила:
Я бы тоже пошёл с тобой! — вздохнул Эдеварт.
- Не добраться до рая на твоих крылышках, маленький. Там совсем иные крылья нужны. А ты, все-таки, помни, что я тебе про людей сказала...
Но в ту зиму никто из них никуда не уехал, даже Эдеварт на Лофотены, хотя у него уже было место с полноправным паем в улове. Родители Эдеварта были разочарованы.
- Бабушка! - с нежным чувством воскликнул Ваня, и, плача, обнял, эту большую, ласковую руку, стал целовать ее, зашептал. - Но облака такие красивые! Смотри, смотри - еще красивее, чем деревья - вот и хочется подлететь к ним. Что там, бабушка, ты знаешь?
- Там только ветер холодный, внучек. Застудит он тебя; никогда ты так высоко не поднимайся.
- Ах, бабушка, так может ветер холодный только рай стережет; вот стоит пролететь через него, и...
Его отец рыбой не промышлял, он получал небольшое, но твёрдое жалованье, служа смотрителем на телеграфной линии; выходило, что Эдеварт подвел семью — ведь другой возможности заработать у него не было. Парню следовало раньше подумать о себе, но теперь было уже поздно. Август начал скупать в округе кожи и шкуры, и Эдеварт ходил с ним, помогая таскать тяжести.
Тут-то и выяснилось, что у Августа есть деньжонки и он намерен платить Эдеварту не меньше, чем рыбаки зарабатывают на Лофотенах, так что Эдеварт ничего не потерял, оставшись на зиму дома. К тому же он многое перенял у Августа — опытного моряка и хорошего малого.
* * *
Итак, они скупали шкуры, в основном телячьи, реже — овечьи, но иногда и коровьи. Неожиданно в округе у собак началась чумка, эту заразу принесла какая-то приблудная псина и наградила ею местных собак. Августа и Эдеварта приглашали как единственных оставшихся в селении мужчин, и они из сострадания убивали больных животных, а шкуры им отдавали бесплатно. Но торговать шкурами?.. Что понимал Август в таком деле? Сам-то он считал, что кое-что в этом смыслит — помимо всего прочего, чем ему доводилось заниматься в дальних странах, он работал и на овечьей ферме в Австралии.
Ближе к посту Август расширил свою торговлю, стал скупать и дорогие шкуры: бобра, лисицу и горностая. Он раздобыл ружье, два капкана и сам начал охотиться, и небезуспешно: в тех местах уже давно не слышалось выстрелов, лисица и бобёр встречались довольно часто, а в особо удачные дни Август приносил домой и голубого песца, и бобра. Он считал для себя делом чести подстрелить горностая, по его словам, мехом горностая подбивали королевские мантии, однако звери эти пугливы, и выследить их было трудно.
Бабушка умирала через семнадцать лет после этого дня. То был июньский, тихий день. И вместе с родителями и приехавшими откуда-то родственниками Ваня оказался в помещении, где должно было проходить христианское отпевание. Три стены были высокие, беломраморные; кое-где выпирающие венками; вместо четвертой стены было огромное окно за которым сияло крыльцо, к которому вскоре должен был подъехать автобус и забрать гроб; в нескольких метрах дальше поднимались лесные стены, а над ними медленно проплывала завеса из угрюмых туч. Священник начал отпевание, но ни его басистый голос, ни лежащее в гробу опустошенное тело, почти не трогали Ваню - он знал, что это ничего не значит, что это только ритуал, обычай; что от этих гремящих слов ничего уже не изменится. Глядел он на распахнутые двери, на эту угрюмую, покрывающую небо завесу, и такого усилия ему стоило не взмахнуть сейчас же руками, и не пролететь над этим гробом, над этим священником в распахнутые двери, к этому трагическому, темному небу; прорваться через эти тучи, и туда, выше, где все озарено, где все сияет. А про себя он шептал: \"Бабушка, зачем ты меня оставила?.. Ты говорила, что не добраться до рая с моими крыльями, так теперь ты мне помоги. Вот как я тогда хотел тебя на своих крыльях до облаков вознести, так и ты теперь до рая помоги мне подняться. Пожалуйста, пожалуйста, милая бабушка, только подай мне какой-нибудь знак, и я оставлю всех их...\"
Шло время, Август с Эдевартом возились со шкурами, они распяливали их на стенах или вешали на жердях, чтобы сушить на ветру, а потом сортировали и связывали в тюки. Весной, к возвращению рыбаков с Лофотенов, они забили шкурами все амбары и пустые сеновалы. Горностая они так и не добыли, но однажды, когда лёд уже тронулся и друзья отправились охотиться на морскую птицу, им удалось подстрелить тюленя — редкого гостя в тех местах. Шкура получилась на славу.
Но никакого знака не было, и небо продолжало проплывать все так же угрюмое, в любое мгновенье готовое разразиться слезами дождя. Священник закончил свое извилистое, трудноучимое заклятье, посыпал пустое тело песком, и сказал, что теперь душа сорок дней будет скитаться по каким-то обителям скорби, а потом попадет в рай...
Люди только посмеивались над затеей Августа. А почему бы тебе не скупать и мышиные шкурки? — презрительно спросил Теодор. Во всяком случае, такое дело здесь было в новинку, никто раньше этим не занимался, и, когда Август захотел нанять у Каролуса его карбас
5, чтобы отвезти шкуры на ярмарку, Каролус посоветовал ему бросить эту затею — продажа шкур не оправдает даже плату за наём карбаса! Но Август оказался далеко не простачком, шкуры он скупал почти за бесценок и к тому же заранее связался с Клемом, крупным торговцем мехом и кожей, компания «Хансен и К°, Тронхейм
6», чьё круглое клеймо на синеватой дубленой коже для подмёток было известно всему Нурланну
7, мало того, Август даже получил от Клема задание. Клем собирался приехать на север, летом у него будет своя лавка на ярмарке в Стокмаркнесе, туда-то Август и должен доставить товар. Но у него нет судна.
Когда каждый поцеловал ее в лоб, и каждый дотронулся губами до иконки (кто-то, может, и сердцем); и гроб закрыли, и понесли к этим стеклянным и распахнутым дверям; тогда небо стало проясняться - наполнилось сначала яркой белизною, а потом стали пробиваться через эту белизну золотые лучинки - их становилось все больше, и, когда приехали на кладбище, когда засыпали гроб, и прировняли холмик, небо уже совершенно очистилось и засияло яркими, голубистыми цветами. Хоронили ее в старой части кладбища, у могилы ее, утонувшего еще до дня рождения Вани сына, и густые, пышные кроны тихо вздыхали, сияли, переливались, лили густые тени.
Август чувствовал, что люди настроены против него. Молодые парни вернулись с Лофотенов с карманами, топорщившимися от денег, и всякими забавными вещицами, у Августа же были только связки шкур на сеновалах и в амбарах по всей округе, а деньги свои он давно растратил.
Да - красиво, печально, задумчиво... Кто-то вздыхал, кто-то лил слезы, но слова не говорились - слова береглись на предстоящие поминки. И не то, чтобы Ваня чувствовал себя лишним, он просто понимал, что совсем ему не надо находится в этом месте, что раз уж он наделен даром полета, так и должен лететь вслед за нею, за любимой своей бабушкой.
В тот день, когда вернувшийся с Лофотенов карбас Каролуса ставили в лодочный сарай до следующей зимы, Август опять завёл разговор о найме карбаса, но Каролус отказал ему. Отказ свой он объяснил тем, что карбас новый и дорогой, он даже ещё не до конца расплатился за него, снасти, парус, буксирный канат и якорь тоже пока не оплачены. Август хотел было уйти, но потом повернулся и спросил: А ты не хочешь продать свой карбас?
И он, даже не подумав о том, как примут это родители его - незаметно отошел в сторону (и не то, чтобы они были плохими родителями, но просто все мысли его были о бабушке). Спрятался за деревом, и там простоял некоторое время, не решаясь выйти; боясь, что как только это произойдет, его заметят, вернут, а это казалось совсем уж немыслим, нестерпимым - он то уж твердо знал, что будет делать дальше. Но нет - никто не заметил, и Ваня из всех сил бросился прочь. Он даже и не осознавал, что ему двадцать три, что он уже взрослый - нет - он чувствовал себя, как ребенок - вот его могут остановить, не пустить...
Продать карбас? Уж не ты ли собираешься его купить?
Вскоре он остановился на сияющем, покрытым обильными, ярко-желтыми вкраплениями одуванчиков поле. Было видно и кладбище, собственно - и это поле через несколько лет должно было покрыться могилами, в которых бы лежали те, кто в этот день, в это время еще шел куда-то, говорил что-то, и думал о чем-то. На каждом шагу должно было пролиться немало чьих-то слез....
Я, сказал Август.
Каролус от удивления забыл закрыть рот: Ты?.. Купишь карбас?
Ваня поднял голову к небу, и как раз в это время солнце заслонило облачко, дунуло прохладным ветерком. Небольшое это облачко все теперь так сильно сияло, что даже больно было на него смотреть, но Ваня, несмотря на то, что у него слезились глаза, внимательно его разглядывал. Какой же неземной, невыносимый для глаз, но в то же время и прекрасный свет! Не от сильного сияния, но от нежного чувства, от воспоминаний о бабушке, жгучее тепло разгорелось у Вани в глазах, и весь мир обратился в одно сияющее облако. Стремительно проносились виденья из прошлой жизни: годы учения в школе, а потом в институте (он этой весною перешел на последний курс). Как я уже сказал - от рождения он был тихим и застенчивым. В школе одноклассники посмеивались над его замкнутостью... так ему хотелось улететь от них!.. Потом институт - и там оставался таким же замкнутым, тихим, всех сторонящимся. Он не понимал и не принимал их веселья, разговоров: ему казалось, что все это лишнее, ненужное, что все они говорят и делают совсем не то, что должны были бы говорить и делать. Он уходил далеко от городов, и там, в тайне ото всех летал - друзей и подруг у него не было. Любовь была, но она даже и не знала, что он ее любит, а он любил ее страстно, со слезами - с бесконечными слезами уже несколько лет...
Эдеварт стоял рядом, он даже онемел от удивления. Однако, узнав, что Август в состоянии купить карбас со всем снаряжением, Каролус задумался, у него появилась новость, которой он мог поделиться с соседями. Теперь всё селение толковало только об этом, а Август ещё раз оставил в дураках местных парней. Какого чёрта!.. Или этот воротившийся домой моряк так уж набит деньгами?
Неожиданно Каролус сменил гнев на милость и сам явился к Августу. Расстаться с карбасом я никак не могу, сказал он, карбас меня кормит и поит, но, коли хочешь, дам его тебе внаймы на эту поездку.
Он не понимал этого мира, так же как не понимал он его семнадцать лет тому назад, стоя с бабушкой возле окна, и теперь он хотел только одного улететь от него в райские края. И, ежели раньше он тщательно оглядывался не видно ли кого, то теперь он уже и не намеривался возвращаться. Как и в детстве, как и во сне, ему не приходилось делать каких-либо усилий, чтобы лететь. Он просто разгребал руками воздух, как разгребает воду плывущий брассом, и поднимался. При этом изменялись чувствия его тела - он совсем не чувствовал его тяжести, напряжения или усталости мускул (но тело, все-таки, оставалось, оно было окружено нежной, дремотной аурой, и словно бы во сне пребывало). Он спешил поскорее удалится от земли, так как все еще опасался, что его могут догнать, остановить. При каждом \"гребке\", он взмывал метров на десять, и дальше продолжал медленно скользить вверх, но тут следовал следующий гребок, и он взмывал еще на сколько то метров. Теперь уже не разобрать было отдельных одуванчиков, и все поле слилось в единое, изумрудно-златистое полотно. Поднимающиеся над кладбищем дерева казались лишь небольшими, плавными уступами. И там видны были и фигуры людей, но с такой высоты они казались не больше муравьев еще ползущих по этой земле, ждущих чего-то...
Да я бы лучше купил его, напыжился Август.
Все выше и выше поднимался Ваня, но теперь уже не смотрел вниз, а все на это сияющее облачко, которое уже выпустило солнце, и медленно росло. Если внизу было жарко, то здесь уже дух холодный, совсем не летний ветер. Одет Ваня был в легкую, светлую безрукавку; в светлые штаны - в общем, совсем не подходяще для таких высотных полетов. Да этого он поднимался метров на двести-триста, но даже, даже и в те дни, когда на земле стояла безветренная жара, его начинал леденить пронизывающий ветер, дышать становилось тяжело... В общем, полет обращался в сущее мученье, и он возвращался, летал метрах в пятидесяти, в ста над землею.
Это никак невозможно, сказал Каролус, однако было видно, что он готов согласиться.
Они обсудили это дело и так и эдак. А что будет Август делать с карбасом, когда вернётся?
Он неплохо знал строение земной атмосферы; знал, что многое является доказанной истинной, что облака - сгустки пара, что еще выше - совсем нет воздуха; но... он не верил этому! Вот и сейчас, когда он делал один за другим движенья руками, смотрел на сияющее облако, и старался не слишком сильно передергиваться от порывов ледяного ветра, думал: \"Что же эти ученые - думают, что все их истины верны? По их - облака это только сгустки тумана, и там выше, только смерть ледяная. Но я им совсем, совсем не верю - ничего то они не знают! Не знают, что есть такой юноша, который, вопреки всем их законам летать умеет. Мало ли, что они доказали! А вот пятьсот лет назад доказывали, что небо твердый купол, и ничего за ним нет; зато многие старухи-колдуньи, и их надо жечь на кострах - и ведь верили же в это люди! Ведь и это тогда истиной почиталось... Во всем, во всем есть долечка истины, но больше у них напускного, потом за ошибки принимаемого. Ведь еще через пятьсот лет совсем по иному на мир будут глядеть, совсем обратное тому, во что мы теперь верим докажут, и ведь над нашими же убежденьями посмеются только... А я вот верю, что в облаках есть души, что и в буре и в шторме веют некие духи, и я верю, что надо преодолеть этот ветер ледяной, и тогда вот достигнем рая... Бабушка, милая моя, где же ты?!.. Ведь близко, да ведь?!.. Ну, услышь меня, ну помоги своему внуку! Пожалуйста!.. Какой же тут холод!\"
Август был намерен расстаться с ним там же, на ярмарке.
До зимнего промысла на Лофотенах ещё далеко, сказал Каролус, летом продать карбас будет трудно.
Собственно, все эти мысли совсем ненужными, лишними для него мыслями - он знал это и много раньше, и теперь старался думать затем только, чтобы не остановиться, чтобы поддаться этому, с каждым взмахом усиливающемуся ветру. Он не смотрел вниз, но знал, что залетел уже на такую высоту, на какую никогда прежде не залетал. То, что виделось с земли небольшим облачком, разрослось теперь в огромный, заполняющий, казалось, весь небесный простор сияющий стяг. Он смотрел только на это сияющее, и было и жутко, и восторг; предчувствие долгожданного освобождения от чуждого ему мира, переполняло. Но вот неожиданно все стало блеклым, невыразительным, дышать стало совершенно невозможно (казалось, что он не воздух, но ледяные иглы вдыхал); и он закашлялся, метнулся в этих потемках в одну сторону, в другую. Потом стал делать стремительные, иступленные рывки, и, наконец, вырвался в ослепительное сияние. Он прорвался через это облако, и теперь перед ним открылось небо... О нет - не милым, но жутким, бесконечно пустым, чуждым всякой жизни казалось оно на такой высоте - там уже не было ни одного облачка, и чувствовалась пустота простирающаяся бесконечно далеко. Ветер же тут дул ураганный - он сразу же подхватил, закружил Ваню, стремительно понес куда-то. И тогда юноша испугался смерти - ужаснулся, что привычное ему бытие исчезнет, и начнется что-то, быть может, еще более чуждое, нежели то, что его окружало прежде.
Август согласился, что это будет непросто. Но у него есть на то свои причины...
Что за причины?
Но он, все-таки, сделал еще несколько отчаянных рывков туда, ввысь эту, и молил страстно: \"Бабушка! Милая моя бабушка!.. Ну, вот видишь - плохо мне сейчас; ну так и подхвати, и унеси же ты меня сквозь эту синь бесконечную, ледяную - пожалуйста!..\" Но тут очередной порыв ударил его с такой силой, что-то затрещало в Ваниной голове, в глазах стало темнеть; и он, развернувшись, полетел к земле.
Август дал понять, что находится в затруднительном положении: он потратил на покупку шкур все мелкие деньги, и у него не осталось такой незначительной суммы, какая нужна, чтобы нанять карбас.
Полет вниз, от полета вверх, по сути своей ничем не отличался. Какие-либо законы притяжения ничего для него не значили, и он также разгребал руками, также стремительно пролетал несколько метров, а потом начинал, замедляясь постепенно, скользить, но никогда он, однако, не начинал падать. Все-таки, он слетел к земле даже быстрее, чем отлетел от нее - так слетел, словно бы за ним некое чудовище гналось: вот уже и распахнуло пред свои теплые объятия усыпанное одуванчиками поле, и он привычно замедлился (делал это совершенно бессознательно); опустился там, и весь сжался, задрожал. Разгоряченный, борющийся за свое счастье, он продержался на той высоте значительно дольше, чем мог бы в обычном состоянии, и теперь весь был посиневший, страшный, похожий на мертвеца, только что из могилы выбравшегося. Он стучал зубами, и сначала катался этих теплых одуванчиков и трав, а потом сжался так, как сжимается ребенок в утробе матери, и пролежал так некоторое время, все еще продолжая дрожать, стучать зубами...
Каролус, сбитый с толку: А на покупку карбаса у тебя деньги, стало быть, есть?
Да, ответил Август. Только прошу, не болтай об этом по всей округе, у меня есть весьма крупная купюра, даже две крупные купюры, коли на то пошло. Но чтобы заплатить тебе за карбас, их надо разменять.
Ну, а потом, как молнией прожгло Ваню, что родители, должно быть, уже волнуются за него, и он ужаснулся своему поступку - теперь то, что казалось естественным некоторое время назад, было и подлым и эгоистичным: \"Да, как же я мог отца, мать бросить? Только о своем счастье думал!.. Подлец ты и больше ничего!.. Ну, по крайней мере теперь то скорее беги, и уж утешь ты их, как можешь!..\" - и он вскочил, и, согнувшийся, дрожащий, бросился к возвышающимися над полем уступами кладбищинских деревьев. Деревья были далеко - ведь ветер, там, в выси , успел значительно отнести Ваню! Но, все-таки, когда он, запыхавшийся, добежал до могилы - волны холода все еще продолжали сводить его тело - этот холод высот засел где-то в глубинах его груди, и теперь морозил оттуда, но полностью выходить, однако, не собирался...
Каролус, поражённый: Ну что ж, когда разменяешь на ярмарке свои купюры, тогда и отдашь.
Оказывается, прошло не так много времени, и хотя его отсутствие заметили, но не обратили на это большого внимания; ему предложили закусить, и хотя сейчас еда вызывала в нем одно отвращенье, он из вежливости, все-таки, не отказался. В тот же день, к вечеру, он почувствовал себя плохо, а на следующее был уже тяжело болен.
На том они и порешили, и два товарища, Август и Эдеварт, погрузили на карбас Каролуса тюки со шкурами, запаслись провизией и отправились в Стокмаркнес. Вообще, команда из двух человек маловата для такого большого судна, но погода была хорошая, стояло лето, и они не ожидали никаких неприятностей.
* * *
Друзья благополучно прошли почти весь Вест-фьорд
8, ветер был попутный, солнце в это время года светило и днём, и ночью, Август и Эдеварт по очереди несли вахту и по очереди дремали на связках шкур. Стоя у руля, Август пел или разговаривал сам с собой по-английски; когда Эдеварт просыпался и поднимал голову, Август от радости даже чертыхался и хвалил поездку: всё идёт так хорошо, что они могли бы хоть сейчас пересечь Атлантику!
У Августа были водянистые голубые глаза, но вообще, Бог свидетель, он ничем не выделялся среди других парней. Правда, надо признать, руки и голова у него работали неплохо, хотя особо сообразительным его никто не считал. Сейчас Август был всем доволен: что за удовольствие вот так, не спеша, идти на карбасе и знать, что заработаешь кучу денег!
Ванины родители не знали, что их сын умеет летать. Впрочем, как-то раз, когда Ванечке еще и годика не исполнилось, мать его вошла в комнату, и обнаружила своего сына летающего над головой бабушки, которая тщетно пыталась его поймать, тогда мать вскрикнула; закрыла лицо руками, и вышла в коридор, где едва не пала в обморок, когда же решилась вернуться, то обнаружила, что бабушка как ни в чем не бывало, склонилась над чадом, и шептала колыбельную - Ванечка уже спал. Мать ничего не стала спрашивать, не стала рассказывать и супругу. И бог весь почему в младенческом, неосознанном возрасте свойство Ванечки больше не проявлялось перед родителями, но только перед бабушкой. Ведь он часто мог взлетать из своей кроватки, да и из рук мог подняться... Тем не менее, ему это удалось сокрыть в тайне от них и до двадцати трех лет, он никогда не задумывался, почему скрывает это от них, ведь они не были ему чужды, как все те иные, ведь он знал, что они не станут раскрывать тем иным его тайны... Никогда не задумывался, но сердцем чувствовал, что эта тайна как святой союз только между ним и бабушкой, и, ежели узнает кто-то еще, то что-то уж нарушится.
Курс их лежал на север, вдали виднелся остров Хиннёй, ночью ветер усилился, но море ещё оставалось спокойным. Август стоял у руля. Однако что это, никак ветер окреп? Август не привык к судам с прямым парусом, и у него началась морская болезнь, к тому же на его беду пошёл град, ветер казался белым, солнце скрылось; Август оглянулся и увидел за спиной чёрное небо. Перед ними лежало открытое море, погода изменилась, начался шторм. Август разбудил Эдеварта. Тот мигом вскочил.
Итак, Ваня промерз в поднебесье, и тяжело заболел.
Что ты делаешь? — крикнул он Августу.
Надо повернуть назад, ответил Август. Его мутило не только от качки, но и от страха.
Ты спятил! При таком ветре это невозможно!
Болезнь Ванина выражалась в том, что он тяжело, затяжно кашлял: испытывал сильное головокружение, испытывал боль, но не столько от своего физического недомогания, а от осознания того, что своим тяжким положением он доставляет еще большую боль родителям, а особенно матери, которая потеряла свою мать. Уж Ваня то видел, как осунулась она, как похудела, и стала почти невесомой, прозрачной в эти дни. Уж от то старался показать себя бодрым, выздоравливающим - да какой там когда температура подскакивала до сорока, и он едва в забытье не впадал; начинал шептать имена которые он давал облакам, потом начинал молить бабушку, что она \"взяла его через ледяной ветер, в рай\". А матушка сидела над ним, и лила слезы. А потом болезнь пошла на убыль, и один за другим, тоскливою чередою, привычно, как тиканье часов, незаметно пели птицы. Он, по замечаниям матушки, которая все это время была дома, еще не мог выходить на улицу (а уж он то, конечно, не мог ей теперь перечить) - и вот он вынужден был лежать на кровати, или сидеть на стуле, перед этим раскрытым, сияющим окном. Как же это было невыносимо, мучительно тоскливо! Как же хотелось летать - о - он иногда делал круги по своей комнате, но разве же это был полет? Разве же это был настоящий полет?.. Он чувствовал себя так, как птица посаженная в клетку, которая не может смирится со своим пленом, но по какому-то волшебству, и в раскрытую дверцу вылететь не может. Ваня не вылетал еще и потому, что его почти наверняка увидели бы с улицы, или же из окон соседнего дома, но это была незначительная причина, главное же, что в квартире была его матушка, и в любую минуту могла войти в его комнату. Он боялся причинить ей, такой уже измученной, боль еще большую, а, вместе с тем, понимал и то, что, если бы не было матушки, то улетел бы он куда-нибудь далеко-далеко прочь, и никогда бы уже не возвращался. Однажды он собрался полетать ночью, но так ему страшно стало, что сейчас вот измученная, бледная матушка войдет в его комнату, что он поспешил вернуться, и как только улегся, она действительно приоткрыла дверь, и долгое время простояла так недвижимая, бледная; смотрела на любимого сына, и роняла безмолвные слезы... После этого Ваня поклялся себе, что выдержит, не оставит своей клети до самого окончания болезни; до тех пор, пока ему не будет позволено уйти гулять - и на поле, и в небо, и часочек или два покружить там, - ах, какое же блаженство. Какая же тяжкая мука, выдерживать все это столько дней...
Откуда мне знать. Август был посрамлён.
Трави фал! — скомандовал Эдеварт, ему удалось приспустить парус и взять сразу два рифа.
И в эти дни, с особой, пронзительной яркостью выступил перед ним образ Лены - той самой девушки, которую он страстно, до мучения любил все годы своего обучения в институте, и к которой ни разу даже не посмел подойти.... Теперь он перебирал бессчетные груды записанных в тетради, сваленных в столе стихотворений, и все они казались ему блеклыми, ничего не выражающими, против истинных его чувств. Вот, например, одно из тех стихотворений:
Нет, карбас с прямым парусом — это не судно, на нём нельзя было даже выпрямиться во весь рост, Август то съёживался, то пригибался, а то и становился на колени; хоть и моряк, а перепугался не на шутку.
- О, милый ангел, ты не знаешь,
Господи, что с нами будет? — причитал он.
Волшебный, сказочный полет,
Меняй галс! — приказал Эдеварт.
Август повиновался. Карбас зачерпнул бортом воды, но снова выровнялся, им предстояло войти в пролив Рафтсуннет.
Но ты о небе ведь мечтаешь,
Август помалкивал, в глазах у него мелькало отчаяние, он крикнул: Господь хочет покарать меня!
Душа ведь к родине зовет!
За что? Эдеварт удивлённо посмотрел на него.
И как тебе хочу открыть я
У меня не было денег, чтобы нанять карбас, и я соврал, что хочу купить его.
Все тайны неба, облаков,
Выходит, у тебя нет денег?
До звезд бессчетных свята рая,
Нет. Спаси нас, Господи!
И до обители богов!
С каким же смехом лучезарным,
Эдеварт видел, что Август не может вести карбас, они снова зачерпнули бортом воды, вокруг дыбились волны. Иди галсами! — крикнул он и, хотя ему было всего шестнадцать, сам взялся за руль. Он так ловко вёл судно, что волна лишь окатывала ему спину, но не перехлестывала за борт.
Ты в землю райскую войдешь,
Ты вёл карбас как дурак и намочил все шкуры, осмелился он сказать Августу.
И ветром, ветром благодатным,
Плевать мне на шкуры, лишь бы не погибнуть, ответил Август.
Меня, мой ангел, обовьешь!..
Эдеварт крикнул: Возьми третий риф!
Что ж - стихи эти сами по себе не плохие для начинающего поэта казались Ване просто отвратительными; даже грязными и пошлыми, посягающими на святое божество. Да разве же хоть в какой, хоть в малой степени передавалось в них сказочное волшебство полета?! Разве же мог он простыми словами передать то, что чувствовал к Лене; и каким в мгновенья наивысшего блаженства, представлял он этот полет с нею...
Август опять повиновался, он был рад исполнить любой приказ. К этому он привык. Да, он много плавал, как он рассказывал всем подряд, и старым и малым, однако его жизнь на судне была незавидна, хотя и беспечна; он терпел и перемогался, дрожал в море от страха и любил сушу; ему много раз приходилось менять образ жизни и способ зарабатывать на хлеб насущный. Август объяснял это тем, что у него нет какого-либо особого призвания и потому он может заниматься чем угодно, и в море, и на берегу, и, уж коли на то пошло, даже под землей, в шахте. Так, по крайней мере, утверждал он сам, и, хотя это звучало скромно, на деле могло оказаться его обычным хвастовством. Тут он пахал землю, там работал в городе — часто в трактире, а случалось, и в церкви, и повсюду, по его словам, он ничем не выделялся среди других, был, так сказать, рядовым. Иногда ему выпадали счастливые денёчки — он оказывался в жарких странах, где люди ходили почти нагишом, а чтобы достать еды, достаточно было потрясти дерево, но случалось, его забрасывало и на север, где миска супа была ему не по карману, а из мясной пищи доступной была только печенка. Ну что с такого требовать? Как и всем подобным ему людям, Августу порой приходилось жульничать, в чём он признавался со смехом, но он никогда никого не убил, нет-нет, убивать он не убивал! Его слова звучали искренне и богобоязненно, так что, возможно, он говорил правду. Своё жульничество он искупал в минуты опасности, вот когда он дрожал по-настоящему!
Но прежде в нем было некое странное смирение - он видел Лену в институте, видел по несколько минут; иногда перебрасывался бессмысленными (против истины) фразами, но вот смог же прожить таким образом четыре последних года; и, верно, прожил бы и последний, пятый курс, а потом бы со смиренными, безмолвными слезами расстался, и страдал бы и вздыхал бы еще неведомо сколько, даже и не думая, что она про его чувства ничего не знает, да и совсем уж, верно, позабыла про этого студента - вечно молчаливого, неприметного.
Но в эти дни в нем перешел такой перелом, что он понял, что довольно писать стихи, которые кажутся такими блеклыми против истинных его чувств, что надо жить настоящей жизнью - в любви, вместе с нею, и вот однажды, поздно вечером, он вновь перечитывал эти ненавистные, кажущиеся такими блеклыми стихи, и когда прочитал строки:
Они забирали один риф за другим, карбас летел полным ветром и почти перестал слушаться руля. Август сидел на шкотах вялый, насквозь мокрый и пытался объясниться с Богом, в том числе и по поводу своих золотых зубов; он признался, что не расплатился за них, дал только небольшой задаток, а потом бежал из того города и из той страны. Я хоть сейчас готов с ними расстаться! — воскликнул он и попытался выломать зубы.
- Молю вас, побудьте со мною,
Лучше бы ты вычерпывал воду, — деловито сказал Эдеварт. Раскаяние друга придало ему уверенности в себе, он держал руль и был теперь старшим.
Недолго словами даря,
Какой толк её вычерпывать! Август совсем пал духом. Это нас всё равно не спасёт.
С холодной, лучистой звездою,
Да ты спятил! — заорал на него Эдеварт. Ты что, не понимаешь, что я ищу подходящую бухту!
Ах, может быть, все же, любя!
Август послушно принялся вычерпывать воду, но мысли его были далеко. Он знал, что ждёт человека после смерти, и в последние минуты ему хотелось покаяться в грехах и вымолить у Бога прощения. А больше я ничего такого не припомню! — закончил он свою исповедь.
Побудьте пред долгой разлукой,
Так они шли примерно час, близилась полночь, море ярилось, солнца не было видно, град прекратился, но небо оставалось чёрным и грозило новым градом или дождём. Плыть дальше в сумерках становилось опасно, фарватера они не знали; Эдеварт вёл карбас как умел, стараясь держаться ближе к правому берегу. Им по-прежнему были видны очертания Хиннёйя, и он надеялся найти укромную бухту. Конечно, на левом берегу укрыться было бы лучше, но ветер мешал им пойти туда.
Так сердце мне чувства рвет!
Согрейте пред долгую мукою,
Мы уже не так далеко от берега, сказал Август. Видно, у него забрезжила надежда, он покаялся в своих грехах, и на сердце у него полегчало.
Ах, как же мне холод ваш жжет!..
Неожиданно загрохотал гром. Эдеварт оглянулся, на тюки со шкурами снова упало несколько градин, новый шквал с воем налетел на мачту, и карбас едва не ушёл под воду. На них опять обрушился град.
Мужество снова покинуло Августа, подняв лицо к небу, он воскликнул: Спаси нас, Господи, только спаси! Если надо, я покаюсь ещё в тысяче грехов!..
И вспомнил, как сочинял их - поднял в звездное небо, в зимнюю пору, и там, конечно же, окоченел, ну а ветер измял, едва не разорвал их лист тогда то он почувствовал, что дальнейшее его промедление немыслимо, и тут же пришло решение: он должен увидеть Лену, и он даже уже знал, как это осуществить. Хотя у него не было друзей, все-таки, в институте были приятели, с которыми он кое-как, по необходимости, общался. Одного из этих приятелей звали Димой, и у него на днях должен был отмечаться день рождения. Этот Дима был общительным парнем, был хорошим другом Лены. И вот номер был уже набран, и Ваня узнал деловой, громовой Димин голос - тот был немало удивлен, узнав своего замкнутого, никогда прежде не звонившего ему приятеля, и еще больше он был удивлен, когда узнал цель звонка:
Вычерпывай воду! — крикнул ему Эдеварт.
Но Август не слышал его. Когда мы были в стране негров, в отчаянии кричал он, мы там на берегу встретили девушку, нас было четверо...
- ...Что, пригласить тебя в гости, на день рождения?..
Вычерпывай воду! — опять крикнул Эдеварт.
Август протянул руку за черпаком, но мысли его были сейчас далеко. На него нахлынули воспоминания, и он безнадёжно покачал головой. Всё равно мы потонем, сказал он.
- Да, да... - растерянно, начиная понимать насколько наглым был его звонок, пробормотал Ваня; из-за застенчивости своей едва не бросился трубку, покраснел, но тут же вздрогнул, и неожиданным для самого себя, решительным голосом проговорил. - Да, пожалуйста, пригласи меня на свой день рождения. Выслушай: я же не стал бы просить о таком, если бы это не было для меня очень важно. Понимаешь - там, на этом твоем дне рожденья, все должно решиться - я должен встретить одного человека и... Пожалуйста, пожалуйста, Дима, не отказывай.
Они были уже недалеко от берега, когда Эдеварт с ужасом обнаружил, что их уносит опять в море.
Отпусти один риф! — крикнул он. Чтобы отвести карбас от бурунов, надо было прибавить парус.
- Ну, хорошо, а что за человек?.. Ты уверен, что он у меня на дне рождения будет?
Август, должно быть, понял опасность и выполнил приказ Эдеварта, судно вновь стало послушным. Прошло четверть часа, карбас был наполовину залит водой, и Август, уже без приказа, начал её вычерпывать. Если бы Эдеварт мог отпустить руль, он бы выбросил за борт несколько тюков, но у него не было времени ослабить найтовы, которыми крепился груз, а объяснять что-либо Августу было бесполезно. Он просто подбодрил товарища: Правильно, правильно, вычерпывай дальше!
- Уверен! Уверен!.. Ну, так можно?! - выкрикнул Ваня, и, как только услышал утвердительный ответ, бросил трубку, так как опасался, что Дима вдруг переменил свое решение.
Вскоре в сплошной линии берега появилась щель, впереди виднелась ещё одна, похожая на открытую пасть или на чёрную пещеру. Эдеварт переложил руль и направил карбас в пещеру. Это было рискованно, они могли там разбиться, ведь никто из них не знал этих мест, и всё зависело от удачи; но мужество Эдеварта уже исчерпало себя, лицо его посерело, он больше не мог оставаться в открытом море. Увидев рядом землю, Август оживился, он схватил багор и приготовился спасти хотя бы самого себя, если они сядут на мель. Когда я крикну, бросай якорь! — приказал Эдеварт, он ещё пытался вести судно.
Однако, через полчаса, он уже позвонил сам, не выдержав терзавшего его подозрения, что, вдруг, Лены там, все-таки, не окажется. Дима заверил, что она будет, и добавил, что не одна, но на это \"не одна\" Ваня не обратил никакого внимания, а Дима сказал ему место и время встречи.
Но бросать якорь не пришлось, им повезло, как везёт только безумцам, и они не сели на мель. Чёрная щель, вдававшаяся в глубь суши, сделала поворот и закончилась тихой бухтой, где уже покачивался чей-то карбас, удерживаемый одним обычным якорем. Ветра здесь не было, и, чтобы добраться до берега, им пришлось взяться за вёсла.
* * *
Они были спасены.
Оставшиеся до встречи три дня Ваня провел никуда не выходя, и не вылетая из дому. Он всеми силами пытался утешить мать и казаться бодрым, выздоровевшим, и теперь это ему удавалось. Он, действительно, выздоровел, и только очень был бледен, тосковал по чувствию свободного полета, выжидал мгновение, когда увидит Лену, когда возьмет ее за руку, и полетят они все выше и выше, и не будет им страшен ни ледяной ветер, ни бесконечная пустота неба...
У Эдеварта не осталось сил даже радоваться, онемевшие губы побелели, он молчал. Август спрыгнул с концом на берег и пришвартовал карбас, потом вычерпал из него воду и расправил парус. Когда всё было сделано, Эдеварт спросил, как бы невзначай: Негры, говоришь, а что это за негры?
Да - эти три дня тянулись совершенно невыносимо; но, когда наступил долгожданный рассвет, Ване показалось, что прошло лишь одно мгновенье. Он еще накануне сказал, что день рождения утром (хотя начинался он после обеда), а сделал он так потому что Дима жил в Москве, а Ваня в одном подмосковном городке, и их разделяло без малого пятьдесят километров. Конечно, в такой день Ваня не смог бы вынести муку езды в общественном транспорте, и намеривался преодолеть разделяющее их пространство по воздуху, в полете.
О, это было в жарких странах. Август покачал головой. Что было, то было.
Эдеварт не мог допустить, чтобы Август так быстро забыл о своём страхе, но уважение к товарищу удержало его, к тому же сам он вымотался до крайности. Он больше не чувствовал себя взрослым и уверенным в себе мужчиной, каким был в море, на берегу напряжение спало, его замутило и вырвало. Август, как мог, помогал Эдеварту.
Конечно, Ваня намеривался преодолеть это расстояние по воздуху. Когда он, наскоро одетый, и наскоро же поевший, убедивший матушку, что наестся на дне рожденья - когда он стремительно и нетерпеливо выбежал на улицу; небо все заливалось пламенными и сильными цветами зари; воздух был свеж, прохладен; и, хотя сначала намеривался отойти за город, на широкое поле, теперь не выдержал и бросился в полет прямо на улице, чего никогда прежде не делал. Хотя улица казалась совершено пустынной, его, все-таки, заметили; пожилая, не верящая уж ни во что женщина, выгуливала пса, и стояла в это время в кустах. увидев, как взмыл Ваня, она громко вскрикнула - а потом он еще слышал ее стремительно отдаляющийся, словно бы бредящий, ничего не значащий голос:
Тебе плохо? — спросил он.
Нет, ответил Эдеварт, и его снова вырвало.
- Ох, да вы посмотрите ведь только!.. Ох, жуть то... Ох, посмотрите...
До жилья здесь было далеко, на берегу стоял лишь один небольшой лодочный сарай, запертый на деревянный замок. Август хотел было взломать дверь, однако Эдеварт не допустил такого бесчинства. В конце концов они устроились с подветренной стороны сарая, поели и стали ждать рассвета. Эдеварт уже пришёл в себя, и теперь ему захотелось поподробнее расспросить друга о его признаниях. Август отвечал невнятно. Однако Эдеварту уже стукнуло шестнадцать, и он не мог забыть слов о негритянской девушке.
Что вы с ней сделали? — спросил он.
Голос отлетел назад; вскоре остался позади и город. Ваня ведь старался поскорее оставить позади эти громадные бетонные клети - после дней, которые он выдержал в своем заточенье, даже и глядеть на них ему было тошно. Он старался подняться повыше, и последние крыши промелькнули метрах в двадцати под ним. Тогда распахнулись увенчанные лесами поля, которые с такой высоты представлялись выпуклыми, очень пышными караваями. Стягивая эти поля грохочущим асфальтным поясом вытягивалась дорога, а по ней, совсем маленькие, словно игрушечные, суетливо поспешали машины, автобусы... Ваня только представил, как же тесно все тем, неведомым, катящимся по этим дорогам, как ограничен их кругозор - и ему до слез стало их жалко. Но он понимал, что сейчас ничем не сможет им помочь, и поспешил направит свой полет прочь, в ту сторону, где виделось уже огромное маревое облако, переливающееся над просыпающейся Москвою... Пожалуй, никогда прежде не летал он так быстро, его словно корабль под широкими парусами, подгонял еще и попутный ветер, и он несколько раз с сияющей улыбкой перевернулся в воздухе, как переворачиваются некоторые, плавая над водой, но только значительно быстрее. Он вдыхал свежий ветер, он подставлял лицо благодатному и огромному, еще не слепящему светилу, которое для тех, кто ходил по земле только-только выглянуло из-за края деревьев, ну а для него, парящего, сияло уже во всю!.. Впрочем, я не стану описывать того, довольно долго продолжавшегося полета. Зачем, ежели словами, все равно, не передать его восторг - ведь любые построения слов, пусть даже и отточенные, подобно алмазу, будут лишь блеклой тенью, лишь словами, лишь образами, порожденными в ответ мозгом. Но что может дать мозг, какие образы породить, когда ты, уважаемый читатель, никогда, к сожалению, не летал. Быть может, прыжки с парашютом, то время свободного падения, пока этот парашют не раскроется могут дать некоторое, довольно блеклое представление о том, что испытывал Ваня. Хотя нет - совсем не то, прыжок-падение, власть притяжения, но для Вани не было притяжения, и он счастливо властвовал над воздухом.
Что сделали? Да ничего!
Но ты сам сказал, что вас было четверо.