– Это Ива – одна из наших северных рек, а значит и Орел–град недалече… Да, есть уже в воздухе дух моря…

– Море! Вот ведь! – при этих словах Ярослав аж подскочил, и, глядя вперёд, вытянулся на мысках.

А Алёша прикрыл глаза, и прошептал усталым, древним каким–то голосом:

– Быстрее бы всё это заканчивалось… Чувствую себя старцем… Оля, когда ты ярчайше сияешь, когда песни поёшь, тогда мир ещё может и кажется мне прежним – прекрасным… Но ведь и ты устаёшь, ты выгораешь рядом со мною – свече подобно…

– Свеча души не гаснет никогда… – кажется – это Дубрав сказал, но так как у Алёши кружилась голова – он точно не знал – быть может, и в ветре то прозвучало.

И снова – мудрый, тёплый голос; и не знал Алёша, кому он принадлежал – Дубраву или же ветру весеннему:

– Вначале пути действительно большие задержки вышли. Но дальше, предчувствую, дорога быстро полетит…

– Быстрее бы… – прошептал Алёша.

Голова кружилась – он вновь погружался в Мёртвый мир, и большого труда стоило ему выпустить Олину ладошку – ведь и её он мог взять с собою… 

* * * 

Все эти семь дней, которые Вихрь летел по Янтарному тракту, приближая их к морю, в Мёртвом мире Алёша шёл и шёл вперёд среди чёрных, продуваемых сильнейшим ветрилом валунов, а Чунг золотился над его головой, помогал найти дорогу. И, право, без этого сияния пришлось бы совсем туго. В некоторых местах мрак сгущался в непроницаемые, плотнейшие тени; и только при приближении Чунга тени эти нехотя расплывались, давали Алёше пройти, и сразу за его спиной сцеплялись вновь. Несколько раз это спасало ему жизнь – в этих непроницаемых тенях таились трещины, ведущие в какие–то неведомые глубины – Алёше приходилось разбегаться, чтобы перепрыгнуть через них; из трещин веяло нестерпимым, прожигающем холодом, и после каждого такого прыжка, Алёша дрожал от холода. Тогда сияние–Чунг спускался на него, согревал его. Небольшая, минуты в две передышка, и снова – вперёд и вперёд, на пределе сил: не только из–за того, что жаждалось поскорее добраться до Ворот, но и потому, что из почвы здесь веяло таким холодом, что и тепло Чунга не могло помочь. Холод этот, сквозь стопы подымался к измученному сердцу – и снова боль… Скорее, скорее же вперёд!..

И вот на седьмой день, продуваемое ветром нагроможденье каменных глыб неожиданно осталось за спиною. Раскрылся мрачный, весь в тёмных тонах простор, который был заполнен ветром столь сильным, что Алёша едва смог удержаться на ногах. Он прикрыл в одно мгновенье исхлёстанное лицо, и прокричал:

– Как же дальше то идти будем?!

– Здесь расщелина – прыгай ко в нёё…

Алёша бросился на голос Чунга, и упал в весьма широкую (метров трёх), расщелину, которая явно была прорублена какими–то существами невысокого роста (во всяком случае – глубина её не превышала полутора метров); стены были иссечены большими и малыми выемками; некоторые из них, как показалось Алёше, даже складывались в некие письмена – он даже пытался их прочесть, но ничего не вышло, только голова больше прежнего закружилась. Он оглянулся – расщелина вытягивалась прямо, и на значительном расстоянии терялась в ледяном сумраке – там угадывалось какое–то движенье, и, сжав зубы, Алёша пошёл вперёд.

Идти приходилось согнувшись – ведь глубина расщелины не превышала полутора метров, а несущийся над ней ледяной ветрило всё усилился, и полнился мельчайшими, но ранящими словно ледяные иглы, камешками.

…Алёше показалось, что он прошагал не менее двух вёрст – ноги, да и всё тело ломило. Холод раскатывался по жилам от сердца, и, когда он увидел первые, показавшиеся необычайно уродливыми фигуры. Алёша стремительно, вздрагивая, подошёл – к нему обернулись. Действительно – уродливые. Все какие–то скрюченные, но при этом и мускулистые чрезвычайно; лица их все взрыты, бесформенны темны, и, судя по всему – такие же холодные как и камень. Мутные глаза без всякого выражение глядели из под низко нависших век.

– Ну же! – нетерпеливо воскликнул Алёша. – Кто на меня наброситься?.. Или все разом?.. Ну да, конечно – всё разом, иначе вы и не можете…

Выражение их взрытых лиц нисколько не изменилось, и все они вдруг потеряли всякий интерес к Алёше, и повернулись к своей работе. А занимались они тем, что взмахивали молоточками, с отчаянной силой ударяли ими, и, выбивая из каменной поверхности искры, отламывали небольшие кусочки. Рядом суетились иные человечки – они складывали эти кусочки на носилки, с явной натугой приподымали; и несли куда–то, среди рядов таких же – откалывающих и собирающих…

– А–а–а! Вам нет до меня никакого дела! – всё ещё со злобой воскликнул Алёша. – Ну что ж – ваше счастье…

Юноша зашагал дальше – он шёл как мог скоро, и перешёл бы на бег, если бы только не был настолько измождён. Воздух был холодным и душным – он шёл по этой расщелине, а вокруг всё отплывали и отплывали назад нескончаемые ряды из всех сил вырабатывающихся работяг. Тысячи и тысячи молоточков взмывали–опадали – падали камушки, их подбирали бессчётные ловкие руки. Все работали так сосредоточено, с таким неукротимым упорством, что удивительным уже казалось, как это они могут выдерживать в таком иссушающем ритме, столь долгое время. Некоторые из них кидали случайные взгляды на Алёшу, на парящего над ним Чунга, и выражения их уродливых лиц нисколько не изменялось – они продолжали выполнять свою работу всё в том же стремительно–исступлённом темпе.

Сначала Алёша шёл, скрежетал зубами – всё выжидал, что они набросятся на него, попытаются задержать; но этого не происходило, а расщелина постепенно расширялась, и в стенах её появлялись многочисленные боковые проходы, в которых можно было различить таких же работников.

– Да что ж это?! – вскрикнул Алёша. – Да когда ж это кончится, в конце то концов!.. – но и на этот его вскрик не обратили никакого внимания.

Меж тем, с каждым шагом, усиливался завывающий над головою ветрило; и уж, казалось – стоит только высунуться, и он иссечёт лицо до самой кости…

Наконец Алёша не выдержал – бросился к одному из этих работяг, схватил за широкие, словно камнями налитые плечи, развернул к себе. Лицо этого было изъедено не так сильно, как лица иных, и Алёша понял, что он относительно молод – закричал:

– Рассказывай – что вы здесь делаете?!.. А впрочем – нет–нет!.. Что я такое говорю?! Мне никакого дела нет до вас!.. Оставайтесь–пробивайте, безумствуйте, только не держите меня!.. Ты только скажи, как мне выбраться из этого лабиринта?!.. Где выход?! Где?!..

Выражение этого лица почти совсем не изменилось, разве что глаза немного расширились, когда он поднял голову, и взглянул на Чунга; вот проговорил ничего не выражающим, сухом голосом:

– Вы очень интересный призрак…

– А–а–а! – зло усмехнулся Алёша. – Ну, так я и думал – что–нибудь эдакое вы непременно должны были придумать!.. Впрочем – это совершенно безразлично. Немедленно скажи, как выбраться, как пройти к Вратам…

– Х–м–м… – протянул этот некто, вновь поднял голову, и расширенными своими глазами довольно долго глядел на Чунга – на чёрной их, непроницаемой поверхности плавно переливалась вуаль. Вот и невеликое Алёшино терпение закончилось, и он встряхнул его за плечи:

– Ну же – говори!!! Не могу я здесь больше!.. Ни минуты, ни мгновенье…

Ему отвечал тот же сухой, удручающе бесстрастный голос:

– Вы очень интересный призрак, и я бы задал вам некоторое вопросы, но боюсь понести за них наказание…

– Да какое ж мне дело до ваших наказаний, до всех ваших безумных законов?!.. Ты только скажи мне…

Но Алёша не смог договорить, потому что пронизывающе тонко засвистел вихрь, и вот, перемахнувши через край расщелины, чёрной, стремительно извивающейся колонной начал своё движение по дну. Свист ветра был настолько силён, что, если даже из всех сил кричать на самое ухо – всё одно, ничего не было бы слышно. Вихрь слепыми рывками метался из стороны в сторону, подхватывал и бесследно поглощал то одного, то другого работника – и лишь их молоточки падали на камни. За молоточками этими, совершенно бесстрастно, презрев очевидную опасность быть поглощёнными вихрем, подходили какие–то иные, облачённые в грязно–оранжевые хитоны согбенные карлики, и складывали молоточки в мешки, затем куда–то их уносили. Иные продолжали свою работу в прежнем темпе, и так же как и на Алёшины крики – не обращали на вихрь совершенно никакого внимания… Наконец, в последний раз метнувшись, тёмным истуканом прогремев шагах в пяти от юноши, вихрь скрылся за кромкой расщелины… Остался только прежний, яростно свищущий, несущий стремительные, мельчайшие камешки ветрило. Прошло несколько мгновений, и вот появились новые фигуры – они, в общем–то, мало отличались от фигур унесённых, и, разве что, были с менее изъеденными лицами – им уже были выданы молоточки, и они тут же с усердием принялись за работу – слились со всей этой, работящей массой.

Несмотря на то, что Алёша настраивал себя на то, чтобы поскорее проскочить это сообщество, всё же, волей–неволей, эти последние события поглотили его внимание, и он, всё ещё держа этого некто за каменистые плечи, спрашивал, ни к кому в общем–то не обращаясь:

– Я могу понять, почему жизнь здесь ценится так мало – ещё пробывши здесь совсем немного, я хорошо понял, что – это и не жизнь, а так – существование. Но ради чего эта напряжённая работа -–ведь все силы свои, все помыслы выкладываете в то, чтобы отбивать эти камушки. Какая в них может быть польза?.. Куда вы их тащите?

– Вы очень интересный призрак…

– Да слышал я уже это! Ну, считай меня кем тебе угодно, только ответ на вопрос!..

– Вы задаёте такие удивительные вопросы, что я, быть может, даже ответил, если бы не боялся наказания…

Голос говорившего, однако ж остался по прежнему сухим, невыразительным, а когда Алёша оглянулся, то обнаружил, что и работавшие поблизости, которые явно должны были слышать эти «удивительные» вопросы – работали со всё тем же бесстрастным выражением.

– Да – обращаться к кому–либо, кроме тебя – нет смысла. Ведь ты не исключение… Ну да и бес с вами! Объясни мне только, в конце–то концов как выбраться из этого лабиринта…

– Но здесь нет никакого лабиринта…

– Хорошо, хорошо – здесь нет лабиринта, но просто укажите как выйти в такое место, где бы вас не было, но начиналась бы дорога к Вратам…

Этот «некто», вновь выразил слова удивления, и в конце концов, начал всё–таки объяснять. Он выговаривал о каких–то заворотах, переходах, и прочем, и прочем – так что у Алёши сразу всё вылетело из головы, и он проговорил:

– Ну уж нет – сам мне укажи дорогу…

Тогда работник осторожно отложил свой молоточек, и быстро юркнул к некоему карлику, более согбенному, более уродливому, нежели все иные – тем же ровным тоном он заговорил с ним:

– Видите ли – этот призрак желает, чтобы я ему указал дорогу, до Моря. Разрешено ли мне будет…

– Разрешено, но пусть призрак несёт носился с камнями «А» в Его дворец. – сухим тоном прервал его согбенный, и пошёл своей дорогой.

Работник вернулся к Алёше, и с пробуждающейся гордостью поведал:

– Ну вот – мне выпала такое счастье о котором и помыслить не мог. – и вдруг уже совершенно иным, властным тоном, прокричал. – Носился к камнями А – сюда…

Спустя несколько мгновений подбежали некто перекошенные, видно – до предела измождённые; поставили носилки, растворились без следа в ледяном мареве. На носилках возвышалась довольно значимая груда изломанных, острых камней, которые отличались от иных только тем, что имели более чёрны цвет.

– Возьми А на спину, и иди за мною… – ледяным, презрительным тоном изрёк тот, кто недавно был работником.

Алёша уж хотел было разразиться проклятьями, но в это время, подобно успокаивающему шелесту листьев в древесной кроне, нахлынул голос Чунга:

– Лучше делай, как он велит. Я, хоть и дух – могу облегчить твою ношу; а он укажет тебе выход отсюда…

Приступ злобы уже прошёл, и Алёша подчинился. Он подхватил носился, согнулся, пристроил их на спине – и тут действительно – тяжесть их, которая вначале показалась нестерпимой, сделалась незначительной… Карлик вышагивал впереди, и так распрямил спину, так размахивал руками, что, казалось, на глазах, в какие–то несколько мгновений, в несколько раз вырос. Он постоянно заворачивал из одной расщелины в другую, бросал презрительные взгляды на однообразных работников, и время от времени кидал через плечо: \" – Не отставай!.. Живее!.. Живее!..» – хотя Алёша совсем и не отставал. Так продолжалось довольно много времени – быть может, с полчаса – тогда Алёше это порядком надоело, и он выкрикнул:

– Послушай, ты, гордец – а вот представь, что меня вдруг не станет…

– Нет – тебя не может «не стать», потому что ты несёшь А, в дар Ему.

– А вот ежели всё ж не станет?! Я ж только призрак – откуда ты знаешь, что у меня на уме? Вот захочу и покину ваш мир – что ты тогда будешь делать?..

Тут карлик развернулся, и, уперши руки в бока, долго, пристально вглядывался то в лицо согбенного под ношей Алёши, то на золотящееся облачко–Чунга; наконец произнёс: «Нет – ты не сможешь…» – однако, в голосе уже не было прежней уверенности – видно мысль, что «Призрак–Алёша» может исчезнуть, прежде и не приходила ему в голову – и дальше он шёл опустив голову, и помалкивал…

Да – это действительно был лабиринт; хотя Алёша видел только незначительную его часть – всё равно, по тем бессчётным фигуркам, которые несли и несли носилки, по тем бессчётным ответвлениям, которые раскрывались по сторонам – он понимал, что – это громаднейший лабиринт, и что работа по выбиванию из него камней ведётся уже многие–многие годы, возможно – века. Вскоре вышли они на широченную, метров пятидесяти улицу, по сторонам которой кривились уродливейшие, неумело сложенные из того же тёмного камня что и плато, постройки. Казалось, и нарочно нельзя было возвести такое неумелое, изломанное, болезненно–причудливое сплетение углов, возвышений и впадин – удивительным было то, как это такие неестественные, то расширяющиеся, то сужающиеся конструкции не развалились ещё под постоянным, пронизывающим ветровым напором. Алёша от этого ветрила ещё больше согнулся, а вот провожатый – казалось, совсем его не замечал, и говорил голосом таким заискивающим, что юноша понял, что он опасается, как бы этот «призрак» действительно не исчез:

– Надо сказать, что появились в погоду весьма и весьма благоприятную. После сильной бури – ветер унялся, и теперь – едва дует, а вскоре и совсем уляжется… Да… А вот через три па – поднимутся сильнейшие бури… Вот вы знаете, в прошлый раз сорвало целый квартал – это конечно в порядке вещей…

– Я так понимаю, что все эти камни выбиваются для того, чтобы строить этот город…

– Удивительные вещи вы говорите…

Алёша хотел вспылить, но как раз в это время ручка Оля вернула его… 

* * * 

– Эй, люди, заходите, заходите! Лучшего трактира чем наш «Бык морской» вы во всем городе не найдете!… – так кричал на всю улицу невысокого роста полный человечек, с быстро бегающими маленькими глазками.

Дубрав направил Вихря к вывеске на которой изображен был нос корабля выполненный в форме бычьей головы с загнутыми вперед, большими рогами.

– Да вы что?! – прямо–таки вскрикнул, подскочил Ярослав. – Да как же можно?!.. Мы что же – остановимся здесь?!.. Да как же?!.. У моря у самого?!..

Дубрав же промолвил спокойно:

– Насколько мне известно в этом трактире «Бык Морской», чаще всего останавливаются капитаны разных судов. Ведь не поплывём же мы на какой–нибудь лодке, правда?.. Надо найти такого капитана, который плыл бы в те северные страны, в которые и нам надо…

Тем временем маленький человечек подбежал и схватил Вихря под узды – конь однако не дался ему, мотнул головой так, что человечек взвизгнул и тут же зачастил так быстро, что речь его с трудом можно было разобрать:

– «Бык морской» лучший трактир в городе! Хотите получить прекрасный ужин, прекрасное вино и прекрасную комнату на ночь – все это у нас! Я отведу вашего коня в наше замечательное стойло, а вы проходите, проходите, милости просим! Я хозяин этого заведения, зовут меня Карп, я, знаете ли, нанимал этих крикунов, но теперь понял, что это лишняя трата денег и вот теперь сам всех зазываю, и все очень довольны, потому что…

Дубрав жестом остановил его и спокойно сказал:

– Мы бы хотели остановиться у вас на ночь и получить хороший ужин. И еще спросить – гостит ли у вас сейчас капитан какого–нибудь судна из северных стран?

Лицо Карпа расплылось в широченной улыбке, и Алеше, который все это время смотрел на него, эта улыбка очень не понравилась.

Карп грубо крикнул кучерявому, худому и темнолицему пареньку, примерно одного с Ярославом возраста, который стоял в тени навеса:

– Эй – что встал! Не видишь что ли – у нас гости?! Ух я тебя… – он замахнулся своей волосатой полной рукой на подбежавшего мальчика, но с трудом сдержал себя и обернувшись к гостям произнес уже сладким голосом:

– Милости прошу! – он подал руку старцу Дубраву, тот однако сам сошёл с повозки.

Алеша уже был на земле и с еще больше возросшей неприязнью смотрел на Карпа, а тот все говорил и говорил своим визгливым голосом – он все–таки взял под руку Дубрава и повел на двор, посреди которого и стоял трактир «Бык морской». Это было приземистое, словно с силой прижатое к земле здание, главная часть которого была сделана из черного серого камня, а всяческие пристройки – из дерева. Двор совершенно не убран, загажен, валялись какие–то старые сломанные колеса, тут и там кучи мусора, просто какая–то грязь, и наконец в дальней, огороженной клетью, части, бегали цыплята, кудахтали куры и хрюкали поросята. Что касается трактира, то он тоже производил весьма отталкивающее впечатление, производимое главные образом темными окнами которые издали походили на пустые глазницы. Из–за обитой железом двери неслась нестройная пьяная песнь.

– То постояльцы мои, моряки… – лепетал Карп. – Я познакомлю вас с их капитаном – это как раз то, что нужно. Это Йорг из Иннии. Не слышали?.. Удивительно, что нет – лучшего капитана, уверен, вы не найдете во всем городе, вы договоритесь с ним об оплате и он довезет вас куда пожелаете, хоть на край земли!

Говоря так, Карп распахнул дверь и они вошли в темный зал, наполненный табачным дымом, устоявшимся духом крепких напитков и пьяными криками.

– Пройдемте в комнату, там тихо, туда же, я приведу и Йорга. Да, да – очень рекомендую… Думаю, вы обо всем с ним договоритесь. – бормотал Карп.

– Хорошо. – остановил его Дубрав, – Сначала принеси нам ужин, дай отдохнуть с дороги, а потом уж приводи капитана.

Карп склонил свою лысую голову и провел их через этот темный зал, в полумраке которого неясно виднелись большие дубовые столы заставленные тарелками и бутылками, по большей части пустыми. За столами восседали массивные плечистые фигуры, которые содрогались то от хохота, то от хриплых, оглушительных песен. Слышен был и женский смех…

Карп провел их по темному коридору, поднялся по лестнице и остановился перед дверью в зеленых пятнах. За дверью обнаружилась маленькая, душная комнатка, по стенам ее распространились пятна плесени. Две кровати по углам, столик у окна, два стула – вот и все убранство. Алеше даже тоскливо стало: вспомнилась ему тюремная камера в Дубграде, там, по крайней мере, не было душно, здесь же помимо всего прочего водились еще и мыши: одна из них, как только вошел Карп, юркнула в небольшой лаз в стене, вторая же осталась прямо посреди комнаты – мышь стояла, дожевывала что–то и задрав головку нагло смотрела на вошедших. Карп быстренько подбежал к ней, оттолкнул ногой в угол, и при этом продолжал тараторить:

– Вот – лучшая комната для вас. Правда вас трое, а эта комнатка для двоих, хотите покажу еще одну комнатку для третьего?

Дубрав махнул рукой:

– Нет. А вы принесите воды и ужин… Хотя нет, знаете ужина не надо – ведь ваш ужин так же хорош как и эта комната?

– У нас самый лучший ужин в городе…

– Тогда лучше принесите пожитки из нашей телеги.

– Да, да, а извините… позвольте получить плату…

– Да, кстати, денег у нас нет… – начал Дубрав и лицо Карпа вдруг резко при этих словах изменилось, словно сдернул кто–то с него маску. Это было такое лицо, что, казалось, вот–вот он наброситься на них, изобьет и выставит вон.

– Зато есть вот это, – он достал из кармана перстень подаренный Соловьем. – Во сколько вы его оцените?

– Это память. – вздохнула Оля.

– Не забывай – нам еще надо оплатить плаванье… Итак.

Карп вновь натянул на себя прежнюю маску, он даже стал еще более слащавым, ухмылка его обнажала ряды пустых десен.

Алеше он стал так неприятен, что юноша подошел к окну, и с силой распахнув его, перегнулся, выглядывая во дворик: под окнами хрюкал поросенок, а неподалеку кудахтала наседка, за Алешиной же спиной кудахтал Карп:

– А изумруд что ж, позвольте узнать, настоящий?

– Да. – отвечал устало Дубрав.

– Позвольте, надо будет проверить, а то как бы ошибочки, понимаете ли, не вышло…

– И сколько же по вашему стоит такое кольцо…

– Сто рублей! Сразу даю вам сто рублей, но это, заметьте, только в том случае, если камень настоящий. Так что позвольте взять мне это кольцо с собой, я отнесу его к нашему ювелиру…

– Нет так не пойдет, пусть ювелир сам придет сюда, мы ему заплатим за неудобства.

– Позвольте, зачем же вам так утруждать и себя и ювелира, он мой приятель я сбегаю к нему и завтра уже принесу ответ. – алчно и вкрадчиво прошипел Карп.

– Все же приведите ювелира сюда.

Карп побледнел, опустил голову, и быстро вышел в коридор.

Алеша тут же отошел от окна и сказал:

– Мошенник этот Карп. С ним надо держать ухо востро.

Старец Дубрав со вздохом опустился на скрипучую постель и устало закрыл глаза.

Оля приютилась на краешке второй кровати, да так и сидела там, смотрела в открытое окно, на багряное, закатное небо в глубине которого застыли тонкие и темные облака. Время от времени легкие порывы ветра залетали в комнату и в их прикосновениях едва слышались далекие голоса моря…

– Ну, и долго ж здесь сидеть, выжидать неизвестно чего! – воскликнул Ярослав. – Когда ж этот капитан придёт…

– Подожди, подожди – не кипятись. – попытался успокоить его Дубрав, но тщетно: мальчик пробормотал что–то о том, что пойдёт погуляет, и выскочил в коридор.

Вскоре принесли воду для умывания, а следом и ужин, который, по настоянию Дубрава, приготовили исключительно из тех продуктов, которые были в их телеге (то были останки подарка Тимофея из Темнинки)…

Алёша даже и не заметил, как опустился он на грязную кровать, как закрыл глаза… 

* * * 

– А–а–а!!! Вернулся!!! Вернулся!!! Счастье–то какое! Вернулся!!!

В общем, несмотря на то, что он не заметил, как погрузился в Мёртвый мир, Алёша совсем не удивился этих заискивающих криков – он, в общем, и ожидал этого, или чего–то очень похожего. Огляделся: перед ним согнулся тот самый карлик, который в прошлый раз был его провожатым. Ещё десятка три фигур окружали это место – они были одеты в довольно лёгкие туники, которые безжалостно трепал ледяной ветер. До появления Алёши, все они пристально, и без всякого движенья глядели на этого рассказчика, когда же появился Алёша, то переместили всё внимание уже на него – и тоже, судя по всему, ожидали каких–то объяснений.

– Дайте мне поскорее пройти! – в нетерпении прокричал Алёша, а в ответ получил:

– Удивительный Призрак – Вас хочет видеть ОН. Не забудьте о Даре.

– Да–да! – зачастил проводник, и, подбежав, помог Алёше устроить носился с чёрными камнями на спине, при этом нашёптывал ему на ухо:

– Вы только не гоните меня. Вы только заступитесь – я должно войти во дворец, я должен возвысится…

– Вот ведь… – раздражённо пробормотал Алёша. – Даже и какие–то чувства в тебе пробудились. Прежде то…

– Удивительные вещи говорит Призрак! – всплеснул ручками проводник. – Разве же позволяется простому работнику иметь какие–то чувства…

– Ну ясно, ясно уж всё… – нетерпеливо перебил его Алёша. – Ну, давай что ли, веди меня к этому своему «ЕМУ»… – и тише добавил. – Навидался я уж этих «ЕМУ» – как правило – оказываются они средоточием всех безумств своих подданных…

Проводника хотели оттеснить, однако он так жалобно заскулил, что Алёша даже и жалость к его ничтожному, бессмысленному желаньицу испытал; он, конечно понимал, что этот проводник не может получить никакого истинного счастья от посещения некоего дворца в том уродливом городе, который их окружал, но однако ж он надеялся и на то, что в дальнейшем, каким–то образом, действительно сможет ему всё–таки помочь. Его вели, причём окружение то разрасталось, то уменьшалось – вообще, подобно нависающим искривлённым стенам, подобно ударам ветра – всё было как–то беспорядочно, издёрганно; словно бы целостную картину жизни порядком измотали, изрезали и остались теперь только какие–то обрывочные штрихи. Вот например обрывки разговоров, которые вместе с ветром проносились вокруг Алёши:

– А кто он такой?.. Необычайный Призрак. А куда его ведут?.. Во дворец. К Нему? Да. Он Дар несёт?.. Да – он дар несёт. А кто его ведёт? Не знаю… Мы его ведём. А в чём его необычность?.. Не знаю, но говорят, что он необычный. А что у него над головой? Это его часть. Может это и есть необычность? Может. А что он несёт? А… Камни А? Да…

У Алёши от этих однообразных, бессмысленных голосов начала кружиться голова, он хотел пропеть какую–нибудь из песен, которые во множестве знал во дни прежние, когда жил в Берёзовке. Однако мог вспомнить только первые слова, а дальше – налетал очередной порыв, очередные бессмысленные слова – и всё уносили – один только ветер звенел в Алёшиной голове… Да ещё мысль: «Только бы поскорее это всё заканчивалось… Только бы…»

Вот перед ними стало громоздиться строение, которое было более высоким и более уродливым, нежели все предыдущие – не требовалось объяснять, что это и есть ЕГО дворец… Эта громада возвышалось метров на сто–сто пятьдесят, и, увидь её Алёша в те времена, когда он ещё жил в Берёзовке – эти размеры потрясли бы его, однако ж, после созерцания многовёрстных рёбер уже никакие размеры не могли произвести на него впечатление. Но зато, когда они подошли, когда стали подниматься по кривой, выщербленной лестнице, и, когда Алёша увидел, что и по лестнице, и по выемках в стенах ползают многочисленные фигурки, и всё работают молоточками, и нарастают бешеные уродства этого здания – он начал осознавать как устроен этот мирок…

Они вошли внутрь в залы, которые не имели каких–либо форм, но все выгибались, перекашивались, так что местами потолок почти сцеплялся с полом, а пол торчал смертоносными зубьями; и там, на большом–большом пространстве, среди сцепления причудливых форм, копошились и копошились эти карлики, всё работают и работают молоточками. Многие из них не выбивали, но прибивали принесённые на тысячах носилках камешки; те же кто отбивали – бережно складывали отбитое на иные носилки и несли куда–то. Вся эта зловещая картина клубилась, растворялась в сумерках; отовсюду слышались потоки отрывистых слов, замечаний; вот, в чреде прочего на Алёшу нахлынуло и такое:

– Надо у призрака спросить, как наш дворец… Надо ли? Кажется надо?..

И тогда проводник, который всё это время держался за Алёшин рукав спросил:

– Как вам наш дворец? – и для себя, едва слышно добавил. – Это прекраснейшее, что только может быть…

Несмотря на то, что со всех сторон беспорядочно ударяли сильные, морозящие сквозняки, было очень душно, у Алёши кружилась голова, в глазах темнело. В сознании всё путалось разрывалось – он смутно припоминал, что, вроде бы уже это было, что и на вершине ребра был какой–то подхалим, и что–то спрашивал у него, но всё это было бессмысленно, и тот мир погиб, и теперь какая–то частица его в виде золотого сияния летела над ним… или же не было этого? Или только это и было и есть – сейчас продолжается. Голова клонилась на грудь, и не без труда удавалось Алёше удерживать её, а ещё делать шаги и говорить:

– Теперь я понимаю, что есть ваш мирок, чем вы здесь все существуете. Есть плато, есть камни, есть некие субстанции – Вы. Почему то вы вообразили, что камни вам зачем то нужны, и теперь вся ваша жизнь состоит в том, чтобы рубить и рубить эти камни, окружать себя различными формами из них. Есть вы и есть различные формы камня, которые ваши божества – вы растворяетесь в камне…

– Да, да – конечно же. – тут же подхватил проводник. – Вы говорите такие простые истины, которые всякому известны…

– Меж тем есть целый мир форм, образов и чувств, который лежит вне этого каменного мирка. – вовсе и не слыша его, но, борясь с пронзающим сердце холодом продолжал Алёша. – …Вы бесконечно кружитесь возле одних и тех же форм и чувств. Как и те, предыдущие… Вы ничем от них не отличны, но есть…

Алёша и не заметил, как ввели его в залу, которая, верно была самым большим и самым уродливым помещением во всём этом «дворце». Из вздымающихся вверх стен вырывались огромные, уродливые уступы, все выпирающие уродливыми, воистину адскими каменными формами, мириады острых углов пересекались, сшибались, изламывались… Всё камень, камень… Вот кажущиеся бесконечными, теряющиеся в тёмной дымке столы – тоже конечно каменные, тоже искривлённые; за столами, на столах, и под столами сидели, стояли и лежали фигуры карликов, были они более уродливыми, нежели все, кого видел до этого Алёша – они раздулись от обжорства, однако ж и у раздутых не было каких–либо плавных форм, но всё острое, режущее – это они хлопали; видно – хотели что–то сказать на произнесённые Алёшей стихи, да не осмеливались – какие–то из их закончиков удерживали. Потом Алёша понял, что подносят ЕГО. Никак представительных слов не было, но и так было ясно, что – это ОН – ведь кто ж это ещё мог быть? – Раза в два превышающий иных в габаритах, передвигающейся не самостоятельно, но на носилках, под которыми гнулось четыре служаки. Он говорил страшно измождённым голосом:

– Какое странное, совершенно бессмысленное нагромождение слов…

Тут же перестали хлопать, и могучий хор усердно повторил ЕГО слова.

– Тем не менее – в самих сочетаниях есть нечто завораживающее.

Тут снова возобновились хлопки…

ОН говорил ещё что–то, и сидевшие то начинали, то переставали хлопать – у Алёши вновь закружилась голова, и он проговорил, с трудом выдавливая из себя слова:

– Выпустите меня скорее… – на это не обратили никакого внимания, тогда он прокричал уже в полный голос. – Выпустите же меня! Выпустите скорее!! Я не могу! Здесь душно! Душно!!

– Какой удивительный Призрак… – повторил ОН слова, которые уже много раз произносились прежде. – Почему ему душно?.. Я хотел бы знать – могут ли призраки испытывать чувства удушья…

– О–о–лечка!!! – исступлённо, волком взвыл Алёша, бросился куда–то, но голова закружилась сильнее, ноги подкосились и он повалился на колени.

Алёшу окружали, бормотали что–то, теперь как раз вровень с его лицом, а он закрыл лицо руками, и согнулся весь, и стенал–стенал. Потом впились в его сознание такие слова:

– Этот Удивительный Призрак принёс вам в дар целые носилки камней А.

– Что? Целые носилки А? – ЕГО голос выражал и удивление и восторг. – Какой воистину щедрый дар… Где ж они? О–о–о! Действительно!..

В этих восклицаниях прогремел такой пламенный восторг, такое огромное чувство, что Алёша, несмотря на сильнейшее головокружение, всё ж отнял ладони от лица, и повернул голову. ОН совершил невероятное – без сторонней помощи соскочил со своих носилок, и проковылял к тем носилкам, которые сбросил (и сам того не заметил) Алёша. Его громадная, вся испещрённая острыми углами и впадинами туша склонилась, угловатая рука вытянулась, подхватила один из острых, непроницаемо чёрных каменных обломков, повертела перед глазами, выронила; подхватила ещё один – также выронила, потом ещё и ещё; глаза вытянулись двумя острейшими треугольниками, и голос резанул:

– Сокровище! Вот чудо! Спасибо! Удивительный Призрак принёс нам великолепный дар…

И тогда все сидевшие за столами захлопали так громко, что у Алёши заложило в ушах. От духоты, от тяжкого, нависшего смрада, но больше от хаотичного, бредового, противного гармонии переплетенья углов, у Алёши всё сильнее кружилась голова; подгибалось, заваливалось куда–то всё тело, и с кровавым клёкотом вырывалось откуда–то из самых глубин груди:

– Где же ты – Любовь?.. Где же?..

Словно из бездны адской взывал он к свету, и вот почувствовал, что сейчас в том ином мире, Оля почувствовала, сейчас появится её лёгкая, ласковая ладошка, подхватит – он снова хрипел:

– Нет–нет – не сейчас… Я всё–таки должен что–то сделать для них… Я в этом мире должен идти…

И он, испытывая отвращения, сквозь мрак неотрывно глядел на уродливый лик правителя этих коротышек. От вожделения жадности он стал ещё более уродливым, черты заострились до предела, треугольные глаза покрыла некая слизкая накипь, угловатые руки всё быстрее, со всё усиливающейся дрожью перебирали А, а изо рта вырывались бесконечные восторженные эпитеты…

И тут Алёша увидел, что руки правителя стали совсем чёрными, и всё понял, бросился к нему, и, подхватив, и отбросив в сторону довольно большую горсть А, вскрикнул:

– Ведь это же всего лишь Уголь!..

Тут же раздались возгласы, в которых чаще иных звучало слово «Святотатство», но Алёша не обращал на них никакого внимания – в подтверждение своих слов он подхватил один из острых камней, и, сильно на него надавливая, принялся водить им по полу – уголь оказался очень жёстким, спрессованным, но всё же хоть какая, хоть незначительная линия осталась.

– Вот видите – это всего лишь уголь! Это что ж для вас – величайшая ценность?! Ну скажите – в чём эта ценность заключается?! А?!! Ведь не едите же вы его?!! Впрочем, что ж это я хочу узнать какой–то смысл в ваших законах, когда никакого смысла и нет!! Почему на меня, Призрака, навалили этот дар, почему меня, а не безызвестных работяг начали благодарить?! Бред! Всё бред!.. И как же мне вам объяснить, ведь вы же…

И тут ОН дрожащим от злобы голосом вскликнул:

– Вот как мы используем А. Пусть Призрак перед смертью посмотрит. Расступитесь!..

Толпа гневно глядящих на Алёшу уродцев расступилась, и он увидел изуродованную безумным переплетеньем линий стену.

– А–а–а!!! – бешено рассмеялся он. – Стало быть, художествами занимаетесь?.. Углём чёрточки ваш внутренний хаос отображающие выводите?! Ну – сейчас я вам покажу, как надо рисовать!..

И с этим криком, он подхватил один из углей, и бросился к этой стене, к нему потянулись руки, и схватили бы, и не смог бы вырваться Алёша, потому что это всё были очень сильные, каменистые руки, однако ж тут паривший над ним Чунг полыхнул светом такой силы, что все они с криками, прикрыв глаза отшатнулись, а многие попадали на пол. Алёша не без труда нашёл участок стены, который был относительно свободен от «художеств», и из всех сил надавливая, начал выводить контуры дерева. Работа продвигалась тяжело, он в кровь изранил ладони, хрипел и надрывался, тяжело дышал – несколько раз леденящая злоба выворачивала его наизнанку, рука сильно вздрагивала… но он прикрывал глаза, и, до крови закусив губу, продолжал выводить дальше. Совсем забыл о времени, забыл о тех, кто стоял за его спиною – был только он и эта картина. Наконец, тяжело дышащий, взмокший, отошёл на несколько шагов назад, взглянул – конечно берёза вышла довольно плохонькой, перекошенной…

Что тут началось! Воздух буквально взорвался воплями: «ЧУДО! ЧУДО!! ЧУДО!!!» – и одновременно ветер, который до этого усиленно бил с одной стороны, переменил своё направление – принялся хлестать с другой. Алёша обернулся, и обнаружил, что позади него все, в том числе и ОН, стоят на коленях, и глядят своими округлившимися глазами то на него, Алёшу, то на отображение берёзы, за его спиною.

– А, ну понятно… – устало, горько усмехнулся юноша. – Впервые в вашем угловатом мире появились плавные формы. Вам это кажется божественным чудом, для меня же это вполне естественно… Ну ясно, ясно – недавно хотели казнить, а теперь я уж Бог!

– Ещё! Ещё! – вытягивая к нему трясущиеся руки, выкрикивал ОН.

– Нет – я слишком устал. Поймите – я умираю… – Алёша в мучительной, страдальческой улыбке растянул губы, и, одновременно, распахнул окровавленными руками рубашку на груди – там всё было черно, и слабо колебалось в смертоносном пульсе медальона. – Мне нет ни времени, ни сил не только на то, чтобы ещё что–то выдавливать на этих стенах, но и на разговоры. Я должен идти прямо сейчас.

– Но мы не можем Вас отпустить! – вскрикнул ОН.

– В таком случае Чунг ослепит вас так, что до конца своих дней жалких так и останетесь слепцами. – Алёша указал на Чунга, который мерно, спокойно мерцал над его головою.

– Но как же мы…

– Будете брать пример с этой картины, будете перед ней благоговеть. – Алёша горько усмехнулся. – Выпустите же меня ко Вратам!..

Из глаз всех бессчётных, стоящих на коленях, выступили мутные слёзы, и кто–то проговорил мёртвым голосом:

– Тогда вас ждёт дорога через Море…

В это мгновенье Алёша был возвращён. 

* * * 

Алеша увидел Карп – владелец постоялого двора нервно покусывал грязный свой ус, и, видно – очень волновался, по раскрасневшимся его полным щёкам, одна за другой скатывались мутные капли пота; вот он обратился к Дубраву:

– Прежде всего и за ночное вторжение надобно извиниться… Извиняюсь, стало быть. Привёл вам ювелира…

Карп сделал шаг в сторону, и всем открылся скрюченный старикашка с длинным и кривым, почти как у Бабы–яги, носом, и с грязным треснутым очком которое висело на этом носу.:

– Вот, рекомендую! – затараторил наконец, придя в себя после нападения Алёши, Карп. – Самый лучший ювелир в городе, лучшего вы не найдете…

– Ладно, ладно… – остановил его Дубрав и протянул этому ювелиру перстень.

Ювелир схватил длинными кривыми, подрагивающими пальцами перстень и проковылял к столу освещенному огоньком трепещущем в светильнике.

– Так… – закряхтел он, приближая перстень к глазам, тут он хрипло закашлялся и перстень выпал из его рук под стол – слышно было как он покатился по полу, и завертевшись на месте, остановился в углу. Крякнув, словно самая большая и хриплая утка в мире, ювелир полез под стол.

Следующие несколько минут прошли следующим образом: Алеша, Оля и старец Дубрав с трудом сдерживая себя, чтобы не заткнуть уши от беспрерывной болтовни Карпа, который говорил еще быстрее чем раньше, явно нервничал, руки свои то скрещивал на полном своем животе, то прятал за спиной, весь раскраснелся; а из–под стола раздавалось сопение, урчание, теперь казалось, что не утка, а старый, облезлый пес вынюхивает там что–то.

Наконец раздалось победное сопение:

– Есть, нашел!

И вот вновь уже сидит за столом скрюченный ювелир и разглядывает перстень. Спустя несколько минут напряженного молчания он сказал так, словно приговор прочитал:

– Камень поддельный…

– Он не может быть поддельным – это подарок от человека который… – с жаром начал было Алёша.

– Но это очень хорошая подделка. – дрожащим голосом говорил ювелир, – очень, очень хорошая подделка, потому ваш друг и не заметил… Знаете дам вам за него двадцать… нет… десять рублей.

Карп подскочил к ювелиру, и, несколько не рассчитав своих сил, стал прихлопывать его по спине – ювелир длиннющим своим, острым носом ударялся об поверхность стола. Владелец трактира выговаривал скороговоркой:

– Раз он так говорит, значит, так и есть. Смею вас заверить – это лучший, честнейший ювелир в городе. Уж в чём, в чём, а в драгоценных камнях он понимает толк. Даёт десять рублей и радуйтесь – этого как раз хватит, чтобы оплатить ваш простой…

Алёша понимал, что всё это подстроено; что, пока ювелир ползал под столом, он уже заменил перстень на похожий, но с поддельным камнем, а настоящий – уже убран в его кармане. Если они и не согласятся на сделку, что ж – он унесёт подлинник, оставит подделку, налицо был хитроумный заговор.

Алёша смеялся и плакал одновременно, а с дрожащих его губ срывались слова:

– Теперь я понимаю!.. Этот мир, и мёртвый мир связаны гораздо более, нежели казалось вначале. То, что я вижу или даже и не вижу, но просто прохожу мимо в этом мире, видно и там, в Мёртвом. Вот скелет… тот исполинский скелет – теперь я уверен, что прах того безвестного покоился где–то в лесах, поблизости от Дубграда. Потом – Праздник Большого Полнолуния: здесь два мира переплелись ещё теснее. И, наконец – этот ваш постоялый двор и… тот дворец, весь переплетённый, хаотичный… Слушайте – а вы ж, вы двое, сцепленные в своём заговоре – вы правитель того жалкого мирка?..

– Что он такое говорит?! – испуганно воскликнул Карп, и, видимо забыв, что – это уже подделка, подхватил сильно дрожащей рукой перстень, и намертво сжал его в кулаке. – Я не потерплю, чтобы всякие безумцы…

Но Алёша не дал ему договорить – он сделал ему навстречу, и, видя, как Карп отдёрнулся, сжался, жаждя за чем–нибудь спрятаться – горько усмехнулся:

– Нет – об этом то как раз можете не волноваться – я вас не трону. Лучше волнуйтесь, знайте, что ваша душа и душа этого… ювелира – сейчас в Аду, в Мёртвом мире. Что… что в общем–то нет никакой разницы между углём, и этой драгоценной стекляшкой. Драгоценность этого камня – иллюзия…

– Конечно, иллюзия! – с готовностью подхватил ювелир. – Ведь – это же подделка.

– Да не в этом дело! – с горечью, громко воскликнул Алёша. – Подделка – не подделка… Поймите – в том безумном сообществе, главной целью существования стали камушки, камни, глыбы – им отдаются все силы, помыслы; из них выбиваются безумные, дрянные образы, которые им, однако ж, кажутся произведениями искусства. Но это ж отражение вашего постоялого двора, душ ваших. Вы, несчастные, вертитесь в этом колесе – волнение, жажда приобретения, обмана, из–за этого боль – вон, вы аж дрожите, пот по вас течёт!.. Поймите ж – на этом пути вам никогда не будет успокоения – до самого последнего дня будете вы ткать безумные, хаотичные (потому что природе, гармонии противные) – планы, как бы завладеть какими–то пустыми формами… Поймите–поймите! Там, в Мёртвом мире их окружают бесконечные поля их этих камней сотканные – они их сгребают, громоздят вокруг себя, и почему–то считают, что – это принадлежит им. Они – отверженные, уже мёртвые ваши тени; но вас то окружает мир прекрасный! Море рядом!.. Безумцы – зачем вы заперлись в этих душных клетях, зачем в адском волнении обманом пытаетесь присвоить частицы того уже принадлежащего всем мира?! Всё это ещё большее безумие, чем у тех ваших отражений! У тех и в окружающем нет гармонии – один чёрный ветер… Так вам всего лишь надо отказаться от ваших привязанностей, которые словно якоря вас держат. Откажитесь от обмана – пройдитесь к морю, на звёзды полюбуйтесь… Что ж ухмыляетесь? Безумцем кажусь?.. Ну, объясните тогда, в чём разница во владении этим камушком и звёздным небом. Камушек вы держите в руках и любуетесь им, звёздное небо вы в руках не можете держать, но тоже ведь любуетесь, и мудрость и серебристый свет его чувствуете… Конечно – слово «Владеть» и в том, и в ином случае неверно, никто из нас вообще ничем не может владеть. Это всё.. игра воображения, сон – но при том созерцании, по крайней мере чувствуешь лёгкость, влюблённость; и живёшь по настоящему, и творишь, и растёшь… сквозь это небо.

Тут вновь всё возрастающей болью дал о себе знать медальон. Алёша согнулся, застонал, был подхвачен Олей – она помогла ему дойти до кровати; а ювелир и Карп, которые были зачарованы необычайными для них словами и мыслями, теперь одёрнулись, перебивая друг друга, проговорили:

– Все эти бредовые построения очень легко разбить… Да, да – всё это, ради того только, чтобы вернуть камень себе… Да–да – о собственной корысти позабыл… Именно…

– Ну, довольно. – прервал их Дубрав. – Мы к этому перстню нисколько не привязаны – нам просто понадобились деньги, вот и всё.

– Всё всем требуется. – усмехнулся Карп. – На этом всё и крутится, вертится. – подхватил ювелир.

– У нас нет времени на эти никуда не ведущие споры. Единственное что – есть разница в состоянии лжеца и человека честного. Ежели вы не хотите прислушиваться к совести своей, так что ж – прошу оставить нас…

– Хорошо, хорошо, – прошептал ювелир, положил перстень на стол, ближе к подоконнику и согнувшись в три погибели проскользнул, словно карлик подле старца Дубрава, который выпрямившись в полный рост едва не задевал потолок.

– Не выпускайте их! – проскрежетал, силясь подняться с кровати Алёша. – Они же обманывают, они же настоящий камень уносят…

Бормоча какие–то извинения ювелир прошмыгнул уже к самой двери. Но дверь вдруг распахнулась – ювелир едва успел отскочить, иначе был бы сбит.

На пороге стоял здоровяк, едва ли уступающий в росте Дубраву, но к тому же еще более, нежели старец Дубрав, широкий в плечах, Это был настоящий морской бык. Огромные волосатые руки, кулачищи которые, казалось, предназначались для того только, чтобы проламывать городские ворота при осаде, толстая шея, с ходящим вверх–вниз кадыком; а ноздри свороченного носа шумно сопели. Казалось сейчас он разнесет весь трактир в щепки. Лицо его: нос, небритые щеки и даже лоб, на который спадали свалявшиеся светлые космы давно не мытых волос – все это медленно багровело.

– Капитан Йорг, – промямлил из угла Карп, – тот самый с которым я хотел вас позна…

– А, попался, старый мошенник! – разъяренным быком взревел Йорг и, схватив своей огромной ручищей ювелира, легко, словно пушинку, поднял его под самый потолок, – Слышал я тут, что он тут вам говорил, – грохотал Йорг с заметным акцентом, – перстень значит фальшивый! Ха! У ты, мошенник!

Тут он другой рукой перехватил ювелира за ногу и быстро, так что никто и глазом не успел моргнуть, перевернул его в воздухе, и затряс, рыча при этом:

– Знаю я тебя, старый ты сморчок!

Ювелир жалобно визжал, моля о пощаде, Карп что–то лепетал себе под нос и потихоньку пробирался к двери, старец Дубрав подошел к столу взял положенный там ювелиром перстень, мельком взглянул на него и презрительно сморщившись выкинул в окно.

Вот что–то вывалилось из болтающейся фигуры и покатилось по полу. Йорг, не говоря больше ни слова, и, затем, по прежнему держа его за ногу, вышел в коридор. Спустя мгновение оттуда раздался грохот и жалобный визг…

На миг все умолкло, и Алеша даже понадеялся на то, что их оставят наконец то в покое, однако дверь вновь распахнулась и вошел Йорг, он прошел прямо к старцу Дубраву и протянул ему свою огромную ручищу:

– Капитан Йорг, хоть меня уже и представил вам этот плут, как его… Карп.

– Что вы с ним сделали? – подбежала к нему, сияя огромными, нежными очами Оля.

– А?! – капитан повернулся к ней, вздрогнул, пробормотал рассеяно. – Ну надо ж… Словно… Солнышко… А про кого ты, девушка?

– Про него, про человека, про старичка… Что вы с ним сделали? Как вы могли так обращаться со стареньким!.. И грохот этот… Что вы с ним сделали в коридоре?!.. Тоже мне – сильный, справились!..

– А–а, ты про ювелира. – стараясь говорить пренебрежительно, молвил Йорг (однако ж было видно, что он весьма смущён). – Так он же обманщик знаменитый, что жалеть то? Сам знал, на что шёл?..

– Что же вы с ним сделали? – по Олиным щекам покатились слёзы.

– Ну вот, ну вот… – пробормотал Йорг. – Ну надо ж! И за что такое… Ну, с лестнице я его спустил, и Карпу вслед… пинок дал… Э–нда… Вместе они покатились. Ну ничего – кости то целы. Это им на прок пойдёт. Э–нда…

– Разве же можно так. Ведь им больно. Разве же можно боль кому–либо причинять? Всех любить надо. А перед ними мы извинимся. Да – я прощения молить буду…

– Ну, это уж лишнее. – нахмурил седые свои брови Дубрав. – Не стоят они того. И не поймут твоих слёз – только презрительно посмотрят…

– Пусть, пусть… – тихо, но твёрдо промолвила Оля. – Из–за каких–то камушков – боль причинять – нет – так нельзя…

Дубрав с притворным пренебрежением провёл ладонью по глазам, проговорил, обращаясь к Йоргу:

– Довольно об этом. Нам нужно на север, возьмёте ли вы нас на своё судно?..

– А почему ж нет? За самую незначительную плату. Да – совестно брать с вас больше, нежели за питание…

– Дело в том, что нам надо на крайний север…

– То есть – в Драгию? А не боитесь ли тамошних оборотней.

– Нет – не в Драгию. К ледяным полям…

– Ха да вы верно безумцы! – довольно грубо, так как он всё–таки привык к грубости, воскликнул Йорг. – Отродясь не помню, чтобы туда вообще кто–нибудь плавал. Там же начинаются исконные владения Снежной Колдуньи.

– Именно к Снежной Колдунье мы и направляемся. – спокойным, ровным голосом проговорил Дубрав.

– Что?!!!

– Алёша, покажи, что медальон сделал с тобой…

Алёша поднял рубашку, показал вздувшуюся чёрным наростом грудь – Йорг почувствовал удар ледяного ветра, и быстро выдохнул имена каких–то северных богов, прорвались из него и крепкие ругательства, но он взглянул на Олю и выдохнул только:

– Ну, вот ведь связался! Морской дьявол!.. Э–нда… Да знайте же, что Снежная Колдунья – проклятье нас, моряков. Кого мы боимся больше морского дьявола?! Только её – Снежною Колдунью. Она насылает штормы; она ветрами ледяными паруса срывает. Сколько кораблей погибло по её тёмной воле!.. А вы связаны с этой нечистью.

– Да – именно так, и к большому сожалению. – говорил Дубрав. – На всё про всё у нас осталось несколько дней. Хорошо, если неделя… Взгляните – он совсем истощён её медальоном. Он либо падёт – станет мелочным ничтожеством, либо просто его сердце остановится. Ну вот – мы от вас ничего не утаивали. Путешествие с нами будет мало приятным. Вы, конечно, в праве отказаться…

– Конечно, я в праве отказаться! – Йорг в два шага оказался возле двери – казалось, что он вылетит сейчас в коридор и даже и слова не скажет на прощание этим «колдунам», но он развернулся, и прохрипел. – У меня с этой колдуньей старые счёты… А в вас, чёрт подери, не пойму почему, чувствую силы достаточные, чтобы её одолеть. В тебе что ли девушка… В общем – согласен довести вас до окраин её владений вообще без всякой оплаты. вопрос решённый. Мой «Черный ястреб» отплывает завтра…

Сказав это, Йорг вышел и долго еще были слышны его шаги от которых сотрясался трактир.

Затем в комнате воцарилась тишина. Каждый сидел и думал о дороге. Во дворе было совсем уже темно, однако вдали, на улицах, особенно ближе к порту, горели осветительные факелы и свежий морской ветер залетал время от времени в комнату….

Только Алёша прикрыл глаза – из коридора раздались стремительные, громовые шаги, какие–то жалобные вскрики, и вот дверь распахнулась, и на пороге предстал капитан Йорг: он за ухо тянул согнувшегося в три погибели, воющего, молящего Карпа, а за ними вошли – бледный Ярослав, и Филипп – тот самый кучерявый, темноволосый мальчик, который прошедшим днём, под крики Карпа отводил Вихря в стойло. Филипп был заплаканным, его щека распухла, уже посинела.

– Ох, что же вы делаете?! – с горечью воскликнула Оля.

– А сейчас объясню! – грозно прохрипел Йорг. – Довольно жалости – уж кто–то, а он… – он мотнул Карпа. – твоей жалости не достоин! Сам трус и слабак – ищет кого послабее, чтобы выместить злобу свою. – он кивнул на заплаканного Филиппа. – Но пока мне неизвестно всего, кажется – здесь таится какая–то мрачнейшая история. – и он обратился к Филиппу А ну рассказывай, ничего не таи, ничего не бойся. Знай, что этот… прежний твой хозяин теперь полностью в нашей власти.

– Нет – прежде я расскажу! – гневно воскликнул бледный Ярослав. – Я, как от вас вышел, думал до моря поскорее добежать, а проходил мимо амбара – слышу – горько плачет кто–то. Заглянул – Филипп там в угол забился да плачет. Ну, подошёл я – начал разговор. Сначала Филипп неразговорчив, недоверчив был, но потом, как я ему всё, самое сокровенное про море выложил так и он…

– Не надо лучше! – испуганно воскликнул Филипп.

– Да уж – не надо! – вскрикнул Карп. – И вы мне за это ответите…

Вступился Ярослав:

– Нет – я скажу. Карп держит его в рабстве: нагружает непосильной работой, морит голодом, бьёт… Хотя он утверждает, что он его отец…

– Да – я его отец! – вскрикнул Карп.

– …Это очень сомнительно. Филипп только разговорился, как раздались эти крики, ругань, грохот – он сжался весь, в угол забился, трясётся, шепчет: «Ну, теперь мне достанется… Изобьёт меня… Он всегда, когда злым бывает…» . Я и говорю – зря боишься: я тебе в обиду не дам. Он мне – беги скорее, а то попадёшься ему под горячую руку… Минуло немного времени, и ввалился этот Карп – глаза мутные, стало быть уже и напиться успел…

– Да что вы! Я вообще не пью! – протестующе вскричал Карп, однако ж тут все почувствовали острый запах дешёвого вина, которым от него несло.

– Ты пока помолчи! – прикрикнул на него Йорг.

– Ну так вот… – продолжал Ярослав. – Он в таком состоянии был, что и не приметил меня; сразу же на Филиппа набросился. Придрался к какой то ерунде и ударил! Видите – вся щека у него распухла!.. Ещё раз замахнулся, а тут я на него бросился, зубами в его руку вонючую впился… Он меня по голове бить стал… Затылок и сейчас болит. Нет – я такого зверства допустить не мог – продолжал в него впиваться – всё глубже и глубже. Он как заорёт! Сильнее бить начал, но я не выпускаю – после этого Йорг прибежал – ну, я ему быстро всё рассказал…

– Да. – подтвердил Йорг. – Вот и решил вас потревожить. Мы ведь, как никак – друзья теперь. Давайте–ка это дело вместе решать… – и к Оле обратился. – Ну что – до сих пор к этому человеку жалость испытываешь?

– Пожалуйста, отпустите его…

– Ладно – хотя он заслуживает куда большее наказание. – вздохнул Йорг, и выпустил ухо Карпа.

Владелец трактира, ухватившись за ухо и охая, отшатнулся к стене, и, метая затравленный взгляды, негромко бормотал то угрозы, то мольбы о пощаде. Теперь все обступили Филиппа, Йорг пророкотал:

– Ну же, рассказывай…

Филипп сильно побледнел, опустил голову.

– Ох, да что же вы! – воскликнула Оля. – …Разве же можно так… Ему же отдохнуть надо… – она словно облачко колыхнулась к нему, но не решалась прикоснуться – боялась причинить ему боль. – …Бедненький – теперь всё будет хорошо. Ему отдохнуть надо, рану ему залечить надо, а вы…

– Ну уж нет! – намеренно резко отрезал Йорг. – …На всякие нежности сейчас просто нет время – через несколько часов мой корабль отплывает; у меня ещё много дел. Так что, Филипп, давай–ка рассказывай, а отдыхать потом будешь. Ну – ведь Карп этот не отец тебе, так? Ведь у тебя ж лицо тёмное – ты скорее уроженец южных стран…

– Ну… ну… – залепетал Филипп – метнул испуганный взгляд на Карпа, а тот, сам бледный, трясущийся – погрозил ему кулаком.

Йорг перехватил этот жест, и так сильно ногою, что пол затрещал, и, казалось – сейчас провалиться в нижний этаж.

– Ежели не расскажешь – мы через несколько часов уедем, а ты так и останешься здесь…

Тут всё лицо Филиппа задрожало – и, право, нельзя было смотреть на него без содрогания, без жалости, и вдруг совершенно новым, трепещущим от негодования голосом, он воскликнул:

– Эта та пьянь мой отец?!.. Да – помнится как–то он говорил мне, что я, мол, твой отец, да только я этому никогда не верил! Разве я похож на него?!.. Я не знаю, кто я, откуда, кто мои родители, ничего–ничего не знаю; сколько помню себя – всё время жил на этом скотском дворе, и всё время побои, труд до изнеможения, голод… – тут голос его задрожал, он заплакал. – Вы только возьмите меня с собою, а то, после этого он совсем меня… забьёт…

Тут Йорг надвинулся на Карпа, перехватил своей громадной ручищей за шею, и захрипел грозно: