Как и ожидал Алёша, он оказался погружённым в плоть «Высочайшего»; тут же слизь нахлынула, стала растворять его; но он уже отнял от губ своих драгоценный платочек, и вытянул его, и закричал, хоть и не слышал своего голоса:

– Вот, смотрите – это то, к чему все вы так стремились! Вот они – небеса!.. Вот та тихая мудрость…

Но он не успел договорить, потому что какое–то невообразимое множество рук вцепились в него, да и вырвали этот платочек. Тут сотряс «Величайшего» оглушительный, гневный вопль, и волна эта подхватила Алёшу да и вынесла прочь, так что он закружился, полетел в воздухе. Несмотря на стремительное круженье, он смог разглядеть, что из плоти «Величайшего» вырвалась и, с ужасом завывая, устремилась Снежная колдунья – или, скорее, некоторая часть её, которая всё время замедляла возрождение; вместе с собой колдунья унесла мириады исписанных листов и причудливые, в агонии передёргивающиеся механизмы. Из глубин «Величайшего» нахлынуло сильное, звёздное сияние – Колдунья взвыла, волчком завертелась и метнулась к пробоине в потолке – протиснулась в неё, исчезла на фоне клубящегося там марева.

Меж тем, все бессчётные фигуры, которые до этого ступали к «Величайшему» вдруг разом остановились, и тоже засеребрились, вскинули вверх руки, и вдруг стали невесомыми, духами, которые полнили воздух, которые сгущались – слышался шёпот бессчётного множества мыслей, мириады видений проплывали, закручивались всё плотнее. Тогда Алёша понял, что здесь должно произойти и закричал, что было сил:

– Нет – нет! Я не хочу с вами сливаться! У меня своя жизнь, и она ещё незакончена! Выпустите меня!..

И тогда, словно могучая рука подхватила его, и стремительно понесла его куда–то в сторону, а потом – вверх. Алёша вылетел через огромную пещеру, тут же увидел рядом с ней вторую такую же, понял, что это – пустые глазницы… Впрочем нет – уже не пустые – сначала за ними клубился туман, потом пробился дивный свет вышитого Олей платочка… и вот уже смотрят на Алёшу живые, таящие за собой бесконечность человеческие глаза. Сотканная из несчётного множества образов дымка выплёскивалась из ноздрей и изо рта, она обволакивала тело, и, наконец затвердевала, образовывала плоть, волосы, даже и одежду. И плоть и одежда образовались из воспоминаний, и когда Алёша взглянул на этого, поднявшегося рядом с ним, равного ему в росте человека, он понял, что – это и Чунг и тот прежний, тоже обманутый Снежной колдуньей. Он узнал Чунга – его чёрные волосы, орлиный нос; но кожа была гораздо более светлой, глаза – широкие, и отливали изумрудом. Одежда также представляла смесь из простенькой одежды Чунга, и роскошных одеяний, которые Алёша мог видеть на знатных иноземных гостях.

– Чунг, ты узнаёшь меня…

– Чунг… Чунг… – и в голосе проступали различные ноты – и знакомые, похожие на голос какой–то крупной хищной птицы – Чунга; и ещё новые – более басистые, задумчивые. – …Так много образов, воспоминаний – надо в них разобраться. Ты ведь Алёшча?

– Алёша.

– Ну да – Алеша.

– Ну вот – наконец–то ты произнёс моё имя правильно. – попытался улыбнуться Алёша.

– Странно… будто тысячи и тысячи жизней промелькнули… Но они ничего не значат – они всё сон.

– Чунг, я к тебе обращаюсь. Скажи, что с твоим телом – ты жив? Тебе ещё не похоронили, не сожгли?.. Ты будешь продолжать идти на север.

Не меньше двух минут продолжалось молчание, всё это время Алёша смотрел в его изумрудные глаза. Там метались потоки неуспокоённых мыслей, тяжких воспоминаний – но всё ж глаза сияли – и наконец он проговорил:

– Нет – я жив… И я пойду с тобою, друг…

И Чунг поднялся, и повернулся к воротам, которые, слабо золотясь, высились над этим миром. Потом он вновь повернулся к Алёше – указал на его одежду:

– Это то, что было во мне прежде. Это хаос… В этом хаосе я пытался воссоздать и небо и Любовь…

Тут Алёша взглянул на рубаху: он уж и позабыл про неё – а ведь вначале она казалась такой неудобной! Та самая, сшитая неведомо кем из уже исчезшего хаотичного мира: причудливое нагромождение нитей, которые складывались в неправильные, изломанные фигура. Алёша вспомнил, что такие же фигуры видел вырезанными и на вершине ребра – теперь понял – безумный, раздробленный разум пытался воссоздать звёздное небо, и это то, что у него выходило.

– Нет – лучше сбрось это. Слишком больно смотреть… А я поделюсь с тобою своей одеждой…

Алёша повиновался – скинул и отбросил эту рубаху, и оказалось, что всё тело его было исцарапано. Этот новый Чунг тем временем расстегнул свой причудливый кафтан (да и едва не запутался – столько было застёжек), и под ним оказалась прекраснейшая рубаха – увеличенный во много раз Олин платочек. Эту драгоценную рубаху он и отдал Алёше. А когда Алёша надел её, то уже был возвращён Олей… 

* * * 

Оля склонилась над Алешей, коснулась его белого, холодного лица – в какой–то миг, он стал таким же синим как и мертвый Соловей, Ольга тогда согрела его своим дыханьем…

Мучительно, медленно тянулись минуты. Вот заржал и ударил копытом Вихрь, потом ударил еще и еще, и вот разрыл снег и принялся теребить морозную землю, к нему на помощь пришел Жар; заработал сильными лапами и полетели куски стылой земли…

Полчаса прошло и была уже вырыта неглубокая могилка, в нее положили Соловья, засыпали его холодной землей, и вот маленький холмик возвышается над телом человека, который Любил всю свою жизнь…

Жар подбежал к Алеше легонько дотронулся своим мокрым носом до его холодной щеки и рванулся стремительно в лес. Вернулся он через пять минут, сжимая в зубах окровавленную тушку белого зайца, красные капли падали на снег и так отмечали путь пса. Оля вздрогнула, когда увидела кровь – кровь ей напоминала о пережитой кошмарной ночи, все ж, она поблагодарила Жара и, поборов отвращенье, освежевала тушку, развела костер… Вскоре жаркое было приготовлено. Тогда и солнце взошло над елями и Оля, вздохнув устало, разбудила Алешу…

Прошло еще полчаса и они взобрались на спину Вихря и поскакали вниз по склону, к заледеневшей глади озера, которая сверкала и золотилась в лучах зимнего солнца.

Оля прижимала к груди, баюкала малютку, шептала ему нежные слова; и малютка, хоть и не кричал – всё ж иногда лил слёзки; ведь он уже так давно не кушал! А чем его, крохотного, они могли накормить?..

Алёша смотрел на Олю, и всё не верил, что Она с ним, что он такой счастливец… 

Глава 8. Ночь большого полнолуния

Тишина непроницаемым покрывалом окутала улицы Дубграда. И хоть день выдался солнечным, ясным – пустынно было в городе, и та ледяная гора, по которой накануне так весело каталась детвора, стояла одинокой.

По безлюдным улицам нес Алешу и Ольгу вороной Вихрь…

Остановились возле тех роскошных палат, в которых прежде жил воевода. И всегда–то, в прежние дни слышался оттуда весёлый детский смех; теперь – такая же тишь, как и во всём городе…

Ни Алёша, ни Оля конечно не могли знать, что – это терем Ильи–воеводы; однако именно у него Алёша натянул поводья Вихря, и тот покорно остановился, опустил голову – получасовой галоп совершенно его не утомил – могучий конь дышал также ровно, как и во время ночного отдыха.

Тут прорезались какие–то звуки, и Алёша за благо посчитал направить Вихря в маленький переулочек, между домами. Только они там оказались, как ворота воеводского дома бесшумно раскрылись; выехали из них два всадника воина с мрачными, измождёнными лицами. Ворота также бесшумно закрылись, и в тиши, так отчётливо, словно из алмаза были выточены, прозвучали слова:

– А сколько ещё домов объезжать!..

– Да – а город уже и без нас знает. Теперь затаились – ждут. И право ведь – жуть какая. Столько народу полегло!..

– Половина всего нашего гарнизона; а из разбойников вообще – мало кто уцелел. Причём, вполне возможно – Соловей улетел – ведь его так и не нашли… Ну поехали, что ли…

– Да подожди ты!.. а, а яблоня то славная у них– удивительно, что среди пламени уцелела. И я слышал – этот старец, Дубрав, повелел выкопать её, да перевести сюда, в Дубрав, посреди базарной площади… Эх, да ладно, чего уж там – поехали дальше, скорбь развозить…

Только всадники отъехали, как проснулся и громко заплакал ребёночек на Олиных руках.

Тут неожиданно новый приступ ярости овладел Алешей – он соскочил с седла, и, исходя лютым холодом, выбежал на середину улицы; там, хрипя, остановился, принялся раздирать на себе рубаху.

– Алёшенька! Остановись. Остановись, миленький – ты погляди – ты же…

Алёша полностью отдался чувству ненависти, и синева залила большую часть его лица – этот синий цвет переходил в тёмный. Алёша волком рыча, разорвал–таки рубаху. Всё его тело было чёрным, левая половина груди почти от шеи и до низа живота вздулась уродливым, чернейшим наростом, который пульсировал. Алёша и сам не ждал такого увидеть – да этого и не было совсем недавно. Медальон питался его ненавистью – разрастался в нём.

А в это время, ворота воеводского дома бесшумно раскрылись, и медленно вышла из них Матрёна – жена нынче покойного Ильи. После страшной, бессонной ночи, она неузнаваемо изменилась – лицо заострилось, исхудало, под глазами залегли тени, сами глаза впали; в волосах появилось несколько седых прядей. Покачиваясь, подошла она к Вихрю, положила дрожащую руку на поводья – раздался глухой, словно из могилы прорывающийся голос:

– Отдайте ребёночка мне… Отдайте. Я его обласкаю… Отдайте!.. Или с ума сойду!.. Клянусь – буду любить, как родного. Только отдайте!..

Ольга молча протянула ему плачущую малютку, и, как только руки Матрёны подхватили её, так и перестали дрожать

Тут Алёша резко обернулся от стены. Теперь половина его лица была вполне нормальной, и даже раскаяньем сияло; вторая – отвратительная, распухшая тёмно–синим цветом маска мертвеца; глаз на этой половине стал непроницаемо чёрным, вороным. И голос его представлял небывалую смесь из чувств покаяния, жалости, и лютой, волчьей злобы; казалось, что в любое мгновенье фигура его может расколоться на две части:

– А знаешь ли ты, что сегодня ночью потеряла?!.. Две души тебя беззаветно любившие!.. Больше никто и никогда так тебя любить не станет…

– Алёшенька! – в мучении выкрикнула Оля. – …Зачем, зачем эту боль причиняешь?!.. Мало ли разве боли…

– А затем, чтобы знала! – проскрежетал зубами Алёша. – Да, чтобы знала, как Соловей её беззаветно любил. А то что – уж верно и позабыла, о любви той первейшей, когда ещё в деревне жила. Да – это тот юноша, которого ты ради воеводы, ради богатств его позабыла. Он из–за тебя разбойничий городок основал; и из–за тебя, да – из–за твоей неверности, эта бойня была!..

– Алёша, зачем же… зачем же… – Оля рыдала.

Алёша остановился, и медленно переводил взгляд своего искажённого, из двух половин сцепленного лица с Оли на Матрёна. Матрёна стояла спиной прижавшись к обледенелой стене; глаза её были темны – она укачивала плачущего младенца, но делала это бессознательно, и такое глухоё, тёмное отчаянье прорезалось в заострённых его чертах, что казалось – сейчас вот с воем бросится за город, да и утопится в проруби. Из ворот воеводского терема вышли дворовые, но остановились безмолвные, уже отягченные принесённой гонцами вестью, и глядели ещё и на эту, новую напасть, ужасались и ликом и голосом Алёши, гадали, что это за страшный колдун, и какое он ещё учинит лихо.

А Алёша уже не был тем жутким, сердце разящим колдуном. Просто всплыло видение сотканного Олей платочка, и он был спасён этим видением. И он уже пал перед Матрёной на колени, и он рыдал, целуя обледенелый снег.

– Простите вы меня, сил у меня больше нету!.. Просто, просто Соловей вас действительно очень–очень Любил – всю свою жизнь, одну вас. И вы прекрасная! Да – вы прекрасная, Любящая мать; ведь не зря же и Илья–воевода так вас обожал… Ну, простите, простите меня, пожалуйста…

Матрёна ничего не отвечала, но стояла, всё такая же страшно бледная – безмолвие её было страшнее любого воя, и только младенец кричал по всей улице… Хотя нет – уже рвалась из некоторых домов, заупокойная, пронзительная, чрез многие века тянущаяся песнь матерей, сестёр, жён. И тогда решилась–таки, подошла одна из бабок, что в прислуге состояла, проговорила:

– Накормить надо малюточку…

Она хотела принять из Матрёниных рук плачущего, однако, та не дала – прижала к себе, и бережно поцеловала в лобик; проговорила невыразительным, словно стёртым голосом:

– Нет – в смерть мужа своего не верю. Нет, нет – не верю… Даже и не говорите ничего… Соловья помню… Помню…

Тут она как то странно поглядела на Алёшу и на Олю, вздохнула и промолвила совсем тихо:

– …А ведь я знала, что Любит он меня; бывало – по ночам снился, звал к себе. Только, право – что с того… Ну… – тут губы её задрожали. – …ну и я его Любила. Вам то первым в этом признаюсь!.. Да, сердцу не прикажешь… – тут лик её вновь стал совершенно серым. – Выходит, обеих не стало? Да?..

– Матрёна, медленно–медленно пошла к терему; младенец на её руках по прежнему заливался криком.

Ну а Алеша вскочил в седло, закричал:

– Лети, Вихрь, лети! Что есть сил – на север! Скорее!

И вот Дубград остался позади – впереди, залитый ярким, чуждой людской радости и скорби – всех этих, придуманных человеком порывов, лежал – всё же в радости, но в вечной, сияющей радости Любви, Янтарный тракт. Снежные поля пылали, золотились, сверкали так ярко, что поначалу наездники прикрывали глаза, но затем привыкли.

Они совсем забыли, что наступала Ночь Большого Полнолуния – самая длинная ночь в году. И люди знали, так же точно, что свет – это свет, а тьма – это тьма, что в эту ночь вся нечистая сила черпает из каких–то одной ей, нечистой силе ведомых источников, такую силу, как не в какую–иную ночь года. Леса, поля, дороги, и даже улочки деревень и городков полнятся таинственными тенями, с которыми, лучше, право, не встречаться. в некоторых местах на реках трескается лёд и выбираются русалки, сливаются с ветром, выискивают новых невест для водяного; и кричит кто–то и стонет и ухает в ночных глубинах; в общем – люди себя чувствуют также, как муравьи над которыми занесена чья–то стопа; прячутся, забиваются, однако ж и не понимают, что это всё значит… 

* * * 

Ярослав чудом уцелел в той бойне, которая прокатилась и выжгла улицы Разбойничьего городка. Перед самым началом штурма, он, вместе с иными ребятами, участвовал в штурме снежной крепости, а потом начались эти крики, беготня, и уже взрослые носились среди огненных бликов и тоже играли в штурм, но в этом штурме много было крови, боли, многие жизни обрывались – в общем, дети знали искусство этой игры куда лучше своих родителей.

Ярослав побежал к большому дому, но не увидев там знакомых, устремился к стенам, где подхватила его круговерть сражающихся. Потом вырвалось из мрака лицо Сашки – этот мальчонка бежал, бережно прижимал совсем крошечную свою сестрёнку, но вот резко дёрнулся, вскрикнул, стал заваливаться, стрелой поражённый. Ярослав хотел было прорваться к нему, но его оттеснили; потом поблизости рухнул пылающий дом; воздух стал нестерпимо жарким, ослепительно сияющим от переполнивших его искр; тогда Ярослав вскрикнул, прикрыл лицо руками, и что было сил бросился прочь. Бежал долго и не разбирая дороги, и остановился тогда только, когда услышал поблизости конское ржанье – огляделся: оказывается, он забежал глубоко в еловую чащу. И ему стало жутко, и он не смог сдержать слёзы, когда подбежал конь, а за ним, увязнув ногой в стременах волочилось чьё–то (из–за потёмок невозможно было разглядеть – солдата иль разбойника), избитое о коренья да о стволы тело. И Ярославу множество усилий пришлось приложить, чтобы отцепить это телу, ну а потом уж он взобрался в седло и…

Дальнейшее помнил плохо; голова кружилась – давала знать о себе усталость и нервное напряжение – ведь в течении последних нескольких часов он видел столько смерти!..

Смутно, едва различимо проскользнули молчаливые, напряжённые улочки Дубграда (это было на самом рассвете, ещё до прибытия Алёши и Ольги) – Ярославу даже и не пришлось понукать коня, чтобы он уносил его дальше от этих мест – так и выяснилось, что конь был разбойничий, прирученный избегать людских поселений…

Потом неслись по пустынной дороге, Ярослава укачивало, голова склонялась всё ниже к седлу, и, наконец, он заснул… Пробудился от холода, да от голода. Уставший от долгого бега конь стоял на Янтарном тракте, и со всех сторон, ветвистыми великанами подступали к нему тёмные, обнажённые зимними холодами дерева. Был уже предзакатный час, и в темнеющим воздухе даже и не разобрать было, каких пород эти деревья. Иногда налетал ветер, гудел в мрачных их вершинах, и тогда так они вздрагивали, так трещали, что, казалось – вот сейчас оживут и схватят мальчика. Ярослав невольно поёжился и стал оглядываться – не видно ли где приветливого, деревенского огонька – нет – лишь ветви, да дорога пустынная, безмолвие; и вдруг – в безмолвии этом, словно гром среди ясного неба, грянул – казалось совсем с ним рядом скрипучий, жалобный голос:

– Помоги мне… Сойди с коня и помоги мне…

Ярослав даже и не понял, откуда этот голос вырвался (казалось, что со всех сторон он исходил) – стремительно стал оглядываться, и вот увидел – в нескольких шагах от дороги в снегу был овраг, а на дне этого оврага, в густой тени, шевелилось нечто тёмное, бесформенное. Конь зафыркал, попятился, а Ярославу не малых трудов стоило совладать с собою:

– Кто вы? – всё же голос подрагивал.

– Я стану твоим счастьем, если ты только поможешь мне. Ведь ты, Ярослав, хотел стать матросом, не так ли?.. Я назначу тебя в свою команду, и не то, что матросом – первым помощником, если только поможешь. Сойди же сюда, скорее…

Ярослав настолько был обрадован этим необычайным предложением, что даже и не удивился, откуда это таинственное существо знает его имя, и главное в жизни устремление. Он вскрикнул что–то неразборчивое, соскочил с седла, да и побежал к звавшему. Только он сделал несколько шагов, как овраг оказался прямо под его ногами, и он покатился по склону – оказывается, в потёмках он обманулся, и стены были гораздо более глубокими; пребольно ударился, и тут же некая сила, леденящей хваткой сжав его плечи, вздёрнула Алёшу на ноги.

Вновь разразился скрежещущий голос – только вот теперь в нём не было и крапинки жалости – одна лишь леденящая, колдовская мощь:

– Возьми–ка этот лом и освободи мой корабль!..

В руках Ярослава оказалось орудие настолько тяжёлое, что он пошатнулся, и непременно выронил бы его, если бы оно только не приросло к его рукам. Тут он увидел, что на дне оврага выступает изо льда длинная высокая лодка от которой веяло такой жутью, что Ярослав подумал, что величайшим благом было бы прожить всю жизнь на суше, чем плавать на такой по морю.

– Ну, ломай лёд! – властный голос, словно кнутом подстегнул его.

Ярослав обернулся и увидел закутанную в широченные одеяния, и потому бесформенную фигуру, в которой было метра три роста. Лица не было видно – он был сокрыт низко опущенным, широким капюшоном. Что касается одеяний, то они были разодранными и в многочисленных этих разрывах виден был непроницаемый мрак – всё это так колыхалось, будто был сильный ветер… И действительно на тихом до этого дне оврага стал нарастать ветер, и источником его была именно эта фигура.

– Быстрее! Не медли! Или в снежинку превращу!..

И тогда Ярослав принялся за работу – с огромной натугой, невысоко приподымал он приросший к рукам лом, опускал его на лёд, и лёд трещал, покрывался трещинами, и уже слышался встревоженный говор разбуженных, тёмных, ледяных вод – разбивая лёд, Ярослав понимал, что ведёт себя как дурачок, который пилит ветвь на которой сидит – ветвь трещит, вот–вот упадёт вместе с дурачком, а он всё пилит–пилит – но он не мог остановиться; он знал, что, если остановится – то действительно будет обращён в снежинку, а ему страстно хотелось жить! Ведь ему ещё даже и моря не доводилось видеть…

И вот, с протяжным, пронзительным треском лёд был расколот – причём не в одном месте, а на всей протяжности этой реки (тут, конечно, не обошлось без колдовства); льдины уменьшились, были поглощены в поднявшиеся бурными, тёмными валами воды. Ярослав вскрикнул, потому что лом со страшной силой рванул его вниз, в бездну, но в последнее мгновенье могучая рука, словно котёнка, за шкирку подхватила его, бросила внутрь жуткой, плывущей теперь лодки.

– Нет – не сейчас! Ты мне ещё пригодишься!..

Лом выпал из его рук, а он покатился по днищу, пребольно ударился об дальний борт – ему показалось, что к нему кто–то приближается, вскочил на ноги. Нет – трёхметровая фигура стояла у кормы, и правила лодку длинным железным шестом, причём отталкивалась с такой силой, что при каждом рывке лодка стремительно пролетала не менее чем на десять метров вперёд. Зловещее это создание не оборачивалось, но, должно быть и спиной видело каждое движение Ярослава. Во всяком случае, когда он, крадучись, стал отступать к борту, намереваясь прыгнуть, выбраться на берег, ну а дальше уж бежать до тракта, а там – гнать коня, пока есть силы, и ни за что больше не останавливать – вспомнил он, что наступала Ночь Большого Полнолуния!, – как фигура насмешливо пророкотала:

– Не советую тебе этого делать; иначе руки утопленников уволокут тебя и ты останешься с ними навсегда…

Ярослав резко обернулся, и тут же вскрикнул, отшатнулся подальше от борта: окружающие лодку, веющие нестерпимым холодом воды прямо–таки кишели синюшными, искорёженными, жуткими руками; у некоторых были необычайно длинные, по полметра пальцы, и, когда они двигались, то издавали такой пронзительный скрежет, что, казались уж и не пальцами, а несмазанными железными механизмами. Иногда из водной толщи проступали и лица, но они не были лицами человеческими – во всяком случае в них не осталось никаких человеческих чувств – это были яростные маски, с выпученными, тёмными глазами; глотки их беззвучно раскрывались, и там за длинными, жёлтыми зубами клокотала, клубилась тьма.

– Что это?! Куда вы меня везёте?!.. Что вам от меня надо?!.. – так выкрикнул Ярослав, резко обернулся и тут нахлынула тьма.

Стало невыносимо холодно, и ему подумалось, что лодка перевернулась, и сейчас страшные руки утопленников схватят его. Он дёрнулся куда–то, обо что–то ударился, закричал дико, и тут услышал это, которое, причудливо дробясь, загудело, закачалось над его головою.

– Тихо, тихо… – велел всё тот же властный голос. – Или неужели ты думаешь, что я стал бы переворачивать свою лодку?.. Неужели думаешь, не справился бы – я, правящий ею уже многие века! – этот вихрящийся во мраке голос привёл Ярослава в ещё больший ужас, и он выкрикнул:

– Так кто же вы?!

– А вот имя моё тебе знать совсем не обязательно. Отныне ты будешь величать меня просто Господином!

В это мгновенье во мраке вспыхнули десятки огромных, наполненных мертвенным, кровавым свет глазищ; тут же раздался шум крыльев; светящиеся глаза стремительно дёрнулись и вот расселись на бортах лодки – в их свечении стали видно, что плывут они в подземном гроте, стены которого состояли из выщербленного чёрного камня; были многочисленные трещины, были впадины в которых, в извечном мраке угадывалось некое движение. Течение всё ускорялось, и Ярослав чувствовал, что с каждым мгновенье лодка уносит его всё глубже в подземные толщи.

– …Итак, запомни – я твой Хозяин. – продолжала фигура. – Сегодня я объясню тебе, в чём дело, но в дальнейшим ты всё должен будешь исполнять без всяких вопросов. Ты видно забыл какая сегодня ночь?.. Забыл, забыл – а иначе не поддался на мою нехитрую уловку. Да – сегодня ночь Большого Полнолуния. Сегодня нечистая сила получает волю; и не только та, которая и в обычное время обитает на поверхности земли, но и та, которая заточена в подземном царстве – на одну единственную ночь во всём году, они могут покинуть свои тёмные обители, но, прежде они должны перейти через реку, которая отделяет мир живых, от мир мёртвых – мы сейчас и плывём по этой реке, а точнее – по одному из его притоков…

Действительно, в первый поток входили всё новые и новые русла, и уже не было видно сводов; и только по глухому, перекатывающемуся высоко над головами рокотами можно было угадать, что они плывут в некой большой, подземной пещере. Постепенно в воздух стал полниться кровяным свечением, и в нём стало видно, что на бортах лодки расселись громадные летучие мыши; вот они взмахнули своими длинными чёрными крыльями, и, полня воздух отвратительным визгом, устремились навстречу тому свету. Но даже когда кровавое свечение достигло своего предела, дальше чем на пятнадцать шагов ничего не было видно – в воздухе развесилась дымка – время от времени проступали из неё свешивающиеся откуда–то сверху каменные наросты – лишь немногие из них достигали воды; большая же часть нависала, издавала угрожающий скрежет. Но вот из дымки стал проступать испещрённый уродливыми каменными фигурами берег. Назвавшийся Хозяином, продолжал свою речь:

– Да – я веками правлю этой лодки, перевожу с одного берега на другой. И я один из тех, кого вы люди, зовёте нечистой силой. Однако что же это – в то время, как все выходят и веселятся, я обязан грести и грести – без конца грести от одного берега до другого, переводя гостей… И никто не спросит, а не хочется ли перевозчику, поучаствовать во всеобщем веселье. А мне хочется! Ещё как хочется! – в одно мгновенье голос взорвался таким непереносимым грохотом, что, казалось, своды этой пещеры не выдержали–таки и рухнули, но в следующее же мгновенье, когда лодка ударилась о берег, фигура обернулась, шагнула к Ярославу, и склонилась над ним настолько низко, что мрак выплеснулся из под капюшона и обволок мальчика, так что он ничего не мог видеть, зато знал, что эти слова слышит только он один. – …В сегодняшнюю ночь, я наделю тебя частью своей силы, чтобы ты мог управиться шестом для перевозки; я обволоку тебя тьмою, так что эти Они ничего не заметят – слишком будут возбуждены предстоящим весельем. Сам же я приму образ какого–нибудь низшего духа, и повеселюсь на славу… Да – сегодня у Бабы–Яги ожидается превосходный ужин – будет некая девушка, именем Ольга, а ещё – юноша Алёша. Они то ещё и не знают, что наступающая ночь – их последняя ночь, а меж тем – всё уже предугадано… Ну всё – больше тебе знать не положено; ну а если проболтаешься – знай, не избежать тебе мучительной смерти, и вечного скитания среди теней бесприютных… Один раз я перевезу их сам, а ты стой рядом – да! – не отходи, иначе быстро окажешься разодранным; смотри, как я гребу – потом всю ночь придётся заниматься этим…

После этих слов окружавший Ярослава непроницаемый мрак отхлынул, и он снова видел кровяную дымку, и едва сдерживался, чтобы не совершить какой–нибудь безрассудный поступок – лишь бы как–нибудь вызволить Алёшу и Олю (а он сразу почувствовал, что именно об его друзьях идёт речь). Вдруг те уродливые фигуры, которые стояли на берегу, пришли в движение; в каменистой плоти распахнулись громадные глотки; задвигались многочисленные отростки, раздались многочисленные неприятные звуки; распахнулись страшные, наполненные какой–то угольной слизью глазницы; потом раздались голоса, настолько искажённые, что Ярослав едва смог разобрать, что они полны грубой радости, предвкушения предстоящего веселья. Вот они стали перебираться в лодку, причём, по тому, как она вздрагивала можно было понять, что они действительно созданы из камня, или, по крайней мере, из чего–то настолько же тяжёлого.

Когда же перевозчик оттолкнулся своим железным шестом от берега, то Ярослав приметил, что в каменной стене стал раскрываться проём, из которого ещё сильней хлынул мертвенный, кровяной свет (а вместе с тем и сужающая обзор дымка сгустилась) – и из проёма этого стали прорываться дикие завывания, скрежежущий хохот; радостные, но жуткие вопли, которые не мог бы издать ни один человек.

– Ээйй! – взвыл стоногий паук двухметрового роста с человеческой головой, который первым вылетел на этот берег. – Давай–ка поскорее возвращайся! Мы не хотим пропустить ни одной минуты…

Ответ перевозчика был настолько громовым, настолько яростно–разящим, что Ярослав не смог разобрать ни одного слова; но только согнулся и зажал уши. Он позабыл о недавнем наставлении, отшатнулся, и тут же поплатился – каменная могучая ручищи, словно пасть сомкнулась у него на плече, и тут же разодрала его в кровь. Волей–неволей мальчику пришлось разжать уши, и он, поперхнувшись от волны смрада, услышал следующие слова:

– А это кто такой? Вот так сюрприз!.. Выходит – теперь закуску выдают ещё на переправе! А ну–ка, попробуем его плоти…

– Оставь! – перевозчик рявкнул так, что каменное чудище отшатнулось, и больше уж не смело подходить к Алёше. – Это мой ученик. Быть может, когда–нибудь за хорошее услужение я наделю его даром бессмертия, а пока пускай наблюдает, учится…

При каждом гребке перевозчик заносил железный шест на несколько метров вперёд, вонзал его в невидимое дно, а затем отталкивался с такой силищей, что лодка подымала значительное волнение – стремительно отлетали назад каменные наросты, воздух с силой бил, грозил из лодки вырвать, но всё равно оставался мертвенным, тяжелейшим – от него кружилась голова, и хотелось бежать, вырваться на свободу, на простор, насладиться свежим дыханием…

Но вот вынырнул из мрака противоположный берег, лодка с силой ударилась в него, и посыпала с радостными завываньями нечистая, каменистая сила. Причём сначала высыпали самые маленькие, и уж за ними, с тяжёлым гулом выбрались более массивные, более несуразные фигуры. Когда они вошли в темнеющий поблизости туннель (там ещё можно было различить первые ведущие вверх ступени) – перевозчик вновь навис над Ярославом и проговорил:

– Теперь вручаю тебе часть своей силы и окутываю твою фигуру мраком… Но помни – хоть многие в себе силы почувствуешь, не вздумай чего учинить – всегда найдётся такая силища, которая раздавит тебя, словно муравья…

После этого Ярослав действительно почувствовал себя богатырём – толстенный железный шест оказался в его руках, и он стал его выгибать – вдруг захотелось огреть этого нечистого да и броситься на помощь Алёше и Оле, но перевозчик вновь осадил его прежними словами, а сам, заметно волнуясь, принял образ небольшого каменного уродца, и, прокричав, чтобы Ярослав не мешкал, поспешил за своей «роднёй». 

* * * 

…Быстро скакал Вихрь. Проносились назад деревушки, мелькали бородатые лица крестьян, и румяные щеки их жен, шаловливые ребятишки кричали что–то; многие из них с удивлением взирали на них – ну не диво ли: юноша и девушка, скачут на ослепительно черном коне неведомо куда, а за ними несется огромная огненная псина.

Алеша говорил Оле:

– Уж довольно мы на морозе с тобой ночевали. Надо нам, как солнце клонится начнет, попроситься в какой–нибудь дом. Нас, я думаю, пустят…

А Вихрь чёрной стрелой летел всё вперёд и вперёд, с каждым рывком приближая их к цели… Вот где–то за их спинами отрывисто пролаял Жар. Алеша помотал головой, словно пытаясь сбросить с нее что–то и проговорил.

– И правильно Жар лает – время к вечеру, а мы с утра ничего окромя зайца не ели и отдых всем нам нужен. Стой, Вихрь, сейчас оглядимся.

Конь послушно встал, выпуская из широких ноздрей клубы белого пара и нетерпеливо перебирая копытом, подбежал и Жар: пес совсем умаялся, об этом и дал знать хозяевам – с самого утра, он несся, стараясь не отстать от Вихря. Теперь он тяжело дышал, а язык свешивался до самой земли – с укором смотрел он слезящимися глазами на Алешу и Ольгу, словно бы говорил: «Что ж вы про меня совсем позабыли? Я, ведь, весь день надрываюсь, бегу за вами… Тяжело, тяжело мне теперь, ох сил совсем нет, весь день за конем бежать…»

– Бедненький! – вскрикнула Ольга и, спрыгнув с Вихря, подбежала ко псу, пала перед ним на колени, обняла огненную голову…

Жар все еще дышал отрывисто и часто, но, кажется, понимал каждое обращенное к нему слово и с обожанием смотрел на Олю.

Спрыгнул с Вихря и Алеша и тоже присел на колени рядом с Жаром, молвил:

– И меня прости. – и потрепал его за ухом.

Жар завилял хвостом.

Так, сбившись вместе простояли они некоторое время на дороге. Юноша и девушка стоящие на коленях подле огненного пса, и конь, склонивший к этому псу голову, словно что–то тихо шепчущий ему на ухо…

И было это в окруженье поля. День уже прошел и большое, огненно–рыжее солнце наполовину скрылось за краем земли. Позади виднелась деревня которую они проехали некоторое время назад и не заметили – из труб поднимались в бардовое небо струйки дыма.

Алеша решил было поворачивать Вихря обратно, но сделать этого не успел, потому что тут прорезался в морозном воздухе стремительный галоп; и вот уже стоит перед ними, трясётся тот самый конь, который незадолго до этого служил Ярославу. Ведь, как только мальчик соскочил с него, точно разжалась сдерживавшая его прежняя незримая, колдовская ручища, и конь в ужасе перед нечистью, бросился и несся назад по Янтарному тракту до этого самого мгновенья. Теперь же, признав Вихря, он остановился перед ним, и несколько раз, жалуясь, толкнулся своей мордой в его.

Чтобы тут – конь бежит одинокий, мало ли что – ан нет же!.. Велением ли колдовским, или по роковой случайности (скорее всё ж колдовством), но, когда Ярослав соскакивал, то положенное в футляр письмо, которое он вёз капитану морского судна – выпало из его кармана, а он и не заметил этого – футляр зацепился за застёжку на седле, да так и проболтался всю дорогу. Футляр был знаком и Алёше и Оле – Ярослав успел показать его им во время пребывания в разбойничьем городке.

– Жив, жив, жив – хорошо то как… – робко улыбнулась Оля.

– Н–да. – кивнул Алёша. – Только вот какая–то беда с ним приключилась – это точно…

Со стороны леса приближался, насколько это было возможно быстро, воз груженный дровами – в возу сидел мужик, который испуганно оборачивался к темнеющей лесной полосе, при этом губы его дрожали – вот пронеслась прямо над его головой пара чёрных ворон, и он аж вскрикнул:

– Ишь, нечистые! Разве ж можно так пугать!.. Я то думал… – но он даже и продолжить не посмел, и обратился к Алёше и Оле. – Ну, и долго ли ещё здесь стоять собираетесь!.. О–ох, и я то задержался! Коварны зимние сумерки – подберутся незаметно, а как нагрянут, так и сбежать не успеешь. А ведь в любую минуту Они нагрянуть могут! Что ж вы тут стоите?

– Да у нас с другом какая–то беда приключилась – он, должно быть, сейчас в этом лесу…

– Вот уж действительно беда! – с неподдельной горечью вскрикнул мужик и даже притормозил свою лошадку – та принялась знакомиться с Вихрем, а мужик тем временем говорил. – Стало быть и пропадёт, ведь сегодня Ночь Большого Полнолуния.

– Ночь Большого Полнолуния. – хором повторили Алёша и Оля – внимательнее посмотрели в небеса и тут всё вспомнили.

Розоватое, разлитое по западу небес сияние уходящего солнца постепенно затухало, как гаснут угли в кострище, с востока наползала темень в которой тревожным, трепещущим светом одна за другой выделялись холодные, о чём–то недобром вещающие звёзды. И из–за восточного горизонта, окружённая непроницаемым мраком и сама мертвенно сияющая восходила полная Луна. Она казалось громадной – раза в три больше обычных своих размеров; и, когда Алёша и Оля повернулись к ней, то как раз выступил тёмный провал рта, и – наважденье! – рот этот пришёл в движенье, зашевелился, и леденящий, чуждый какой–то звон рассыпался в воздухе; тут же, без всякого ветра, взвились над полем несколько вихрей…

– О–ох! – крестьянин хлопнул себя по лбу. – Начинается! Начинается! Только бы до дому успеть! Только бы… – он уже взмахнул вожжами, но всё же сдержался. – Ну – долго ли стоять здесь собираетесь?. Поехали к нам! Ну…

Алеша старался говорить твёрдым голосом (в то время как голова прямо–таки раскалывалась от переутомления):

– Вы возьмите Олю, ну а я должен ехать – не оставлять же друга в беде…

– Алёшенька, ты же знаешь. – прошептала Оля.

– Ну да, ну да! – махнул он рукою. – Мы с ней неразлучны, ну а стало быть – прощайте!..

В это время дробящийся в воздухе звон усилился много больше прежнего, и вдруг оборвался на предельной ноте – точно струна лопнула. И тут же разразился волчий вой – это была плотная стена заунывных, студящих кровь голодных, злых стонов. Кони захрапели, а мужик простонал, вытягивая руку:

– Пропал, совсем пропал… Сколько ж их…

Алёша проследил, куда указывала его дрожащая рука, и сам невольно вздрогнул – казалось, что меж Мёртвым миром и этим образовалась щель, и вот выплеснулась жуть – по полю, на расстоянии шагов в двести вытягивалась длинная, плотная стена волчьих сияющих безжалостным сиянием глазищ; в притихшем воздухе отчётливо разносился скрежет их клыков – и, казалось, сейчас вот бросятся – сметут своей массой, в клочья раздерут…

– Не–ет, – выдохнул мужик, и вдруг, набравшись храбрости, погрозил им кулаком. – Не настало ещё ваше время! Ещё несколько минуток у нас осталось.

В ответ разорвался яростный, перекатившийся через всё поле вопль – мужик взмахнул вожжами и лошадка, напрягая все силы, понесла его к деревне, при этом мужик, чтобы облегчить ей бег, сбрасывал дрова, а та лошадь, которая прежде несла Ярослава, трусила рядом и грудью подталкивала воз.

Сорвался он так, потому что с этого мгновенья Ночь Большого Полнолуния действительно вступила в свои права: полная луна налилась кровью, и по всему небу протянулись бордовые полосы; волчья стая взвыла и победно и яростно, и вот понеслась к тракту призрачной, но всё равно смерть несущей стеною.

– Давай, Вихрь! Неси нас в этот лес! – кричал Алеша.

Наверное, никогда прежде Вихрю не доводилось носиться с такой скоростью – он весь вытянулся вперёд, он при каждом рывке пролетал по несколько метров, едва касался могучими копытами тракта, как совершал уже новый прыжок – Алёша из всех сил сжал стремена, и хрипел:

– Быстрее! Быстрее, Вихрь! – юноша прямо–таки зубами скрежетал от нетерпения.

Оля оглядывалась назад, на несущегося позади Жара, говорила:

– Бедненький! Ну, пожалуйста, не отставай… Только не отставай…

Тут налетел чёрный лес, сомкнулись вокруг Янтарного тракта, зловеще высились в бардовое небо черные дерева – если возле тракта видна была еще работа лесорубов – пеньки, то дальше, шагах в двадцати начиналась непролазная чаща.

Часто по сторонам тракта распахивались заснеженные, но выпирающие могучими корнями овраги, несколько раз они проносились по каменным мостам; тракт часто поворачивал, огибал какие–то препятствия…

Постепенно багрянец в небе мерк, и проступали поддёрнутые какой–то мертвенной, колдовской вуалью звёзды – даже и глядеть на них, против обычного, было жутко… И вдруг, точно из–за тучи вышла, неожиданно хлынула прямо над головами бордоволикая Луна. Лес залился её ледяным свечением, ответил жутким воем, всё завыло, заухало, и сами собою, словно живые, принялись выгибаться ветви деревьев. Тут точно ветер ураганный налетел – и тяжеленные чёрные крылья, не менее десяти метров в размахе стремительно пронеслись над головами. И Алёша и Оля успели приметить два выпученных глазища, каждый не меньше большой тарелки.

– Никак филин! – крикнул Алёша.

– Да. – тихим голосом подтвердила Оля.

– …Такой филин, пожалуй что, вместо мышей нас с тобою унесёт… – провожая глазами стремительно удаляющуюся птицу, закончил юноша.

А филин, сшибая ветви, пронёсся над трактом, скрылся за его поворотом. До этого, очень крутого изворота был довольно длинный прямой отрезок, и, когда они уже почти пролетели его, Оля, которая всё оборачивалась и подбадривала Жара, выдохнула:

– Они всё ещё гонятся за нами…

И действительно – в это самое время, из–за дальнего изворота выметнулась воющая, зияющая призрачными глазищами волчья волна; увидев тех, за кем гнались, они оглушили воздух своим победным, громогласным воем, побежали ещё быстрее.

Вот резкий разворот – Вихрь, стараясь не уменьшать скорости, напряг могучее своё тело, вот рывок – и прямо перед ними выпученные сияющие мертвенным светом глазищи; вытянулись острейшие когти. Оказывается – это исполинский филин уселся караулить их прямо за этим изворотом. Вихрь отчаянно пытался остановиться – буграми вздулись под его чёрной плотью мускулы – всё же он врезался в жесткие перья – птица взмахнула крыльями, и взвыл тут и ударил их ледяной ветрило такой силы, что Вихрь, едва удерживаясь на копытах, вынужден был сойти с тракта. Ветер не унимался – он поднял снежную обвивающую их стену, в которой ничего не было видно и лишь, когда подступали совсем уже близко, выступали из этого промораживающего марева обледенелые, покрытые уродливыми наростами широченные стволы древних деревьев.

– Ну, Вихрь! – скрежетал зубами Алёша. – Неужели так бесславно нам погибать?.. В волчьем то брюхе! Давай, неси…

Вихрь попытался прорваться обратно к тракту, однако оттуда напирал ветрило такой силы, что он сразу осознал тщетность таких попыток. Один волчище как подгоняя его поскорее развернуться в тёмную чащу – бросился, хотел вцепиться в бок, но был встречен сильнейшим ударом копыта, и отлетел с переломленными костями. Вихрь хоть и с неохотой, хоть и чувствуя ловушку, сделал следующий рывок в глубины лесных дебрей; тут снеговые стены расступились, давали проход – однако позади продолжали реветь, метаться, оттеснять от тракта. Вихрь побежал – но бежал конечно же не так быстро как по тракту, ведь ему приходилось не только огибать то и дело вырывающиеся из мрака стволы, но и следить за тем, чтобы низко нависающие ветви не повредили тем, кому он так преданно служил. Волки продолжал завывать, то и дело мелькали среди стволов их, кажущиеся призрачными телами, щёлкали клыки, вспыхивали жаждущие крови глазищи.

Вот среди стволов пробилось холодное, мертвенно–зелёное сияние, похожее на то, которое тлело в глазищах исполинского филина.

Чаща раздалась в стороны и выехали они на большую поляну. Мертвенный свет разом приблизился – горел он в маленьком окошечке, а окошечко это было прорублено в избе – сразу вспомнились страшные истории про Бабу–ягу, так как стояла эта избушка на курьих ножках. Окружал избушку частокол и на каждом колье зиял пустыми глазницами человечий череп. (Избу же они увидели потому, что стояла она на возвышенности).

Все завыло, заухало; вспыхнули тлеющие угольки глаз: много–много глаз, огненным кругом окружили они поляну – их были тысячи!

Вихрь отошёл подальше от них, поближе к частоколу; Жар, задыхаясь от усталости, ощетинился, зарычал.

Только они к воротам подъехали, как чёрные глазницы в черепе кого–то громадного козла, который висел над ними, засияли синим пламенем, а створки заскрипели, и раскрылись пред ребятами.

И вот они въехали во двор. Если снаружи частокол представлялся не таким уж и большим то, когда они въехали за него – внутренний двор оказался большим даже чем вся поляна. На дворе, помимо избы, торчали еще несколько пристроек, в том числе и холмик в котором виднелась зарешеченная дверь и несколько первых ступеней ведущих в подземелье. Выросла и изба – стала уже не избой, а избищей на курьих ножищах.

Двери, однако, видно не было, и Алеша вспомнил сказки в которых добрые молодцы кричали: «Избушка, избушка, повернись ко мне передом а к лесу задом!».

Алеша однако ничего кричать не стал, он посмотрел только на курьи ножищи, которые, словно стволы деревьев вросли в землю, и повел коня вокруг избушки. С другой стороны обнаружилась дверь, к которой поднималась лесенка такая ветхая, что, казалось, того и гляди распадется, к тому же, она висела прямо в воздухе.

– Ладно. – невесело усмехнулся Алеша, – ты когда–нибудь Бабу–ягу видела?

– Нет.

– Я тоже… Ну сейчас, значит, увидим…

Юноша прокашлялся, спрыгнул с Вихря, помог слезть Оле и по скрипящем ступенькам поднялся к маленькой дверке. Протянул руку, отдернул ее назад и, глянув на Олю, вздохнул и постучал негромко:

– Извините, мы в лесу заблудились… там волки, вы не пустите нас переночевать?

Никто не ответил, однако дверь медленно и, конечно, со скрипом отворилась, Алеша прокашлялся еще раз и ступил через порог. Он находился в весьма просторной горнице, которая вся заросла паутиной и грязью: паутина была повсюду – и на стенах, и на углах, и даже с потолка она свешивалась слегка покачивающимися свалявшимися обрывками. Слева от Алеши стояла огромная печь в которой горело пламя, хоть дров совсем не было; на печи сидел огромный черный котище и пристально оглядывал ребят зелеными глазами, почти такими же огромными, как у филина. Сидел он совершенно недвижно и лишь правый ус его слегка подрагивал.

Вторым после печи бросался в глаза стол – не менее здоровый нежели печь, и такой же черный, неизвестно из чего сделанный. На столе стояли пустые тарелки в которых еще с порога видно было – ползали тараканы, а помимо их еще большой котел прикрытый крышкой из под которой торчала ручка половника. Две грубые лавки стояли подле стола. Помимо этого в горнице стояли кочерги, метлы, в углу большой грудой свалены были большие котлы и еще какие–то горшочки, многие расколотые; лампада которая тускло, таинственно тлела на столе не могла осветить всех комнатных пределов:

А кот, как увидел Жара, так раскрыл пасть в которой виднелись острые клыки и не то мяукнул, не то прорычал что–то, а затем отпрянул в темень за печку…

– Ну вот а мы боялись! – со страхом гораздо большим нежели раньше произнес Алеша и нервно рассмеялся, – Хозяйки то нет дома! Ну что ж делать – давай посмотрим что у нее на столе, – он подошел к столу, положил руку на крышку котла и проговорил желая пошутить, – Надеюсь что не человечина…

Шутки однако не вышло, так как его самого мучили страшные подозрения – в котле однако оказалась обычная гречневая каша правда холодная, нашелся и хлеб – он лежал на краю стола, был покрыт плесенью и тверд как сухарь, не понятно даже черный он иль белый.

Как бы то ни было, но ребята почувствовали, как давно уже не ели, и набросились на эту еду и вскоре съели и кашу и хлеб, после чего нашли кувшин с квасом, выпили и его…

Вдруг сон, словно дикий зверь, напрыгнул на них, обхватил и поволок головами вниз, к столу и не было сил сопротивляться… 

* * * 

Алеша хорошо помнил место оставленное им в последний раз в Мертвом мире: черная, совершенно гладкая словно зеркало долина, над которой высилось что–то неясное вдали.

Теперь же все вокруг было бело и ледяно… Он стоял внутри ледяной избушки на курьих ножках, прямо над своим телом, которое пало под действием колдовского сна прямо в тарелку…

Осторожно дотронулся до самого себя и понял, что рука его призрачная – проходит сквозь ледяную плоть… Подошел к Оле и она, подобная белой статуе, упала головой на прозрачный стол, вот и Жар лежит, словно кусок льда, в точности повторяющий каждую собачью черточку. И все–все ледяное: и котлы, и горшки, и печь…

Но вот что–то дернулось за печью и вылетел оттуда синеватый, постоянно меняющий свои очертания шар, в котором горели два больших, словно тарелки, зеленых глаза, и уставился этими своими тарелками на Алешу и не то мяукнул, не то зарычал, не то ухнул, словно филин, и прошел сквозь ледяную дверь – Алеша забыл, что теперь он призрак, попытался открыть ее, но кончилось тем, что он пролетел через нее на улицу и вот что увидел: все там было ледяно и все ограничивалось белым куполом, который уходил в землю на границе частокола с человечьими головами, все было залито ровным бардовым светом. Снег не хрустел под ногами – Алёша как призрак плыл над ним…

«Что же это?» – думал он, – «Видно это от того, что место это всё из колдовства соткано. Здесь свой мир – и не наш, и не мертвый…»

Его размышления были прерваны нарастающим шумом – будто ураганный ветер ревел в кронах деревьев. Шар с зелеными глазами подпрыгнул и вдруг взмыл в воздух под самый купол, а там в одном месте зачернело что–то, будто лист бумаги прожигался огнем, потом вспыхнуло, и вот огненно красная, пылающая и ревущая сфера стремительно выпала из этого проема…

Алеша как завороженный смотрел на эту удивительную картину, затем, когда огненная сфера уже коснулась земли, опомнился и бросился обратно в избу. Там он склонился над своей ледяной фигурой и принялся орать ей на ухо:

– Проснись! Яга прилетела!

Хоть бы что – он спал беспробудно. Тогда Алеша подбежал к Ольге и закричал ей тоже самое. Затем дотронулся до ее прозрачно–белой щечки и в ледяной фигуре вдруг вспыхнули язычки пламени: прямо подо льдом горели они, потом вдруг вспыхнули разом и вот уже фигурка Оли, вся огненная, бросилась, не видя стоящего в изумлении призрачного Алешу, к окну, посмотрела, вскрикнула… Крик ее был подобен звону далекого колокольчика долетевшего сквозь завесу тумана. И вот ее фигурка бросилась к спящему Алеше… Алеша увидел, как пламя с ее руки пало на его плечо, волнами разбежалось по всему телу…

И вот он уже поднял свою тяжелую голову и посмотрел не на огненную, а на обычную Олю.

Изба заскрипела и зашаталась так, что Алеша едва не упал. Зазвенела посуда, печь жалостливо всхлипнула; вот резко распахнулась дверь, вот из тьмы вынырнул кончик носа, на котором висела огромная бородавка – нос становился все больше и больше, и был это уже не нос а какой–то уродливый рог весь покрытый бородавками и наростами. Когда он стал уже размерам с Алешину голову то как–то весь съежился и раздался свист затягиваемого воздуха и был он так силен что у Алеши на миг заложило в ушах. И он почувствовал даже что воздух словно покрывало стягивается в него в этот безмерный носище…

Затем раздался звук похожий на бульканье болотных пузырей, который был на самом деле кашлем, а затем – хриплый, грубый ворчливый голос:

– Ф–фу! Ф–фу! Человечьим духом несет… Не заждались ли меня, а?! А я опоздала!.. А ты что, Баюн, А?! Ты почему их ещё не изготовил – гости в любую минуту нагрянуть могут!.. Ты что ж, окаянный, хочешь, чтоб я тебе заварила да изжарила!.. Так и сделаю!.. И–ишь, котище!..

И вместе с голосом в избу вошла и его обладательница: баба–яга. Вошла и сразу заполнила собой все пространство, так что и укрыться уж негде было, и не оттого вовсе, что она была толста – нет, она вовсе не была толста, но руки ее каким–то образом вытянулись, стали длинными–предлинными, такими что могли обхватить весь стол, и похожий на рог, нос ее, висел в воздухе прямо подле Алешиного лица, хотя стояла она еще у печи. Лицо ее словно покрыто копотью, которая глубоко въелась в ее кожу. Лицо это, с вытянутым почти до самого пола подбородком, было раздуто выступами такими большими словно обычные носы и иссечено впадинами такими глубокими, что каждая из них могла бы быть ртом. Рот, впрочем, виден был под носом – он открылся, обнажая желтые–прежелтые ряды клыков – многие из них были правда обломаны, но некоторые были острыми, отточенным. Глаза ее были подобны двум громадным черным вздувшимся каплям, над которыми выгибались вниз густые белые брови… В общем – это была не простая Яга, с которой общался старец Дубрав, а самая древняя, из всех древних сестёр–колдуний.

– …С кого же мы начнём… Хмм… Ну ладно – пусть будет девушка, у нее мясо понежнее. Да–да – её и подадим, как первое блюдо для самых дорогих гостей. Ну а юнца… Хм–м – когда все напьются, тогда и юнца подадим – тогда им уж всё равно будет, что есть – хоть костлявой, старческое мясо…

С этими словами она схватила Олю за руку, так сильно, что девушка не удержалась и вскрикнула. На помощь своей подруге бросился Алеша – он вцепился в костлявую руку бабы–яги и, не в силах сдвинуть ее с места, закричал:

– Отпустите ее! Вы не имеете права!

– Негодный! – взвизгнула Яга, да так громко, что избушка закачалась, и легко, словно пушинку, отбросила Алешу к стене. В этот же миг в ногу ей вцепился Жар – пес призрел свой страх и бросился защищать хозяев.

– А, здесь и пес еще! – орала в ярости Яга и стала теперь совсем ужасной: черные глазищи ее вылезли из орбит, и полыхнули вокруг них красные ободки. Она дернула нагой так, что Жар вслед за Алешей отлетел к стене, заскулил и тут же вновь бросился на старуху, та взвыла в испуге и как–то сразу перенеслась на стол, оттуда она орала своим жутким воющим голосом:

– Будет же сейчас потеха Баюну! – и тут она произнесла несколько быстрых скрипящих, лающе пищащих звуков, которые не смог бы повторить ни один человек, затем направила свою руку–корягу на Жара и воскликнула так, что грязные стекла задрожали, а паутина которая свешивалась рваными космами с потолка, закачалась как от ветра: – Будь мышью!!!

Жар стал уменьшаться в размерах и взвизгнул жалобно. Визг его, спустя мгновенье, перешел в тонкий мышиный писк: маленькая белая мышка бегала теперь по полу и жалобно пищала. Яга кричала:

– Баюн, а ну–ка проглоти этого зверя!!! Ха–ха–ха! Хо–хо–хо!

Котище прыгнул на беззащитную мышь–Жара, но его опередил Алеша – он схватил Жара в ладони и прижал к груди. Баюн запрыгнул Алеше прямо на плечо и расцарапал щеку – он выцарапал бы и глаза, но Алеша вовремя успел отдернуть голову, зато белая мышь–Жар выпал из Алешиных ладоней и забился среди наваленных в углу котлов.

Алеша оторвал от себя Баюна и бросил его прямо в пылающее устье печи! Кот заорал словно змей трехглавый, вылетел из пламени, заполнил избу смрадом паленой шерсти, и, не переставая орать, выскочил на улицу.

– Ну хорошо же! – хрипела в ярости Яга, – А ну–ка веревки обвяжите их!

И тут в воздухе появились веревки – они двигались стремительно, и извивались, словно воздушные змеи. Не успел Алеша опомниться как одна такая веревка скрутила его с ног до головы, так что он рухнул на пол, вторая же – оплела Олю. Яга посадила девушку на лавку и махнула на печку, устье в той чудесным образом расширилось, до таких размеров, что в нем мог бы встать в полный рост взрослый человек. Пламя сложилось в раскаленный добела котел, из которого тут же раздалось бульканье.

Яга посмотрела на связанных ребят и сказала:

– Да – хороший сегодня пир будет…

В это время с улицы раздался такой скрежет и грохот, будто некий чудовищный великан рвал в клочья каменные глыбы. Громада Бабы–Яги шатнулась к окну, и вот вновь загрохотал её голосище:

– А – ну вот и гости уже пожаловали!.. Ах, Баюн – чтоб его светлые лесные феи забрали! Говорила же – нельзя медлить, так нет же… И как можно, в такой праздник и без угощенья таких дорогих гостей встречать!.. А–ах! Уже сюда идут!

Яга всплеснула своими кряжистыми ручищами, да с такой силой, что раскиданная по избе посуда подпрыгнула, а в ушах Алёши и Оли некоторое стоял звон. Колдунья же продолжала скрежетать:

– Нет, нет – никак нельзя этого допустить… Ну попадись мне теперь этот Баюн – в клочья разорву… Ну вот – уже к лестнице подходят… Что ж делать? Что ж делать?!!.. Ну, надо по крайней мере встретить…

С этими завываньями, Яга бросилась к двери, и, распахнув её, прокричала:

– Нет, нет – подождите немного! Ещё не всё готово!..

Тут прорезался хор резких, каменистых голосов – которые отличались только по грубости своей:

– Нет, нет – не хотим ждать! Мы и так истомились в подземном царстве, не хотим терять ни минуты праздничной ночи! Пусти!

– А я говорю – подождёте несколько минут – ничего с вами не станется; зато будете награждены таким угощеньем…

– А–а–а! Чуем – молодая кровь! Не надо ничего готовить – мы их так проглотим!..

– Вы же знаете – это против правил!..

Яга пыталась загородить проход, однако её отстранили, фигуры более массивные – это были те самые ожившие каменные истуканы, которые уселись на лодку подземного перевозчика первыми. Они не смогли бы протиснуться в дверь, несомненно раздробили бы створки, однако ж дверь, так легко как пасть принимающая пищу расширилась, так же расширилось и пространство горницы, иначе прибывшим гостям просто негде было бы разместиться. Это увеличение было примечено и Алёшей и Олей, однако ж они совсем не удивились, так как были поглощены иными заботами: Алёша кое–как, извиваясь как гусеница, смог подползти к Оли, и зашептал:

– Каким–то образом – ты должна полностью отвлечь их внимание… Настолько отвлечь, чтобы они даже и о еде позабыли…

В это время прогремел один из каменных голосов:

– Да! Свежее, хорошее мясо! И зачем их готовить!..

В избу вошли только три фигуры – самые массивные, самые важные, остальные разбежались безобразить по лесу. Эти три бесформенные, корявые фигуры в одно мгновенье опустились на лавку, и лавка под их тяжестью передёрнулась, затрещала, даже и в пол вдавилась, но всё–таки выдержала; самая массивная из фигур, распахнула пасть, которая оказалась настолько громадной, что могла бы в одним махом проглотить целого быка; раздался утробный, булькающий голос:

– Терпеть больше не могу!.. Ну, хозяйка – давай нарушим; давай я проглочу эти девчонку не приготовлённой; заодно и тебя от лишних хлопот избавим.

– Есть законы…

– Да кто за этими законами следит? Неужто Кощей? Да он сидит в своей пещере от всего мира взаперти! Так кто же?..

– Та сила, имя которой нам лучше не произносить…

– Так уж и следит?.. – вздрогнуло уродливое создание. – …Да – лучше не произносить, а то нагрянет, отберёт добычу…

И Алёша и Оля конечно догадались, что речь идёт о тех светлых духах, о тех божествах, которые расцветали весной и которые сейчас потеряли часть своей силы; догадались они, конечно и о том, что Сила, имя которой даже и произносить боялись эти создания, была конечно же Любовью…

Неуместное воспоминание о тех силах, которые некогда свергли их, потомков хаоса в подземное царство, привели каменных истуканов в некоторое уныние, и этим то и воспользовалась Оля – своим ясным, переливчатым голоском, она проговорила:

– Не хотите ли послушать одну печальную и очень красивую историю, которая приключилась в Древние Дни?..

Глазищи – выпученные, чёрные и кровавые, жадные и поддёрнутые кровавой пеленой – все разом обернулись к ней. Зарокотали, загоготали, зашипели, захрипели:

– А голосок–то у неё с–с–славный! Даже и жалко…

– Не слова о жалости!

– Ну, так и пусть расскажет напоследок. То–то нам услада от её голоска будет! Ха–ха–ха!

– А я хочу знать – будет ли в этой истории смерть?! – поинтересовался один из истуканов.

– Да – в этой истории есть и смерть… – тихо отвечала Оля.

– А – ну тогда хорошо! Смерть – это хорошо. Ты рассказывай, и готовься, что по окончании тебя саму ждёт смерть.

– Я знаю, что В Конце меня ждёт смерть. – ровным голосом отвечала Оля.

– Итак, – это очень старая и очень грустная история… – начала Ольга.

Алёше стоило большого труда не поддаться чарам её голоса – не остаться, слушать вместе с иными чудищами, но осуществлять то, что он задумал прежде. Собственно, замысел его заключался, чтобы снова выйти из тела, и попытаться что–нибудь сделать: он в общем то и не знал, что именно он может сделать, но он просто не видел какой–либо иной возможности…

Дальше я приведу ту историю, которую рассказала Оля. 

* * * 

Случилось это в давние, давние времена, в те далекие годы когда Кощей Бессмертный обладал великой силой и темное королевство его считалось непобедимым. Много зла случалось в мире в те далекие годы, но и все доброе было более возвышенно и чисто нежели сейчас. Тогда жила в маленькой деревушке, которая стояла средь огромного дубового леса, девушка по имени Марьюшка, и была она и душой и телом прекрасна и чиста словно луговой цветок, а в те часы когда солнце касалось ее волос они вспыхивали ослепительным волшебным цветом – в них, словно на поверхности воды отражались лучи солнца. Жила девушка не тужила, другой жизни не знала; помогала отцу и матери, и с подругами по грибы, да по ягоды ходила. Любила Марьюшка смотреть на небо – хоть и маленькую его часть видно было среди крон высоких деревьев, но и эта маленькая толика притягивала внимание Марьюшки.

– Ах, – вздыхала она часто глядя на птиц, которые пролетали где–то в синеющей выси над деревьями, – Как хотела бы я чтобы и у меня выросли крылья как у этих птиц! Тогда бы я взлетела в самую эту глубину, посмотрела бы из нее на наш лес, и летала бы и кружилась там до того как иссякли бы мои силы! Целый бы день в этом чудном просторе кружила!

Такая у нее была мечта, но она никем с ней не делилась, думала что над ней станут смеяться. Так и берегла она эту мечту как самое большое свое сокровище.

И вот как–то раз, в ночную пору, лежала она на соломе, на крыше своего дома и любовалась звездами и луной. Вдруг послышался ей голос – мягкий и нежный словно перина и чарующий, западающий навечно в душу, словно рокот морских валов и вечный словно небо. Голос этот пел песню и хоть не понимала Марьюшка не единого слова, все ж, была эта самая чудная песнь которую она когда–либо слышала.

И спросила она тихо своим прекрасным чистым голосочком:

– Кто здесь?

Воцарилась молчание, а потом тот же голос ответил ей:

– Я.

И тогда Марьюшка увидела что в воздухе прямо над ней витает сотканный из самого светлого облака дух, и Марьюшка сказала тогда то что вырвалось из самой глубины ее сердца, выразила то что заполнило ее в тот миг:

– Возьми меня с собой, – говорила она, и по щекам ее от волнения и от душевного пламени катились слезы, – Я знаю что ты, кем бы ты ни был больше не вернешься сюда, улетишь вот сейчас, а я останусь здесь на земле и до конца своей жизни буду помнить и страдать глядя на небо! Возьми же меня ввысь, я хочу летать, хочу быть птицей!

Вот что отвечал ей дух:

– Мне и больно и приятно слышать твои слова девушка. Приятно потому что говоришь ты их от всего сердца, а сердце твою чисто как и душа, я вижу твою душу, она рвется из тела ввысь, в небо и это прекрасно! Но… боль – видишь ли, ты рождена на земле и ты смертна как и все люди, и твой удел – взращивать хлеб свой и детей своих до дня смерти, а потом…

Тогда глаза Марьюшки вспыхнули словно две звезды:

– Но я не желаю этого удела! Никто не спросил меня хочу ли я этого, и я не смогу жить на земле! Небо мой дом, бесконечное небо!

Сотканный из светлого облака дух говорил на это:

– Настанет день, жизнь кончиться и душа твоя устремиться туда…

– Нет! – воскликнула Марья и вскочила на ноги: в доме услышали ее крик, загорелась лампада, ее окрикнули и пес зашелся лаем… а Марьюшка не слыша ничего этого говорила с жаром, – Не нужна мне такая жизнь! Хочу чтобы это было сейчас! Не смогу я теперь жить дальше по прежнему!

– Хорошо же, твоя воля, – вздохнул словно утренний туман дух и взял Марью за руку, а его рука была теплой, словно майское солнце, и взмыли они в ночное небо, и так это было прекрасно что у Марьюшки закружилась от счастья голова и не слышала она что говорил дух:

– Счастье быстро уходит; мгновенья веселья умчаться и настанут века печали – таково мое предречение.

А Марьюшка кричала:

– Неси, неси меня дальше – земля не для меня! О как же я многого не ведала раньше, этот полет, это небо – это все!

И понес ее дух над лесами, над горами, над морями, над просторными полями и летели они до самого утра, а когда засияли в солнечных лучах небеса, увидела Марья чудный град который парил в небе, стены домов его были сотканы из облаков, и все–все было соткано из света, неба и свободы…

Не описать той красы словами, не описать счастья которое переполняло тогда ее душу, но были полеты, была любовь к небу – она любила небо всей свой душой, и сколько продолжалось это не знала она. О какие это были счастливые дни, а может и годы, кто знает, ведь счастливые времени не замечают и все: и дни и годы сложились для Марьюшки в один упоительно прекрасный миг. Встретившись однажды никогда она уже не расставалась с тем духом, имя которого также невозможно передать человеческим голосом как и песнь дождя. Вдвоем, взявшись за руку падали они вместе с дождем на землю, а потом бежали по радуге и дотрагивались руками до облаков. И души их были слиты воедино и казалось Марьюшке что никогда не будет конца этому…

Но вот настал день и Марьюшка почувствовала зов – то было на закате дня когда большой диск солнца садился за облачное покрывало. Тогда дух, имя которого не произнести человеческим голосом, осторожно, как величайшую и хрупкую драгоценность, опустил ее на землю, на зеленое поле.

Марьюшка смотрела на него и на небо которое мерцало и переливалось бессчетными звездами над ее головой и говорила с удивлением и в тоже время с уверенностью:

– Друг мой, любимый мой. Все это время наши души были вместе и это было счастливое время, но теперь что–то случилось со мной: я слышу голос, он так тих и манящ, этот голос откуда–то издалека, издалека, из такого далека что даже дальше и выше чем это небо хоть оно и бесконечно глубоко. И я чувствую, да чувствую что сейчас я улечу в эту даль из которой нет уже возврата и я зову тебя: любимый мой полетели со мной!

А дух сотканный из белых облаков и света солнца и луны вздохнул печально, словно порыв ветра шуршащий павшими листьями на старом кладбище и произнес такие слова: