– Угу. – Придвинувшись к Брайану, я прислоняюсь к зеркалу. – Муж нужен мне не для того, чтобы дарил цветы и шоколад, а для того, чтобы смотрел вместе со мной новости, жалуясь, что по телику показывают слишком много рекламы. Мне нужен парень, который считает, будто второй куплет «Мы желаем вам счастливого Рождества» звучит как: «Мы все хотим кусочек фиго́вого пудинга», а не «Мы все хотим кусочек фи́гового пудинга».

– Фиго́вый – это качественное, а не притяжательное прилагательное, – уточняет Брайан.

– Я хочу, чтобы ты всегда был собой, – улыбаюсь я. – А не тем, каким тебя хочет видеть журнал «Космополитен».

Но мне нравится, что Брайан хотя бы попробовал. Нравится, что он, так же как и я, не может решить неразрешимую задачу квантовой физики. Нравится, что он постоянно думает обо мне.

Впрочем, все это не мешает мысленно перенестись совсем к другому человеку.



В ту ночь мне впервые за долгое время приснился Египет.

Хорошо помню один случай во время своего первого полевого сезона в Египте, когда я еще ненавидела Уайетта Армстронга. Я сидела в шатре и, выковыривая камешек из сэндвича с сыром, прислушивалась к тому, как Уайетт и еще двое аспирантов обсуждают тему секса в древних мифах.

– Мифы Древней Греции самые странные, – заявил один из студентов. – Зевс занимался сексом, превратившись в лебедя.

– Пан преследовал нимфу, которая превратилась в тростник. И тогда Пан сделал из нее флейту, чтобы по-любому вдуть нимфе, – сообщил другой студент.

– Как это характерно, – пробормотала я, когда Уайетт сказал: «Гениально».

– Я вам расскажу кое-что покруче, – продолжил Уайетт. – Наша история начинается с Сета и Осириса, которые, в сущности, это Сонни и Майкл Карлеоне. Итак, у нас есть Сет, горячая голова, постоянно собачившийся с Осирисом. А тот, будучи царем Египта, в отличие от брата, всегда сохранял хладнокровие, даже когда бился с врагами. Плюс Осирис женат на своей сестре Исиде, ведь божественные представители царской семьи не пренебрегали инцестом, особенно если родственник, на которого они положили глаз, был горячей штучкой.

Уайетт рассказывал историю тяжбы между Сетом и Гором в духе мыльной оперы, и я, сделав большие глаза, демонстративно перевела взгляд на хлопающую на ветру крышу шатра.

– Сет дико завидовал своему брату, а потому убил его и разрезал тело на сорок два куска. Исида и ее сестра Нефтида, которые начали охотиться за кусками тела Осириса, в результате нашли все, кроме члена. Анубис, бог с головой шакала, забальзамировал Осириса и сделал из него мумию. После чего Исида, превратившись в птицу, села на труп своего мужа, трахнула его и в результате понесла Гора.

– Погоди-ка, – остановил Уайетта один из аспирантов. – Это как? Без члена?

– Ну, со временем они его нашли, – объяснил Уайетт. – Итак, Гор подрос и стал сражаться не на жизнь, а на смерть с дядей Сетом. Заметьте, Сет – олицетворение хаоса; возможно, зря он разрезал на куски своего брата, но при этом Сет убил Апопа – воплощенное зло в виде змея. Таким образом, Сет скорее Локи, нежели Танос. Короче, Гор выиграл сражение с дядей и стал правителем царства живых, а его отец – правителем царства мертвых. И все потому, что мамаша Гора поимела мертвого парня.

– Надо же, как все запутано, чувак! – заметил один из аспирантов. – Совсем как Гамлет.

– Леди и джентльмены, я все сказал, – ухмыльнулся Уайетт.

Я встала, оставив недоеденный сэндвич.

– Мои извинения, – заявил Уайетт, который вовсе не выглядел виноватым. – Похоже, мы испортили Олив аппетит.

Я откусила еще кусок, исключительно из чувства противоречия, и едва не сломала зуб о камешек.

– Ты ведь должна понимать, что в слове сэндвич[14] содержится скрытый намек на наличие песка, тем более в пустыне, – заметил Уайетт.

Покинув шатер, я отправилась в вади пописать. И уже застегивала штаны, когда за спиной раздался голос Уайетта:

– Олив, валяй, не стесняйся. Можешь не обращать на меня внимания.

– Что ты здесь делаешь?

– Полагаю, то же, что и ты.

Я гордо прошествовала мимо, размышляя о том, может ли член обгореть на солнце и почему Уайетт так меня бесит. За ланчем он, конечно, выделывался, но я это уже проходила, а вот остальные студенты явно считали его забавным.

– Почему ты все превращаешь в шутку?

Уайетт застыл, с руками на ремне.

– Олив, возможно, далеко не все. Возможно, я просто хочу, чтобы меня видели таким.

– Необязательно прямо-таки из штанов выпрыгивать, чтобы оказаться в центре внимания.

– Ты, наверное, слышала, что в честь моего дедушки назвали крыло в Метрополитен-музее, а за моей спиной четыре поколения выпускников Йеля?

Вот уж поистине самовлюбленный кретин!

– Ну и что с того?

– Но вот чего ты наверняка не слышала, так это того, что мой отец умудрился промотать семейное состояние за время существования одного-единственного поколения и он ненавидит меня всеми фибрами души, ведь один из его сыновей умер, и папаше хотелось бы, чтобы это был я. А еще я с отличием окончил Кембридж, потому что до крови рвал жопу, а не потому что мне везде давали зеленый свет. И все же людям почему-то проще считать меня очередным титулованным идиотом. – Растерянно заморгав, Уайетт пробормотал: – Впрочем, зачем я тебе все это рассказываю?

– Тебе следует рассказать об этом всем остальным. Тогда они тебя еще больше полюбят.

Уайетт на секунду притих, а потом задумчиво произнес:

– А знаешь, древние египтяне верили в магическую силу слов и в то, что, если ты их произнесешь, случится нечто такое, чего тебе вовсе не хотелось бы. Поэтому в текстах убийство Осириса описывается исключительно иносказательно. И вероятно, именно поэтому мы не признаемся, какое желание загадали, задувая свечи на день рождения, и не говорим вслух о своих самых смелых мечтах. Ведь даже страшно представить, как изменится наша жизнь, если мы все это озвучим. – (Я услышала, как звякнула пряжка его ремня.) – А теперь советую тебе удалиться, если я, конечно, не ошибся в тебе, недооценив твою сексуальную раскрепощенность.

И на обратной дороге к раскопкам я вдруг поняла, что, несмотря на три года совместной работы, я только сейчас познакомилась с Уайеттом Армстронгом.



Сна нет ни в одном глазу, и незадолго до рассвета я наконец сдаюсь. Сажусь за кухонный стол и пью кофе, ковыряя пятно на салфетке. Я знаю, почему мне приснился такой сон. Во время нашей дискуссии с Вин по поводу незаконченного прошлого, как я ни старалась сосредоточиться на Брайане, в памяти неизменно всплывал Уайетт.

На кухне появляется Брайан в пижамных штанах и в футболке – бледный, такой же измученный, как и я. Он останавливается передо мной, раскачиваясь на пятках.

– Привет, – говорит он и, увидев мое мрачное лицо, спрашивает: – Я что, опять сделал что-то не так?

Брайан чуть что всегда винит себя, и это, к сожалению, моя работа. Но дело не в нем, дело в нас. Я заставляю себя посмотреть ему в глаза:

– Ты когда-нибудь чувствовал себя… абсолютно опустошенным?

Брайан пристально всматривается в меня – я уже видела его таким в лаборатории, когда он пытался понять, почему эксперимент идет не по плану, – после чего притягивает к себе:

– Я знаю тебя как облупленную. И непременно приведу в чувство.

Похоже, Брайан пришел к выводу, что я говорю не о нашем супружестве, а о себе. Ведь наши отношения всегда были крепкими как скала. Вот потому-то он, ничтоже сумняшеся, и отправился к Гите домой. Вот потому-то моя бурная реакция и застала его врасплох. Я всегда безраздельно доверяла мужу, тогда почему этого не происходит сейчас?

«Ты счастливица, – говорю я себе. – У тебя такой замечательный муж. Прекрати зацикливаться на негативе, старайся мыслить позитивно».

Я прижимаюсь к мужу:

– Брайан, если я забыла это сказать… Так вот, я тебя люблю.

Он нежно гладит меня по спине:

– Я знаю.

Я знаю.

Неожиданно я вновь сижу в машине под проливным дождем в Каирском аэропорту и смотрю на вселенский потоп за ветровым стеклом. Меня вдруг начинает трясти.

Увидев, что я вся дрожу, Брайан кладет руки мне на плечи:

– С тобой все в порядке?

– Да, – отвечаю я и говорю себе: «Да-да, у меня все отлично».



Приехав к Вин, я обнаруживаю, что она спит. Феликс еще не вернулся с работы, поэтому я навожу порядок на кухне и проверяю запас лекарств. Затем подхожу к столу в коридоре, достаю из ящика ключ на ленточке. И открываю запертую комнату, в которой хранятся картины.

Я точно знаю, где находится портрет Вин, тот самый, что написал Тан. Вытащив полотно, спрятанное за тремя другими холстами, я вглядываюсь в лицо натурщицы, пытаясь разгадать ее секрет. Она смело смотрит в глаза зрителю, словно приглашая в сообщники.

Или, возможно, я вижу то, что хочу видеть.

Я смотрю на пологие холмы ее грудей, на нежную ямку пупка, на руку, спрятанную между бедер. Я помогала Вин одеваться и раздеваться. Купала ее. Для меня ее тело – область моей ответственности, и я внимательно слежу за появлением признаков распада. Но эта картина была алтарем, сооруженным в честь Вин, местом поклонения музе художника.

Поставив картину на место, я запираю дверь, возвращаю ключ в ящик. Затем спускаюсь проверить, как там Вин. Она уже проснулась и сидит в постели.

– Дон, я кое-что тебе написала. Лежит в туалетном столике.

Я мысленно отмечаю, что Вин без косметики. Под глазами темные круги. Феликс сказал, что она плохо спит, но при этом спать стала больше. Я подхожу к маленькому белому столику с зеркалом. На столике стоит шкатулка с украшениями. В ящике между коробочками с тенями, тюбиками губной помады и баночками крема лежит листок бумаги.



ВЕЩИ, КОТОРЫХ Я КАТЕГОРИЧЕСКИ НЕ ХОЧУ

1. Лилий.

2. Священника.

3. Людей, несущих гроб.

4. Комаров.

5. Черного.

6. Открытого гроба.



ВЕЩИ, КОТОРЫЕ Я ХОЧУ

1. Торт «Красный бархат».

2. Фейерверк.

3. «Сайдкар».



Я придвигаю к кровати стул:

– Полагаю, это распоряжения насчет похорон. Комары?

– Не хочу, чтобы люди с нетерпением ждали, когда все закончится, потому что их заживо съели комары, – ухмыляется Вин. – А точнее – что их зажрали насмерть.

– А что не должно быть черным?

– Одежда. Попроси скорбящих одеться поярче.

– Ну это я могу. Ну а под «Сайдкаром», насколько я понимаю, ты имеешь в виду коктейль, а не коляску мотоцикла?

– Разве я похожа на «Ангелов ада»? – Вин приподнимается на подушках. – Ой, и еще. Никаких отретушированных фото на пюпитре.

– Мы можем подобрать фотографию, которая тебе понравится, – предлагаю я.

– Может быть, позже. Помню, как во время церемонии бракосочетания мне пришла в голову мысль, что это единственный раз, если не считать моих похорон, когда соберутся все люди, которые мне небезразличны. – Вин поднимает на меня глаза. – Как думаешь, а что будет потом?

– Без понятия, – отвечаю я. – Но опять же, когда мы находимся в утробе матери, то не мыслим себе другого существования. А попав сюда, уже не помним, что было там.

– А ты веришь в привидения? – спрашивает Вин.

– Я верю в плоды воображения, порожденные горем. У меня как-то была клиентка, у которой умер муж, но она каждый день упорно продолжала ставить для него столовый прибор. – Замявшись, я говорю: – Думаю, люди считают, что смерть – это или все, или ничего. Ты здесь или тебя тут нет. Но все не так, как кажется. Отголоски тебя по-прежнему здесь – в твоих детях или внуках; в твоих картинах, созданных при жизни; в воспоминаниях о тебе.

– Ну а я почему-то всегда считала, что привидения слоняются где-то поблизости, потому что у них остались неоконченные дела, – задумчиво произносит Вин. – Вот потому-то тебе и стоит помочь мне написать письмо Тану. А если ты откажешься, я буду являться к тебе до конца жизни.

И я сразу представляю себе ту картину в запертой комнате.

– Ладно, я помогу тебе найти его, – обещаю я.



Все, что мне известно о слезах, я узнала от Мерит, которая как-то делала научную презентацию на данную тему. У Мерит были четыре гигантские фотографии на пюпитрах, рентгеновская кристаллография слез от лука, слез неожиданных перемен, слез смеха и слез горя. При ближайшем рассмотрении эти четыре вида слез отличаются друг от друга, что соответствует действительности. Так, например, эмоциональные слезы содержат пептидные гормоны, включая нейромедиатор лейцин-энкефалин, который является естественным обезболивающим. Слезы от лука не такие липкие и высыхают быстрее.

И хотя все слезы содержат соль, воду, лизоцим – основные химические вещества, – формы кристаллов различаются в зависимости от остальных составляющих. Так, слезы от лука кажутся плотными, как парча. Слезы неожиданных перемен напоминают кипучий рой пчел в улье. Слезы смеха похожи на внутреннюю часть лавовой лампы, только с более острыми углами. А слезы горя рождают ассоциации с Землей, если смотреть на нее сверху.



Брайан читает мне лекцию. А чисто формально репетирует передо мной. По идее, я должна внимательно слушать, но я одновременно ищу в Интернете Тана Бернара – мужчину, которого в свое время оставила Вин.

– В тысяча девятьсот девяностых годах физики начали проводить эксперименты с целю понимания того, как свободные нейтроны распадаются на протоны. Что само по себе не было чем-то особенным, ведь это ключевая концепция, лежащая в основе радиоактивности. Но тут случились странные вещи… – Брайан делает паузу; я улыбаюсь и поднимаю вверх большие пальцы. – Нейтроны, образованные в пучках частиц…

– А это еще что такое?

– Это из физики частиц. Ядерный реактор, который выстреливает миллиардами…

– Ладно, проехали.

– В любом случае время жизни нейтронов, возникающих в пучках частиц, составляет примерно четырнадцать минут сорок восемь секунд, после чего эти нейтроны распадаются на протоны.

В Google более миллиона ссылок на запрос «Тан Бернар».

– Однако нейтроны, помещенные в «нейтронную бутылку», распадаются немного быстрее. За четырнадцать минут и тридцать восемь секунд.

Но если добавить в запрос слово «Франция», то результатов становится пятьсот тридцать семь тысяч.

Во Франции Бернар вторая по популярности фамилия.

– Я знаю, о чем вы себя спрашиваете, – продолжает Брайан.

Интересно, а Тан был французом или, как и Вин, только жил во Франции?

– Всего десять секунд. Неужели это так существенно? Ведь какая-то погрешность вполне может быть. Но десять секунд – это уже существенно. Все нейтроны идентичны, и их поведение не должно зависеть от того, где они находятся.

Я не нашла Тана Бернара ни в Facebook, ни в Twitter, ни в Instagram, ни в Snapchat. Я не могу использовать сайт поиска пропавших без вести, потому что формально Тан Бернар не пропал без вести. Во французских «Белых страницах» нет никаких Т. Бернаров, хотя в нашу эру сотовых телефонов это еще ни о чем не говорит. Я нашла в академическом списке одного Т. Бернара, но не того: специалиста в области балета, работавшего в Университете Южной Калифорнии.

– Имеются два объяснения, – говорит Брайан. – Или нейтроны распадаются не на протоны, а на что-то другое, хотя доказательств мы пока не имеем, или нейтроны попадают в зеркальный мир и, прежде чем вернуться назад, на десять секунд становятся античастицами. Если дело именно в этом, возможно, существует другой мир – даже мультивселенная.

Я забиваю фамилию Тана в международную поисковую систему. Стоимость услуги пятьдесят пять долларов. Я ввожу номер своей кредитной карты.

– Но чтобы вы не подумали, что по вашему профессору физики плачет дурдом, хочу рассказать следующее. Нам известно, по крайней мере с начала тысяча девятьсот семидесятых годов, что во Вселенной отношение массы темной материи и видимой материи составляет шесть к одному. Но до сих пор никому не удалось найти эту темную материю. Следовательно, существует некий мир, в котором она и прячется. Если дело обстоит именно так, значит зазеркалье, в котором исчезают нейтроны, просто огромное. Больше, чем наша Вселенная.

Неожиданно у Брайана звякает телефон. Муж смотрит на экран и хмурится:

– Думаю, кто-то воспользовался нашей кредитной картой. Я только что получил мошенническое оповещение от кого-то под названием LocateTheLost.com.

Я закрываю лэптоп:

– На самом деле это была я.

– А кого ты разыскиваешь?

– Я занимаюсь поисками по просьбе одного человека, которому нужно кое-кого найти. Короче, это моя клиентка.

– Пропала клиентка?

– Нет. Она хочет написать письмо человеку, с которым потеряла связь много лет назад.

– Типа незаконное дитя любви.

Брайан, при всем своем блестящем уме, имеет мелодраматическую жилку. Именно поэтому он настаивает на том, чтобы мы смотрели фильмы вселенной Marvel в день их выхода на экран, и именно поэтому он как бы случайно оказывается в комнате, когда я смотрю шоу «Холостяк».

– Нет, – отвечаю я. – Это мужчина, которого она любила. И моя клиентка хочет, чтобы я лично доставила ему письмо.

– Что-что? Так это Вин? Та, у которой рак яичников? – (Я киваю.) – Ты не можешь этого сделать!

За все время, что я работала доулой смерти, случаи, когда Брайан оспаривал мое решение, можно пересчитать на пальцах одной руки. Самый большой скандал произошел из-за клиентки, которая хотела, чтобы я помогла ей с эвтаназией. Но я, будучи противницей эвтаназии, передала клиентку другой доуле смерти, которая сделала это. И тем не менее Брайан тогда жутко рассердился на меня за то, что я не смогла отговорить клиентку от рокового решения. Ведь у нее был сын, студент-второкурсник, и Брайан считал безответственным с моей стороны спустить такое дело на тормозах.

– Это ведь она замужем за инструктором по вождению? – уточняет Брайан, и я понимаю, что, когда, как я считала, муж думал о своем, он внимательно меня слушал.

– Феликс. Да.

– А он к этому спокойно относится?

– Он ничего не знает, – признаюсь я. – И не должен узнать.

– Ты что, серьезно? А что, если пропавший парень напишет мужу?

– В письме не будет обратного адреса.

Брайан качает головой:

– И все же лучше горькая правда, чем сладкая ложь. А вдруг Феликс, разбирая после смерти Вин ее одежду и книги или что там еще, найдет письмо от этого парня, билет на незнакомое шоу, фотографию, на которой жена выглядит счастливее, чем была за все время официального брака? – (Я вспоминаю о картине в запертой комнате и ничего не говорю.) – Феликс и так уже медленно умирает. А ты хочешь убить его дважды.

– Ты не прав. Феликс не мой клиент. Моя клиентка – Вин. – Я показываю на записи Брайана. – Откуда тебе знать, что в другой вселенной она не живет счастливо с другим мужчиной?

– А откуда тебе знать, что это так?

– Нет, я решительно не понимаю, с какого перепуга ты возомнил себя специалистом в моей области? – холодно спрашиваю я.

– А с такого, что ты лицемерка. – (При этих словах я вспоминаю свой сон об Уайетте и, покраснев, отворачиваюсь.) – Ты помогаешь женщине на смертном одре сохранить секрет. Нет, на самом деле все еще хуже. Ты та спичка, которая может превратить в пепелище счастливый брак уже после смерти одного из супругов. И при этом ты разозлилась на меня за то, что я не отчитался перед тобой буквально за каждую секунду, проведенную у Гиты, хотя ничего криминального там вообще не было.

– Я бы в любом случае разозлилась! – взрываюсь я. – Единственная разница состоит лишь в том, что, если бы ты честно во всем признался, я бы сразу поняла, что наш брак дал трещину и тебе приходится искать кого-то на стороне!

Мой голос звенит в повисшей между нами тишине. А ведь я всегда объясняла родственникам своих клиентов, что запоминаются именно последние слова.

Меня всегда мучил вопрос, что предпочтительнее: знать худшее или вообще ничего не знать? Знать свой смертельный диагноз, считать оставшиеся дни, но иметь возможность попрощаться со всеми, кого ты любил? Или умереть внезапно – в результате аварии, инсульта, аневризмы – и не ждать неизбежного? Полагаю, ответ: ни то ни другое. Оба исхода ужасны.

– Я никогда не спрашивал тебя о том, что у тебя было… до нашего знакомства, – запинаясь, произносит Брайан, и мне моментально становится очевидной причина его праведного гнева. – Хотя полагаю, что после стольких лет совместной жизни ты рассказала мне все.

«Есть такие вещи, которые ты явно не захотел бы знать», – думаю я, но, глядя Брайану прямо в глаза, говорю:

– Да, рассказала.

Одной ложью больше, одной меньше – какая разница!



В последние несколько дней я докладывала Вин, как продвигаются поиски Тана Бернара. У Вин, казалось, прибавилось сил, что иногда случается перед самым концом.

Она знает об отсутствии у меня особых подвижек, но сам факт, что кто-то ищет Тана, окрыляет Вин, словно для нее это является восстановлением высшей справедливости.

– Может, нам стоит написать письмо, – предлагаю я Вин, но она затыкает мне рот.

– Сперва мы должны сделать кое-что другое, – настаивает она и просит выполнить ее поручение.

Я возвращаюсь домой из магазина товаров для художников, купив все по списку Вин. Слишком слабая, чтобы собственноручно натянуть холст, она дает мне по-военному четкие указания. Единственный способ понять, что вы все делаете правильно, говорит Вин, – это равномерное натяжение.

Я грунтую холст, мы оставляем его сушиться, после чего Вин просит меня подняться в запертую комнату и принести оттуда краски, которые хранятся в пластиковом ящике для инструментов. Горлышки некоторых тюбиков настолько заскорузли, что приходится смывать краску теплой водой, чтобы отвинтить крышку. Подложив под спину Вин подушки, я устраиваю ее на сиденье под окном, где больше света, и смотрю, как она выдавливает на стеклянную палитру краски: белила, красный кадмий, желтый кадмий, ультрамарин, а затем смешивает их, получая фиолетовый, зеленый и оранжевый цвета. Она создает всю палитру цветов от красного до синего, заполняя середину фиолетовыми тенями. И тем самым возникает радуга.

Я слежу из окна за дорогой, чтобы не проворонить Феликса.

– А ты знаешь дату рождения Тана? – спрашиваю я Вин. – Это могло бы помочь делу.

– Каким образом?

– Когда ты используешь онлайн поисковые системы для того, чтобы найти пропавшего без вести человека, первое, что они запрашивают, – это дата рождения.

– Но он же не числится пропавшим без вести.

– А вот это другая проблема. И он находится за границей. Более того, практически все обнаруженные мной базы данных американские. Еще я не говорю по-французски, поэтому мне приходится постоянно пользоваться Google-переводчиком.

– Я знаю, что его знак зодиака Лев, и на этом, пожалуй, все. Мы не обсуждали наш возраст.

Да и с какой стати, если он был ее профессором? Ведь возраст лишь подчеркнул бы разницу в их положении.

– Ему тогда было около сорока. Мне он казался древним стариком.

Что ж, вполне естественно для двадцатилетней девушки. Я вспомнила, Вин вроде рассказывала, что его жена была тогда беременна. Интересно, сколько ей было лет?

– Повтори, где ты смотрела, – просит Вин.

– Facebook, Twitter, Instagram. Генеалогические веб-сайты. Белые страницы. Пенитенциарная система Франции.

– Что?

– Ну если тебе будет легче, там я его не нашла. В протоколах судов его тоже нет.

Я также планирую проверить записи актов о смерти, о чем, впрочем, не говорю Вин. Похоже, она не сообразила, что за это время Тан мог покинуть наш мир, не поставив ее в известность.

– Что ты собираешься написать?

– Смерть. А что ж еще? – Вин косится на меня. – Не подглядывай.

Но я не смотрю на холст, а оцениваю Вин. Ее запястья настолько хрупкие, что кожа буквально обтягивает кости; цвет лица землистый, ногти желтушные. Однако глаза блестят ярче, чем за всю последнюю неделю; взгляд мечется между палитрой и картиной. Есть нечто мистическое в том, как Вин смотрит на чистый холст, видя там то, что другим еще недоступно. Все это действо наводит на мысль, что она прямо сейчас заглядывает за грань этого мира в следующий.

Внезапно входная дверь открывается, и мы слышим голос Феликса, который зовет Вин.

– Я здесь, – откликается она.

Феликс появляется в дверях столовой, его взгляд, естественно, прикован к жене.

– Нет, вы только посмотрите! Я уж и не припомню, когда ты в последний раз брала в руки кисть. – Феликс целует жену в макушку, Вин поворачивает к нему лицо – кошка, тянущаяся к солнцу. – Дон, ты не поверишь, сколько дорогих кисточек я спрятал в ее рождественский носок, и все без толку. Ты просто творишь с моей женой чудеса. – (Вин ловит мой взгляд, наш секрет затаился между нами.) – Разве нет?

Феликс не может удержаться, чтобы постоянно не прикасаться к жене. Он кладет ладонь на плечо Вин, на шею, между лопатками и понятия не имеет, что оживление Вин обусловлено тем, что она в последний раз в жизни натягивает лук, чтобы послать весточку кому-то, кого любила больше, чем его, своего законного мужа.

– Милый, можешь сделать доброе дело? – спрашивает Вин. – Мне безумно хочется домашнего печенья. Но у нас дома нет пахты.

Феликс озадаченно моргает. Мы с ним оба хорошо знаем, что в последнее время Вин практически заталкивала в себя еду и уж тем более не просила приготовить ей нечто особенное.

– Уже иду. Я сам испеку печенье. – Он незаметно от Вин кивает в сторону коридора, приглашая меня на конфиденциальный разговор.

Я послушно выхожу вслед за Феликсом из столовой.

– Дон, я, конечно, могу заблуждаться, но Вин явно оживает, да? Ведь доктора тоже иногда ошибаются…

– Феликс… – Я останавливаю поток его слов. – Не советую заниматься самообманом. Вин неизлечимо больна. То, что ты видишь, часто случается незадолго до смерти. Типа выброса энергии или чего-то такого. Я не знаю, как долго продлится подобное состояние, но оно явно не перманентное. Мне очень жаль.

– Все верно. Ну хорошо. – Феликс растерянно чешет в затылке. – Пожалуй, стоит поторопиться за пахтой.

Я возвращаюсь в столовую, страшно сердитая на Вин. За то, что поставила меня в дурацкое положение; за то, что отодвинула боготворящего ее мужа на задний план. За то, что заставила меня думать, что Брайан прав и мне не следует способствовать предательству.

– Разве ты не видишь, как сильно Феликс тебя любит?

– Конечно. И всегда видела, – кивает Вин.

– А тебе не кажется, что ты изменяешь мужу?

У Вин на лице не дрогнул ни один мускул.

– Иногда я задаю себе вопрос: а не является ли мое замужество изменой Тану? А что, если нас с ним тогда обручила судьба? – Вин бросает на меня взгляд поверх мольберта. – Я принадлежала Тану задолго до того, как стала принадлежать Феликсу. Конечно, я не утверждаю, что нельзя любить сразу двоих. Просто, если бы я тогда осталась с Таном, в моем сердце не было бы места для Феликса.

Я опускаюсь в кресло, стоящее позади мольберта. Вин в конце концов изменила ход моих мыслей. Феликс был тем, с кем она оказалась перед закатом… но на заре своей взрослой жизни она была с другим.

– Знаешь, меня мучает один вопрос, – продолжает Вин. – Кем бы я стала, если бы поборолась за Тана? Художницей. Возможно, хорошей. И определенно матерью. Но переехала бы я во Францию? Остался бы мой сын в живых? Нашли бы у меня онкологию? А что, если одно-единственное решение привело к появлению целого ряда развилок на моем пути?

Я вспоминаю о мультивселенных Брайана.

– Но даже если Тан получит твое письмо, ты никогда не узнаешь его реакции.

– Что отнюдь не исключает возможности строить предположения, – не соглашается Вин.

– Не факт, что теперешняя жизнь не стала для тебя оптимальным вариантом. Именно тем, что тебе суждено.

– Ты действительно так считаешь? – Вин откладывает в сторону кисть. – Что я заслужила рак?

– Я совсем другое имела в виду…

– Не думаю, что я заслужила рак. Такого никто не заслуживает. По-моему, жизнь – это игральная кость, брошенная на сукно. Мне выпала единица, а могла бы выпасть шестерка. Но что есть, то есть. Хотя это точно не рок. Судьба не определяется тремя старыми ведьмами, порвавшими нитку в момент моего рождения. Мне не наколдовали ни рак, ни профессию, ни любимого человека. Нет, вопрос в том, сидела бы я именно здесь и сейчас, подсчитывая, сколько мне осталось жить, если бы сделала другой выбор. – Вин поднимает на меня глаза. – Веришь ли ты, что независимо от твоих прошлых поступков или принятых тобой решений ты в любом случае оказалась бы сейчас в этой комнате и вела бы эту дискуссию?

– Да, – отвечаю я. – Возможно.

– Ты дала два разных ответа, – смеется Вин. – А кроме того, я могу доказать, что права.

– Как?

– Закрой глаза. И представь себе человека, с которым, как тебе казалось, ты давным-давно рассталась.

Я вижу его так отчетливо, словно он стоит прямо передо мной. Запрокинув голову, пьет воду из бутылки. И улыбается, поймав мой взгляд.

– Спроси любого. У каждого найдется кого вспомнить. Всегда. Дон, и вот в чем вся штука: как правило, это не тот человек, что вечером ждет тебя дома.

Я вспоминаю сплетение наших ног на остывающем песке, мужская рука – звезда на моей пояснице.

Вин поднимает брови:

– Я так и знала. Кто он?

– Кто-то, с кем я училась в аспирантуре, – едва слышно говорю я.

– А вы не общаетесь?

– Нет.

– Но ты все еще о нем думаешь. – Утверждение, а не вопрос.

– Нечасто. Я вообще о нем не вспоминала, пока ты не рассказала о Тане.

– По-моему, ты как-то слишком горячо протестуешь, – улыбается Вин.

– У меня счастливый брак, – напоминаю я Вин.

– И у меня тоже. – Вин снова берет в руки кисть. – Итак… почему вы расстались?

– Не помню.

– Ну да, конечно. Ты могла бы поведать мне о вашем последнем разговоре во всех душераздирающих подробностях. – Вин макает кончик кисти в синюю краску, затем – в красную и рисует на палитре маленькое пурпурное сердце. Медаль за отвагу.

– Почему ты так долго тянула с поисками Тана, если не переставала его любить?

– Потому что при этом не переставала любить Феликса, – простодушно отвечает Вин. – В нашем обществе не принято, чтобы женщина пыталась найти себя, даже во время кризиса среднего возраста.

Я обдумываю слова Вин. И действительно, сколько мужчин пускаются в погоню за призрачным счастьем. Каждый день мужья оставляют своих жен и детей, и это никого не шокирует. Словно Y-хромосома обязывает мужчин заниматься переосмыслением своей жизни.

Может, именно это чувствовал Брайан? С Гитой? Похоже, я начинаю терять твердую почву под ногами. Брайан всегда был фундаментом нашего дома, моим якорем, рыцарем на белом коне. Для меня вообразить оступившегося Брайана так же невероятно, как представить себе смещение земной оси или обратный порядок смены сезонов. А что, если Брайан, уверовав, как и я, что наш брак непоколебим, тем не менее думает о ком-то другом? Если любовь, как утверждает Вин, – это всего лишь шанс, то единственный способ чувствовать себя в безопасности – не пытаться поднять с сукна игральную кость после первого броска.

Брайан был моим вторым броском.

Тем временем Феликс возвращается с пахтой, и очень скоро дом наполняется запахом выпечки. Феликс приносит нам тарелку еще горячего печенья и мед. Вин съедает два печенья, а когда Феликс отправляется мыть посуду, подхватывает повисшую нить разговора:

– Знаешь, это нормально.

– Ты о чем?

– Признаться, что ты о нем думаешь. Где бы ты могла сейчас находиться. И с кем. Что, если… Это нельзя считать изменой. Ты ведь не утверждаешь, что сделала бы другой выбор, если бы могла повернуть время вспять. Это просто…

Наши глаза встречаются.

– Часть жизни, – заканчиваю я за Вин.

Вин барабанит пальцем по холсту:

– Акриловые краски сохнут быстро. – Она поворачивает картину лицевой стороной ко мне.

Портрет смерти – это тени. Полуночный синий, и сумрачный фиолетовый, и неистовый черный, но если хорошенько приглядеться, то можно увидеть два неясных профиля: разделенные одним вздохом, они не в силах завершить поцелуй перед лицом вечности.

– А теперь мы снимем холст с подрамника, – объявляет Вин.

Она открывает ящик для инструментов, достает антистеплер и начинает убирать скобы для крепления холста. Край холста завернулся, словно ресницы на веке.

– Ты испортишь картину!

– Какую картину? – Вин абсолютно невозмутима. Картина превратилась в красочную спираль, цветной свиток. – Я вижу лишь почтовую бумагу для письма, которое должна написать.



Я нахожу в Интернете кучу самых разных Танов Бернаров, но ни одного подходящего. Среди них: капитан краболовного судна на Аляске; управляющий общественными работами из Йоханнесбурга; служащий инвестиционного фонда, который выставил на продажу свой дом на реке Маргарет в Австралии; трое Танов Бернаров, которые женились в прошлом году, но явно не подходили нам в силу молодого возраста. Еще четверо Танов уже умерли, хотя в любом случае они были слишком старыми.

Я нахожу перспективную зацепку: мужчину подходящего возраста, который преподает рисование в университете в Бельгии, и скачиваю его фотографию на свой телефон. Вин, лежавшая в постели, сразу садится. Поправляет халат, наносит немного блеска на обветренные губы и только потом берет мой телефон, словно мужчина на фото может ее увидеть.

Все это буквально разрывает мне сердце.

– Погоди-ка, – говорит Вин. – А что ты о нем знаешь?

Я знаю, что он уже десять лет работает в университете. Знаю, что он член гребного клуба и даже участвовал в соревнованиях четверок распашных с рулевым. Знаю, что он написал письмо редактору местной газеты насчет городского постановления, касающегося велосипедных дорожек.

А еще я знаю, что Вин интересует совсем другое.

– Он по-прежнему женат, – сообщаю я.

Рука Вин, судорожно сжимающая край покрывала, расслабляется. Вин смотрит на фото, увеличивает изображение, чтобы получше разглядеть лицо мужчины.

Закрывает глаза.

– Это не он. – В ее голосе слышится неприкрытое, практически осязаемое облегчение. – Не он.



После обеда я говорю Брайану, что мне нужно закончить кое-какую бумажную работу, и ухожу к себе в кабинет. На экране моего лэптопа уведомление от другого поисковика, который из всех возможных мест обнаружил Тана Бернара в журнале «Rolling Stone» за 2009 год. Дэвид Боуи в интервью из своего лондонского дома рассказывал о собранной им коллекции картин старых мастеров, таких как Рубенс, Тинторетто, а также более современных художников – Бальтюса, Генри Мура и Жан-Мишеля Баскии. Среди прочего Боуи упомянул о недавно приобретенной работе художника Натаниэля Бернара. Картина, купленная за 10 500 долларов, называлась «Прометей» и была стилизована под известное полотно Рубенса, однако вместо оков на руках титана мы видим интернет-кабели, телефонные провода и линии электропередачи. Мифический орел не выклевывает печень героя, а держит в клюве банкноты номиналом в один британский фунт. Одна из радостей коллекционирования, по словам Боуи, – это возможность открывать для себя доселе неизвестных художников. Таких, как Тан.

Причина, по которой мне не удавалось обнаружить профессора Тана Бернара, состоит в том, что он не преподает живопись. Он ее создает. И подписывает картины своим полным именем.

Продолжив поиски с использованием новой информации, я нахожу лоты с аукционов во Франции, Бельгии, Италии. Объявление о выставке в галерее Гагосяна. Появление картин Тана на Арт-Базель. И хотя в Интернете можно найти сведении о карьере художника, персональных данных о нем там практически нет. О нем нет страницы в «Википедии». Нет ни одной фотографии.

И вот в Google Images фотография с благотворительного аукциона для сбора средств для бездомных в Лондоне. Пятеро мужчин в черных галстуках. Справа налево: А. Ротшильд, Т. Хейвен-Шилдс, Х. Лудстоун, Р. Чэмпни, Н. Бернар.

Н. Бернар.

Когда я увеличиваю фото, оно оказывается зернистым. Лысая голова. Черные как ночь глаза. Зрачки и радужка практически неразличимы.

Я распечатываю фотографию, чтобы завтра отнести Вин.

Затем отвечаю на сообщение с сайта, нашедшего оригинальные ссылки на Бернара. Меня спрашивают, не хочу ли я за дополнительные пятьдесят долларов узнать последний известный адрес.

Да. Да, хочу.

Я закрываю электронную почту. Итак, я сделала то, что просила Вин. Теперь неплохо было бы выключить лэптоп и пойти к мужу, который, лежа в постели, смотрит шоу со Стивеном Кольбером. Но вместо этого я открываю Facebook. Мои пальцы сами собой находят поисковую строку и впечатывают туда фамилию Уайетта.

Не знаю, что я чувствую – облечение или разочарование, – не получив результатов.

Так тому и быть. Мне только что удалось избежать пули в сердце. Но затем в голове возникает голос Вин: «Представь себе человека, с которым, как тебе казалось, ты давно рассталась».

Это не считается изменой, если Уайетта я полюбила раньше. Это не считается изменой, если я не воспользуюсь полученной информацией. Это не считается изменой, если учесть, что Брайан стал первым ходить на сторону.

Имеется масса способов самообмана.

Если есть шанс нормализовать мои отношения с Брайаном и нам некуда отступать, возможно, мне потребуется сократить расстояние между нами. Как говорил Брайан: ничего не произошло. Но он наверняка, хотя бы на миг, задавался вопросом, каково ему было бы с кем-то другим. И тем же вопросом буду задаваться и я.

В отличие от Тана Бернара, Уайетт Армстронг представлен в Интернете достаточно широко. В 2005 году он защитил диссертацию и опубликовал книгу с анализом текста и грамматики «Книги двух путей». После смерти профессора Дамфриса Уайетт возглавил Программу Йельского университета по египтологии. Я прочла панегирик, который Уайетт поместил в журнале выпускников Йеля. Прочла о поисках гробницы Джехутинахта, которую Уайетт обнаружил пять лет назад. Но к настоящему моменту он так и не опубликовал описание находки.

Затем я нажимаю на ссылку на картинки.

И будто получаю удар под дых. Уайетт, по-прежнему худой и долговязый, сложившись, точно складной нож, смотрит через плечо на камеру, находящуюся у заваленного камнями лаза в гробницу. Его лицо кажется мне одновременно знакомым и чужим. Пронзительно-голубые глаза, которые смотрят скорее не на тебя, а внутрь тебя, подернуты усталостью, в уголках паутинка морщин. И я вдруг отчетливо осознаю все то, что нас разделяло: люди, расстояние, время.

Словно именно они сделали это с нами.

Словно я не сделала это собственными руками.

– Ох! – раздается за моей спиной тихий голос, и, обернувшись, я вижу Брайана. Он смотрит на меня глазами раненого зверя.