Признание этого факта породило неясную стратегию. Неясную — потому что Холкрофт не представлял себе, как осуществить ее. Он только знал, что должен добраться из пункта Ав пункт Би снова вернуться в пункт А,отделавшись от преследователей неподалеку от пункта Б.

Вверху, прямо над собой, в переполненном авиавокзале он увидел надпись: «Внутренние авиалинии».

Самолеты французских авиалиний курсировали по стране с завидной регулярностью. Города, куда они летали, перечислялись в трех колонках: Руан, Гавр, Кан... Орлеан, Ле-Ман, Тур... Дижон, Лион, Марсель.

Ноэль быстро миновал двух мужчин с видом рассеянного человека, поглощенного своими собственными заботами. Он спешил к кассе внутренних линий. Перед ним стояло четыре человека.

Подошла его очередь. Ноэль справился о рейсах на юг. К Средиземному морю. В Марсель. Он хотел выбрать подходящее время для вылета. Кассир сообщила ему, что есть самолет, который приземляется в пяти городах от. Орли до Средиземного моря. Остановки в Ле-Мане, Нанте, Бордо, Тулузе и Марселе.

Ле-Ман. Полетное время до Ле-Мана сорок минут. Учитывая время на поездку машиной, понадобится три с половиной часа. Сейчас без двадцати минут четыре.

— Дайте мне билет на этот рейс, — сказал Ноэль. — Я прибуду в Марсель как раз вовремя.

— Извините, мсье, но есть прямой рейс до Марселя.

— Меня встретят в аэропорту. Нет смысла прилетать раньше.

— Как пожелаете, мсье. Посмотрю, что у нас есть. Вылет через двадцать минут.

Пять минут спустя Холкрофт стоял у выхода на посадку с раскрытой газетой «Геральд трибюн», наблюдая поверх газеты за происходящим в зале. Один из мрачных англичан разговаривал с молодой женщиной, только что продавшей ему билет.

Пятнадцать минут спустя самолет был в воздухе. Дважды Ноэль прошествовал по проходу к туалету, изучая пассажиров. Ничего подозрительного он не обнаружил; никто из присутствующих, кажется, не проявил к нему особого интереса.

В Ле-Мане он подождал, пока прибывшие пассажиры не вышли из самолета. Насчитал семь человек. Вместо них начали приходить другие.

Он схватил свой чемодан с багажной полки, быстро прошел к выходу и спустился на землю по металлическим ступенькам. Прошел в вокзальное здание и встал около окна.

Никто не вышел из самолета, никто его не преследовал.

Часы показывали без семнадцати минут пять. Можно ли в этот час связаться с Хелден фон Тибольт? Основные данные для поисков у него были: имя и место работы. Он прошел к ближайшему телефону и позвонил, благодаря Вилли за французские монеты, которыми тот его снабдил.

На простейшем французском он попросил оператора:

— Пожалуйста, телефон «Галлимар» в Париже... Она была на месте!

— У мадемуазель Теннисон нет на столе телефона, но если вы подождете, кто-нибудь разрешит ей воспользоваться своим телефоном. — Женщина на коммутаторе в «Галлимаре» говорила по-английски лучше, чем большинство техасцев.

В голосе Хелден фон Тибольт, как и у ее сестры, чувствовалась странная смесь португальского и немецкого, но не столь отчетливо. Он уловил в голосе напевность, которую Ноэль так живо помнил в речи Гретхен, только на этот раз в нем не было ни нотки неуверенности. Хелден фон Тибольт — мадемуазель Теннисон — знала, что хотела сказать, и говорила именно это.

— Почему я должна встретиться с вами? Я не знаю вас, мистер Холкрофт.

— Это срочно. Пожалуйста, поверьте мне.

— Я не страдаю от недостатка срочных дел.

— Но ничего подобного раньше не было.

— Как вы нашли меня?

— Люди... люди в Англии, которых вы не знаете, сказали мне, где вы работаете. Но поскольку вы не живете по адресу, который есть у вашего работодателя, я вынужден звонить вам на работу.

— Я им так нужна, что они справлялись, где я живу?

— Да. Это часть того, что я должен вам рассказать.

— Зачем они меня ищут?

— Я расскажу все при встрече. Я обязанрассказать вам все.

— Расскажите сейчас.

— Только не по телефону.

Наступила пауза. Когда девушка заговорила, ее фразы были краткими, точными... испуганными.

— Почему вы хотите видеть именно меня? Что может быть срочного между нами?

ТВОЕ ЭЛЕКТРОННОЕ Я

— Это касается вашей и моей семьи. Я видел вашу сестру, пытался найти вашего брата...

Сборник научно-фантастических повестей и рассказов



— Я с ними не разговаривала больше года, — перебила Хелден Теннисон. — Ничем не могу вам помочь.



— Предмет нашего разговора более чем тридцатилетней давности.

НАУЧНАЯ ФАНТАСТИКА

— Нет!

СОСТАВИТЕЛИ:

— Это касается денег, больших денег.

Балабуха Андрей Дмитриевич

— Я живу сносно. Мои потребности...

Бритиков Анатолий Федорович

ЛЕНИНГРАД «ПОЛИТЕХНИКА»

— Не только для вас, -настаивал Ноэль, прервав ее. — Для многих тысяч. Во всем мире.

1991

Вновь повисла пауза. Когда Хелден заговорила вновь, голос ее звучал мягче.



— Касается ли это событий... людей военных лет?

— Да, — пробился он к ней, наконец.

МОЖЕТ ЛИ МАШИНА МЫСЛИТЬ?

— Мы встретимся, — сказала Хелден.

— Можем мы договориться так, чтобы нас... нас... — Он не знал, как сформулировать фразу, чтобы не напугать ее.

Что собирался ты увидеть там? Ткань из стекла? И мысль из электронов? Джон Уэйн «Стихи, приписываемые электронному мозгу».
— Чтобы нас не увидели те, кто за нами следит? Да?

— Как это сделать?

Анатолий Днепров

— У меня есть опыт. Исполняйте точно то, что я вам скажу. Где вы находитесь?

ИГРА

— В аэропорту Ле-Мана. Я возьму машину и приеду в Париж. Это займет два-три часа.

Это была, как сказал профессор Зарубин, «математическая игра чистейшей воды». Участвовать в ней предложили делегатам Всесоюзного съезда молодых математиков, и, ко всеобщему удивлению, все делегаты согласились.

— Оставьте машину в гараже и на такси поезжайте на Монмартр. К собору Сакрэ-Кер. Войдите внутрь и пройдите в дальний конец к усыпальнице Людовика IX. Зажгите свечку, поставьте ее сначала на одно место, затем передумайте и поставьте в другое. Вас встретит мужчина, который выведет вас наружу, прямо на площадь, к столику одного из открытых кафе. Вы получите инструкции.

Игра происходила на большой арене стадиона имени Ленина.

— Зачем такие сложности? Не сможем ли мы просто встретиться в баре? Или ресторане?

— Учтите, это будет продолжаться часа три-четыре. Если кто-нибудь не выдержит — все пропало! — предупреждал Иван Клочко, молодой логист; ему Зарубин поручил вести всю организационную работу. — Запомните: вашей команде присваивается номер «десять». Каждого участника вы сами занумеруйте порядковыми числами в двоичной системе: первый, десятый, одиннадцатый и так далее, — говорил Иван главе делегации Российской Федерации.

— Это не ради вашей безопасности, мистер Холкрофт, а ради моей. Если вы не тот, за кого себя выдаете, если вы не один, я не встречусь с вами. Вечером я покину Париж, и вы никогда меня не найдете.

Так он подходил ко всем делегациям, сообщая им условный индекс и разъясняя порядок нумерации участков. На организацию игры ушла суббота. Сбор был назначен на девять утра в воскресенье.

Ровно в девять все мы собрались на стадионе. Там уже находились профессор Зарубин, его ассистент Семен Данилович Рябов и Ваня Клочко.

Зеленое поле стадиона было разбито на квадраты и прямоугольники. В каждой фигуре стояла небольшая деревянная тумба, на голубой поверхности которой мелом был написан номер. Все мы уселись на траву, ожидая, что будет дальше.

Глава 14

Профессор Зарубин куда-то исчез, и вскоре мы услышали по радио его голос:

Гранитная средневековая громада Сакрэ-Кер величаво возвышалась в ночном небе. Она была подобна музыке в камне. В огромном пространстве за массивными бронзовыми дверями царил полумрак, мерцающие свечи исполняли симфонию теней на стенах.

— Группа участников с индексом тысяча одиннадцать, займите прямоугольное поле в восточном конце стадиона. Расположитесь шеренгами и в затылок друг другу, на расстоянии вытянутой руки, в порядке возрастания порядкового номера. Семь человек в шеренге, глубина строя — шесть человек. Группа с индексом сто одиннадцать, займите поле у южной трибуны…

В течение пятнадцати минут Зарубин подробно инструктировал все группы участников, кому, где и как расположиться. Как только профессор называл индекс группы, молодежь вскакивала и стайкой бежала на указанный участок стадиона.

Сюда, к алтарю, где он стоял, доносились звуки молитвы «Те Deum Laudamus»[11]. Тихо и торжественно пел хор монахов.

— А сидеть можно? — крикнул кто-то.

Через несколько секунд голос Зарубина сообщил:

Ноэль прошел за алтарь, туда, где были усыпальницы королей. Завороженно глядя на плещущие тени, он двинулся вдоль балюстрады. В рассеянном свете свечей с трудом различались надписи: «Людовик IX», «Людовик Благочестивый», «Людовик Справедливый», «Сын Аквитании», «Правитель Франции», «Вершитель судеб христианского мира». Благочестивый... Справедливый... Вершитель судеб. Что пыталась сказать ему Хелден фон Тибольт? Он бросил монету в ящик для пожертвований, взял тонкую длинную свечу и зажег ее. Следуя инструкции, поставил свечу в подсвечник и тут же переставил в другой, подальше.

— Можно! Главное — строго соблюдайте тот порядок, который я вам указал.

Кто-то тронул Холкрофта за руку, крепкие пальцы сжали локоть, и голос откуда-то сзади, из темноты, прошептал ему на ухо:

Я принадлежал к так называемой специальной команде. Мне и моим товарищам предстояло расположиться между двумя группами и, как объяснил Клочко, «быть связными между ними».

Когда построение было закончено и стадион стал выглядеть так, как будто полторы тысячи юношей и девушек собрались для выполнения гимнастических упражнений, снова послышался голос Зарубина:

— Мсье, медленно повернитесь, опустите руки. Холкрофт повиновался. Человек был ростом не выше пяти футов шести-семи дюймов, с высоким лбом и редеющими волосами. На вид чуть более тридцати, приятной наружности, с бледным симпатичным лицом. Если и было в нем что-то особенно приметное, так это одежда, изысканность которой бросалась в глаза даже при скудном освещении.

— Теперь слушайте правила игры: начиная с товарища Сагирова, первого от северной трибуны, будут передаваться числа в двоичной системе исчисления. Например, один-ноль-ноль-один. Товарищ Сагиров сообщит эту цифру соседу справа, если она начинается с цифры один, и соседу слева, если она начинается с цифры ноль.

Одет он был безупречно. От него исходил легкий аромат дорогого одеколона. Однако манеры его оставляли желать лучшего. Прежде чем Ноэль успел сообразить, что происходит, он почувствовал грубое прикосновение чужих рук, сильные пальцы быстро прощупывали его одежду, спускаясь к поясу и карманам брюк.

Если в числе будут последовательно две единицы или два ноля, то он должен сообщить это число соседу, сидящему за его спиной в следующей шеренге. Каждый, получив от своего соседа числовое сообщение, должен прибавить к нему свой порядковый номер и в зависимости от результата сообщить его соседу. Кроме того, если группа имеет индекс…

Правила игры были повторены три раза, и когда на вопрос: «Понятно?» — весь стадион хором ответил: «Понятно!» — Зарубин сказал:

Холкрофт резко отпрянул.

— Тогда приступим.

Игра началась ровно в десять утра. Я видел, как начиная с Северной трибуны головы участников стали поворачиваться то направо, то налево.

— Я сказал, не двигаться, — шепотом произнес человек. При свете свечей, рядом с усыпальницей Людовика IX, в кафедральном соборе Сакрэ-Кер, на холме Монмартр, Ноэля обыскивали, ища оружие.

Эти странные движения распространялись по большой площади как волны, от одного человека к другому, от одной группы участников к другой. Сложными зигзагами сигнал медленно приближался ко мне, и наконец мой сосед справа, внимательно выслушав то, что ему сказали сзади, и быстро вычислив что-то, тронул меня за плечо:

— Следуйте за мной, — проговорил человек. — Я пойду по улице в сторону площади; вы держитесь на расстоянии. Я подсяду к паре за столиком открытого кафе. Возможно, это будет кафе «Богемия». Обойдите площадь вокруг, не спешите, понаблюдайте за работой художников. Потом подойдите и сядьте за наш столик. Ведите себя так, как будто мы знакомы, но не очень близко. Ясно?

— Один-один-один-ноль-один-ноль.

— Ясно.

По инструкции я должен был отбросить все цифры, кроме первых четырех, и передать их в следующую группу.

«Если это приблизит меня к Хелден фон Тибольт, пусть будет так», — подумал Холкрофт.

— Один-один-один-ноль, — сообщил я девушке впереди себя.

Ноэль держался на почтительном расстоянии от человека, без труда следуя за модным пальто в толпе не столь элегантных туристов.

Не прошло и минуты, как ко мне прибыло еще одно двоичное число, и я снова передал его вперед.

Они приблизились к многолюдной площади. Человек на минуту остановился, закуривая сигарету, затем пересек улицу, направившись к столику за цветочным ящиком. Как он и говорил, за столиком сидели двое: мужчина в поношенной куртке и женщина в черном плаще и белом шарфе. Шарф контрастировал с ее прямыми волосами, такими же черными, как и плащ. На бледном женском лице без следов косметики назойливо выделялись очки в черепаховой оправе. Ноэль подумал, что если это Хелден фон Тибольт, то она мало напоминает свою сестру. Он начал моцион вокруг площади, изображая интерес к выставленным повсюду работам художников. Здесь были холсты со смелыми яркими мазками и тяжелыми линиями, выполненные угольным карандашом портреты детей с выпученными глазами. Всюду красивость, поспешность и искусственность. Хороших работ было мало, да и откуда им здесь взяться? Это был рынок для туристов, базар, где ценилась эксцентричность.

Движения среди игроков становились все более и более оживленными. Примерно через час все поле непрерывно колыхалось. Воздух наполнился однообразными, но разноголосыми выкриками «один-один… ноль-ноль… ноль-один…». А числа все бежали и бежали вдоль шеренг и колонн игроков… Теперь они уже наступали из разных концов. Начало и конец этой странной игры были потеряны. Никто ничего не понимал, ожидая парадоксального окончания, обещанного профессором Зарубиным.

На Монмартре ничего не изменилось, подумал Холкрофт, приближаясь к кафе.

Иван Клочко стоял у Южной трибуны стадиона. Я видел, как угловой игрок иногда наклонялся к нему и он что-то записывал.

Он прошел мимо цветочного ящика и кивнул сидящим за столиком мужчинам и женщине. Они поздоровались в ответ и пригласили его присоединиться. Он присев на свободный стул рядом с брюнеткой в черепаховые очках.

По истечении двух часов все изрядно устали: кто сел, кто лег. Среди молодежи начали завязываться самые различные, не относящиеся к игре разговоры, которые прерывались на секунду только тогда, когда вдруг откуда-то сообщалось число, с которым необходимые операции теперь производились быстро, механически, и результат сообщался дальше.

— Я Ноэль Холкрофт, — сказал он, не обращаясь ни к кому персонально.

К исходу третьего часа я передал не менее семидесяти чисел.

— Мы знаем, — ответил человек в куртке, разглядывая толпу на площади.

— Когда же кончится эта арифметика? — с глубоким вздохом произнесла студентка Саратовского университета. Это она принимала от меня числовую эстафету и передавала ее то вправо, то влево.

Ноэль повернулся к женщине:

— Действительно, не очень веселая игра, — заметил я.

— Вы — Хелден фон... Извините, Хелден Теннисон?

— Потерянное воскресенье, — проворчала она.

— Нет, и никогда с ней не встречалась, — ответила брюнетка, пристально глядя на мужчину в куртке. — Но я провожу вас к ней.

Было очень жарко, и она то и дело поворачивала красное злое личико к Северной трибуне, где стоял Зарубин. Глядя в блокнот, он диктовал числа «начинающему», Альберту Сагирову.

Человек в дорогом пальто повернулся к Холкрофту:

— Еще час, — сказал я уныло, взглянув на часы. — Ноль-ноль-один-ноль!

— Вы один?

— Один-ноль-ноль-один, — передала моя напарница соседу справа. — Знаете, я не выдержу.

— Разумеется. Может, перейдем к делу? Хелден... Теннисон... сказала, что мне будут даны инструкции. Я бы хотел встретиться с ней, кое-что выяснить, а потом найти гостиницу. Последние несколько дней я совершенно не высыпался. — Он привстал.

— Уходить нельзя!.. Ноль-ноль-один-один!

— Один-один-один-ноль! А ну их! Право, я потихоньку уйду. У меня начинает кружиться голова…

— Сядьте! — резко сказала женщина.

И с этими словами она поднялась и пошла по направлению к Западной трибуне, к выходу.

— Один-ноль-один, — услышал я сзади.

Он сел, скорее повинуясь любопытству, чем подчиняясь команде. Вдруг он понял, что дело не в нем, просто эта троица чего-то испугалась. Элегантно одетый тип кусал губы, пристально разглядывая что-то в центре площади. Его сосед в куртке уставился туда же. Они смотрели на кого-то, кто основательно их обеспокоил.

«Кому же теперь передавать?» — задумался я. И так как другого выхода у меня не было, я сообщил это число парню, который сидел слева от исчезнувшей студентки. К концу игры через меня прошло еще пять чисел, затем раздался голос Зарубина.

Холкрофт попытался проследить за их взглядами, всматриваясь сквозь фигуры снующих людей, заполнивших улицу перед кафе. У него перехватило дыхание. На другой стороне улицы он увидел тех двоих, от которых, как он считал, ему удалось избавиться в Ле-Мане. Этого не может быть! Когда он вышел из самолета, хвоста не было.

— Игра окончена. Можно расходиться…

Мы поднялись на ноги и в недоумении стали смотреть на Центральную трибуну. Затем все заговорили, замахали руками, выражая и словами, и жестами неподдельную досаду.

— Это они, — сказал Ноэль.

— К чему все это? Чепуха какая-то! Вроде игры в «испорченный телефон»! А кто победитель? И вообще, в чем смысл игры?

Как бы угадав все эти вопросы. Зарубин веселым голосом сообщил:

Элегантно одетый быстро повернул голову: человек в куртке реагировал медленнее и смотрел с недоверием; брюнетка уставилась на Ноэля.

— Результаты игры будут объявлены завтра утром, в актовом зале университета…

На следующий день мы собрались в актовом зале университета для обсуждения последнего и самого интересного вопроса нашего съезда: «Думают ли математические машины?». До этого в общежитии и многочисленных аудиториях участники съезда горячо обсуждали этот вопрос, причем единого мнения на этот счет не было.

— Кто? — спросила она.

— Это все равно что спросить: думаешь ли ты? — горячился мой сосед, заядлый кибернетист Антон Головин. — Как я могу узнать, думаешь ты или нет? А разве ты можешь узнать, думаю ли я? Мы просто из вежливости пришли к соглашению, что каждый из нас может думать. А если на вещи посмотреть объективно, то единственный признак, по которому можно судить о мыслительных функциях человека, — это как он решает логические и математические задачи. Но и машина их может решать!

— Вон те двое, у входа в ресторан. Один в светлом пальто, другой с перекинутым через руку плащом.

— Машина их может решать потому, что ты заставил ее это делать.

— Чепуха! Машину можно устроить так, что она сможет решать задачи по собственной инициативе. Например, вставить в нее часы и запрограммировать ее работу так, что по утрам она будет решать дифференциальные уравнения, днем писать стихи, а вечером редактировать французские романы.

— Кто они?

— В том-то и дело, что ее нужно запрограммировать.

— А ты? Разве ты не запрограммирован? Подумай хорошенько! Разве ты живешь без программы?

— Те, кто сегодня был в Орли и ждал меня. Я улетел в Ле-Ман, чтобы избавиться от них. Я почти уверен, что это агенты британских спецслужб. Но откуда они узнали, что я здесь? Их не было в самолете. За мной никто не следил. Клянусь!

— Я ее составил себе сам.

— Во-первых, сомневаюсь, а во-вторых, большая машина тоже может составлять для себя программы.

Трое переглянулись; они ему верили, и Холкрофт знал почему. Он обнаружил англичан сам, добровольно выдал информацию до того, как она была ему предъявлена.

— Тс-с-с!.. — шипели на нас со всех сторон.

— А что эти англичане хотят от вас? — спросил человек в куртке.

В актовом зале водворилась тишина. За столом президиума появился профессор Зарубин. Он посмотрел на собравшихся с задорной улыбкой. Положив перед собой блокнот, он сказал:

— Это касается только Хелден фон Тибольт и меня.

— Товарищи, у меня есть к вам всего два вопроса. Ответы на них будут иметь непосредственное отношение к заключительному этапу нашей работы.

— А вы уверены, что они англичане? — настаивал человек в куртке.

Мы напряженно ждали.

— Первый вопрос. Кто понял, чем мы вчера занимались на стадионе?

—Да.

По аудитории пронесся гул. Послышались выкрики: «Проверка внимания!», «Проверка надежности двоичного кода!», «Игра в отгадывание!».

— Надеюсь, вы не ошибаетесь. — Человек в пальто подался вперед:

— Так, ясно. Вы не представляете, чем мы вчера занимались. Вопрос второй. Кто из вас знает португальский язык, прошу поднять руку.

Это было уже совсем неожиданно!

— Почему вы полетели в Ле-Ман? Что случилось?

Никто из нас не знал португальского языка. Английский, немецкий, французский — это куда ни шло, но португальский!..

Гул долго не умолкал. Зарубин потряс в воздухе блокнотом, и, когда аудитория умолкла, он медленно прочитал:

— Я думал, что смогу оторваться от них, и был уверен, что мне это удалось. Я купил билет до Марселя. Постарался убедить девушку в кассе, что мне нужно именно в Марсель, а потом выбрал рейс с промежуточными посадками. Первая была в Ле-Мане, и я вышел. Я видел, как они расспрашивали ее. Я ни слова не произнес о Ле-Мане.

— Не нервничайте, — проговорил мужчина в куртке. — Это привлекает внимание.

– «Os maiores resultat sao produziodos рог pequenos mas continuos estorcos». Это португальская фраза. Вряд ли вы сумеете догадаться, что она значит. И тем не менее именно вы вчера перевели ее на русский язык. Вот ваш перевод: «Величайшие результаты достигаются небольшими, но постоянными усидрамки». Обратите внимание. Последнее слово бессмыслено. В конце игры кто-то ушел с поля или нарушил правила. Вместо этого бессмысленного сочетания букв должно быть слово «усилиями».

— Неужели вы всерьез полагаете, что они меня до сих пор не заметили? Но как они могли меня выследить?

«Это моя соседка из Саратова!» — пронеслось у меня в мозгу.

— Это не трудно, — произнесла женщина.

— Чудеса, да и только! — крикнули из зала. — Ведь нельзя выполнить то, чего не знаешь или не понимаешь!

— Вы брали машину напрокат? — спросил элегантно одетый.

— Ага! Это как раз то, чего я ожидал, — сказал Зарубин. — Это уже почти решение вопроса, стоящего сегодня на повестке дня. Чтобы вы не мучились в догадках, я объясню вам, в чем был смысл игры. Коротко — мы играли в счетно-решающую машину. Каждый из участников выполнял роль либо ячейки памяти, либо сумматора, либо линии задержки, либо обычного реле…

— Конечно, мне же надо было добраться до Парижа.

По мере того как говорил профессор Зарубин, в зале нарастал гул, потому что все вдруг осознали, какую роль они выполняли на стадионе. Восторг и возбуждение дошли до такой точки, что голоса Зарубина уже нельзя было расслышать, потому что полторы тысячи человек говорили одновременно. Профессор замолк.

— В аэропорту?

— Эксперимент показал, что сторонники думающих машин неправы! — закричал кто-то. — Они посрамлены!

— Естественно.

И снова шум, крик, смех.

— И естественно, вы спросили карту. Или хотя бы направление, упомянув, без сомнения, Париж. Вы же ехали не в Марсель?

Зарубин поднял руку, и аудитория умолкла.

— Конечно, но многие так делают.

— Кибернетисты во главе с американским математиком Тьюрингом считают, что единственный способ узнать, может ли машина мыслить, состоит в том, чтобы стать машиной и осознать процесс собственного мышления. Так вот, вчера все мы на четыре часа стали машиной «Алтай», и из вас, мои молодые друзья, как из отдельных компонентов, я построил ее на стадионе. Я составил программу для перевода португальских текстов, закодировал ее и вложил в «блок памяти», роль которого выполняла делегация Грузии. Грамматические правила хранились у украинцев, а необходимый для перевода словарь — у делегации Российской Федерации. Наша живая машина блестяще справилась с поставленной задачей. Перевод иностранной фразы на русский язык был выполнен безо всякого участия вашего сознания. Вы, конечно, понимаете, что такая живая машина могла бы решить любую математическую или логическую задачу, как и современные электронные счетно-решающие машины. Правда, для этого понадобилось бы значительно больше времени. А теперь давайте подумаем, как ответить на один из самых критических вопросов кибернетики: может ли машина мыслить?

— Совсем не многие. И не в аэропорту, откуда есть рейсы до Парижа. И никто с такой же фамилией, как ваша. Я не думаю, что у вас фальшивые документы.

— Нет! — грохнул весь зал.

Холкрофт начал понимать.

— Я возражаю! — закричал Антон Головин. — В этой игре в машину мы выполняли роль отдельных реле, то есть нейронов. Но никто никогда не утверждал, что мыслит каждый отдельный нейрон головного мозга. Мышление есть результат коллективной работы большого числа нейронов!

— Они все проверили, — с негодованием произнес он.

— Предположим, — согласился Зарубин. — В таком случае, вы должны допустить, что во время нашей игры в воздухе или неизвестно где еще витали какие-то «машинные сверхмысли», неведомые и непостижимые для мыслящих деталей машины. Что-то вроде гегелевского мирового разума, так?

— По телефону, и всего за несколько минут, — подтвердил человек в куртке. — И даже еще быстрей, если выяснили, что вы вышли в Ле-Мане.

Головин осекся и сел на место.

— Французы ни за что не упустят возможность продать свободное место, — добавил человек в элегантном пальто. — А в аэропорту не так уж много мест, где можно взять напрокат машину. Марку, номер, цвет можно узнать. Остальное — просто.

— Если вы, мыслящие структурные единицы некоторой логической схемы, не имели никакого представления о том, что вы делали, то можно ли серьезно говорить о мышлении электронно-механических устройств, построенных из деталей, на способности к мышлению которых не настаивают даже самые пламенные сторонники электронного мозга? Вы знаете эти детали — радиолампы, полупроводники, магнитные матрицы и прочее. Мне кажется, что наша игра однозначно решила вопрос, может ли машина мыслить. Она убедительно показала, что даже самая тонкая имитация мышления машинами не есть само мышление — высшая форма движения живой материи. На этом работу нашего съезда разрешите считать завершенной.

Мы проводили профессора Зарубина бурными, долго не смолкавшими, веселыми аплодисментами.

— Как — просто?! В целом Париже найти одну-единственную машину?!

Илья Варшавский

— Не в Париже, мсье. По дороге в Париж. Есть всего одно главное шоссе. Наиболее вероятно, что именно им и воспользуется иностранец. Вас вычислили по пути в Париж.

АВТОМАТ

К удивлению Ноэля примешалось чувство подавленности.

— Я сожалею, очень сожалею.

Мы только что закончили осмотр лаборатории бионики, и я еще был весь во власти впечатления, произведенного на меня удивительными автоматами, которые создал мой приятель. Они уже были не машиной в обычном понимании этого слова, а дерзкой попыткой моделирования самого таинственного из всего, что создала Природа, — высшей нервной деятельности человека. Я думал о том, что это еще только начало — результат всего нескольких лет работы ученых в совершенно новой области науки. Что же будет достигнуто в течение ближайших двадцати, тридцати лет? Сумеет ли человек преодолеть барьер, отделяющий машину от мыслящего существа?

— Вы же не нарочно, — сказал элегантно одетый, снова сосредоточившись на англичанах, которые теперь сидели в первом ряду кафе в центре площади. Он тронул за руку человека в куртке. — Они сели.

— Интересно, что проблема чужой одушевленности, — ответил мой друг на заданный ему вопрос, — возникла задолго до того, как были сформулированы основные положения кибернетики, но уже тогда было ясно, что она неразрешима. Наблюдая внешние, доступные нам проявления психической деятельности человека, мы никогда не можем решить с полной достоверностью, имеем ли мы дело с живым, мыслящим существом или с искусно сделанным автоматом. Нет ни одного внешнего проявления этой деятельности, которое принципиально не могло бы быть смоделировано в машине.

— Вижу.

— Боюсь, что вы все же преувеличиваете возможности конструктора, — возразил я, — имеются тысячи признаков, по которым мы всегда можем, отличить живое существо от машины. Способность производить себе подобных, эмоциональное восприятие окружающего мира, социальный инстинкт, фантазия и стремление к творчеству всегда будут отличать человека от автомата.

— Что будем делать? — спросил Холкрофт.

— Давайте исключим из рассмотрения физиологические особенности живого организма, хотя теоретически можно и их моделировать, — ответил он. — Речь, я повторяю, идет о чисто внешних проявлениях психической деятельности. Трудность решения проблемы чужой одушевленности определяется, во-первых, ничем не ограниченными возможностями моделирования, а во-вторых, невозможностью проникновения в таинственные процессы чужой психики. Мы никогда не знаем, что и как думает другой человек. Нам известны результаты этого процесса, но не его ход. Можно создать автомат, обладающий памятью, способный к логическим сопоставлениям, реагирующий на внешние раздражители, подобно человеку. Такой автомат будет с вами спорить, защищать выработанную точку зрения по различным вопросам, сопоставлять известные ему факты, то есть вести себя подобно человеку, оставаясь при этом машиной. Скажите: разве вам никогда не приходило в голову, что высказывания вашего собеседника представляют собой простой набор механически запомненных фраз и определений и что перед вами не живой человек, а автомат?

— Действовать, — ответила брюнетка. — Точно выполняйте то, что вам скажут.

— Начали, — сказал человек в дорогом пальто.

— Не знаю, — растерянно пробормотал я, — может быть иногда, во время заключительного слова председательствующего на технических совещаниях… Но это же частный случай, а мы говорим об общей проблеме.

— Поднимайтесь! — скомандовала женщина. — Выходите вместе со мной и поворачивайте направо. Быстро!

— Частный случай всегда можно рассматривать как одно из проявлений общего закона. Вот, полюбуйтесь: в том углу комнаты за столом сидит мой лаборант. Я утверждаю, что это не живой человек, а созданная мною кибернетическая машина. Попробуйте на основании внешних признаков проявления его психической деятельности это опровергнуть.

В замешательстве Холкрофт встал со своего стула и вышел из-за столика. Пальцы женщины сжимали его руку. Они перешагнули через ограждение.

Я посмотрел в указанном мне направлении и увидел на стуле удивительное существо. Тщедушная, узкоплечая фигура, облаченная в подобие аракчеевских лосин, но прошитых разноцветными нитками, и в рубашку, расписанную унитазами, венчалась головой, украшенной сложным сооружением парикмахерского сюрреализма из волос и косметического лака. Рабочий день в лаборатории закончился, и объект моего наблюдения убирал инструменты в ящик.

— Направо, — снова произнесла она. Холкрофт повернул направо.

Внезапно у меня блеснула идея.

— Быстрей! — повторила она.

— Хорошо, — сказал я, — познакомьте меня с вашим автоматом и завтра я вам дам ответ на поставленный вопрос.

Автомат был представлен мне по всем правилам этикета, и мы вместе с ним вышли на улицу.

Он услышал за собой звон разбитого стекла, сердитые крики и оглянулся. Двое англичан выскочили из кафе, столкнувшись с официантом. Все трое были залиты вином.

На следующее утро я позвонил своему приятелю.

— Ваш автомат, — сказал я, не скрывая торжества, — бесспорно представляет собой живое существо.

— Еще раз направо, — скомандовала женщина. — Входите!

— У вас есть доказательства?

Он сделал, как ему было ведено, проталкиваясь через толпу к другому кафе. Оказавшись внутри, женщина остановилась. Ноэль инстинктивно повернулся и посмотрел на площадь.

— Неопровержимые. Сначала мы с ним изрядно выпили, а потом он устроил дебош в ресторане, ругался нецензурными словами, приставал к незнакомым девушкам и, в конце концов, попал в милицию. Ни один автомат не способен так гнусно себя вести!

Илья Варшавский

Англичане пытались отделаться от разъяренного официанта. Тот, который был в пальто, бросил деньги на стол. Его соратник, успевший уже подбежать к выходу, бросал безумные взгляды в том направлении, куда скрылись Холкрофт с девушкой.

РОБИ

Ноэль услышал крики. И застыл в изумлении: не более чем в двадцати футах от места, где находились агенты, стояла брюнетка в блестящем черном плаще, в массивных очках в черепаховой оправе и белом шарфе. Она стояла, крича на кого-то достаточно громко, чтобы привлечь внимание окружающих.

Несколько месяцев назад я праздновал свое пятидесятилетие.

Включая англичан.

После многих тостов, в которых превозносились мои достоинства и умалчивалось о свойственных мне недостатках, с бокалом в руке поднялся начальник лаборатории и радиоэлектроники Стрекозов.

Внезапно она смолкла и побежала по оживленной улице в сторону южного склона Монмартра. Британские агенты припустились за ней. Толпа молодых людей в джинсах и куртках преградила им путь. Слышались разгневанные выкрики; потом до него донеслись пронзительные свистки жандармов.

— А теперь, — сказал он, — юбиляра будет приветствовать самый молодой представитель нашей лаборатории.

Монмартр превратился в сущий ад.

Взоры присутствующих почему-то обратились к двери.

В наступившей тишине было слышно, как кто-то снаружи царапает дверь. Потом она открылась, и в комнату въехал робот.

— Пошли. Быстрей! — Брюнетка — та, что была с ним, — снова схватила Ноэля за руку и вытолкнула его на. улицу. — Налево, — потребовала она, проталкивая Холкрофта сквозь толпу. — Туда же, где мы были.

Все зааплодировали.

Они приблизились к столику за цветочным ящиком. Человек в дорогом пальто все еще сидел там. При их приближении он поднялся.

— Этот робот, — продолжал Стрекозов, — принадлежит к разряду самообучающихся автоматов. Он работает не по заданной программе, а разрабатывает ее сам в соответствии с изменяющимися внешними условиями. В его памяти хранится больше тысячи слов, причем этот лексикон непрерывно пополняется. Он свободно читает печатный текст, может самостоятельно составлять фразы и понимает человеческую речь. Пытается он от аккумуляторов, сам подзаряжая их от Сети по мере надобности. Мы целый год работали над ним по вечерам для того, чтобы подарить его вам в день вашего юбилея. Его можно обучить выполнять любую работу. Поздоровайтесь, Роби, со своим новым хозяином, — сказал он, обращаясь к роботу.

— Здесь могут быть другие агенты, — сказал он. — Быстрей!

Роби подъехал ко мне и после небольшой паузы произнес:

— Мне доставит удовольствие, если вы будете счастливы принять меня в члены вашей семьи.

Холкрофт и женщина побежали дальше. Они достигли узкой боковой улочки, по обеим сторонам которой располагались небольшие магазины. Единственным освещением квартала был неяркий свет витрин.

Это было очень мило сказано, хотя мне показалось, что фраза составлена не совсем правильно.

Все окружили Роби. Каждому хотелось получше его разглядеть.

— Сюда! — произнесла бегущая рядом с Ноэлем женщинa, схватив его за руку. — Машина — справа, первая от угла.

— Невозможно допустить, — заявила теща, — чтобы он ходил по квартире голый. Я обязательно сошью ему халат.

Когда я проснулся на следующий день, Роби стоял у моей кровати, по-видимому, ожидая распоряжений. Это было захватывающе интересно.

Это был «ситроен». Выглядел внушительно и вместе с тем неприметно. На кузове виднелись следы грязи, на колесах — грязь и пыль. В пыли были и стекла.

— Будьте добры, Роби, почистить мои ботинки. Они в коридоре у двери.

— Как это делается? — спросил он.

— Садитесь за руль, — скомандовала женщина, протягивая ему ключи. — Я сяду сзади.

— Очень просто. В шкафу вы найдете коричневую мазь и щетки. Намажьте ботинки мазью и натрите щеткой до появления блеска.

Роби послушно отправился в коридор.

Холкрофт сел в машину, пытаясь сориентироваться. Он включил двигатель. Машина задрожала. Она была оборудована мощным двигателем, позволявшим развивать огромную скорость.

Было очень любопытно, как он справится с первым поручением.

— Поезжайте прямо к подножию холма, — произнесла женщина. — Я скажу, где повернуть.

Когда я подошел к нему, он кончал намазывать на ботинки абрикосовое варенье, которое жена берегла для особого случая.

— Ох, Роби, я забыл вас предупредить, что мазь для ботинок находится в нижней части шкафа. Вы взяли не ту банку.

— Положение тела в пространстве, — сказал он, невозмутимо наблюдая, как я пытался обтереть ботинки, — может быть задано тремя координатами в декартовой системе координат. Погрешность в задании координат не должна превышать размеров тела.

— Правильно, Роби. Я допустил ошибку.

В течение следующих сорока пяти минут последовала серия виражей и неожиданных поворотов. Женщина указывала направление в последнюю секунду, вынуждая Ноэля ожесточенно крутить руль, чтобы выполнить ее указания.