И Арина вдруг пробормотала:
— Да я не то что специально собиралась. Просто остановилась, взглянула случайно с моста в воду, и…
— Проходи. — Мужчина аккуратно взял ее за плечо.
Его рука, в отличие от ладошки пацана, обожгла кожу, будто грелка после мороза.
— Я посел, дядя Йова? — спросил малец.
И будто ветром его сдуло.
Арина послушно вступила в длинный коридор. Ни единой вешалки или шкафа. Никаких полочек для обуви. Стены увешаны фотографиями. На всех — море и солнце. Восходы, закаты или яркий луч, пробивающий черную грозовую тучу. Где-то в недрах заунывно напевает женский голос. Арина (по музыкальной литературе всегда была «пятерка») узнала: мантра. Исполняет Дэва Премал. Пахнет ароматными палочками и куркумой. Филиал Индии — неподалеку от Крымского моста.
Йова щелкнул пальцами — еле слышно, показалось Арине. Но одна из дверей немедленно открылась, оттуда выскочила девушка — тоже очень худая, в просторных штанах. Присела перед гостьей на корточки, улыбнулась снизу вверх:
— Вашу обувь?
Арина смутилась окончательно. Сроду ее никто не разувал. Да и что у нее за носки? Может, рваные, грязные? Она просто не помнила.
Но Йова не дал и слова вымолвить. Глаза в глаза — будто тайну страшную поверял — произнес:
— У нас очень приятный пол из пробки. И подогрев. А вся обувь в отдельной комнате остается.
— Зачем?
— Чтобы не тащить в квартиру энергетику с улицы. Плюс элементарная гигиена.
Она не придумала, что возразить.
Носки, к счастью, оказались не рваными, а почти новыми, махровыми, со смешными лягушками. Арина вспомнила: их осенью мама подарила — чтоб дочка не мерзла, пока отопление в квартире не дадут.
В носу сразу зачесалось.
Йова убрал руку с ее плеча, развернул к себе лицом, прожег синью глаз. Спросил:
— Медитацию с поющими чашами любишь?
— Э-ээ… а что это?
— Это способ вернуться к тем, кто тебе дорог, — внушительно произнес мужчина.
— Вы о чем? — со страхом спросила она.
— Ну, у тебя ведь беда? Потеря? Кто погиб? Ребенок, муж?
— Мама.
— Давно?
— П-пять дней назад.
— Значит, она еще здесь. На земле, — уверенно произнес Йова. — И ты сможешь ее увидеть. Я охотно тебе помогу.
Арина постаралась взять себя в руки. Ты что, малышка, с моста не прыгнула, так в другую беду лезешь? Что это за квартира? Что от тебя хочет этот странный мужик?
Она спросила, как могла, сурово:
— Кто вы такой?
Мужчина взглянул удивленно:
— Лев Балаев. Вы меня разве не знаете?
— Откуда мне вас знать?
— Я читаю лекции. Издаю книги, записываю диски. Провожу ретриты и семинары. В социальных сетях почти миллион подписчиков.
— Вы йог, что ли, какой-то? — с презрением спросила Арина.
Девица, принимавшая обувь, уничижительно взглянула на гостью. Но ничего не сказала. Юркнула за одну из дверей.
Лев Балаев внушительно проговорил:
— Я не занимаюсь стандартной йогой. Я переворачиваю всю жизнь человека. Исцеляю от любого страдания. Хотите, чтобы та, кто умерла, продолжала вас радовать?
Арина печально махнула рукой:
— Бросьте. Мертвые уходят навсегда.
— Ошибаетесь.
Лев снова щелкнул пальцами. Помощница, (наверно, специально стоит ухом к двери и прислушивается к зову) явилась мгновенно. Гуру одарил ее улыбкой — куда, правда, менее щедрой, чем досталась Арине. И велел:
— Расскажи про себя.
Девица вытянулась перед ними почти по стойке «смирно». Только глаза — не по уставу — смотрели в пол.
Пробормотала:
— Потеряла в один день всех близких. Родителей. Мужа. Дочь. Мы в отпуск собирались. Большой семьей. А меня услали в командировку. Они полетели сами. И все… разбились.
В глазах девушки блеснула слеза, но мгновенно высохла под взглядом гуру. Тот строго молвил:
— Зина. Ты ведь сейчас счастлива?
Она взглянула на него глазами преданной собаки:
— Да. Да! Мне очень, очень, очень у вас хорошо!
— А это просто квартира? — осторожно спросила Арина.
— Я не практикую в квартирах, — с достоинством произнес Балаев.
А Зина поспешно объяснила:
— У нас здесь официально зарегистрирован антикризисный центр. Проходят занятия. А те, кому совсем плохо, могут даже ночевать оставаться.
Мама бы обязательно насторожилась. Взяла бы светлоликого дядечку и его покорную помощницу за жабры: а кто учредитель вашего центра? Кем он финансируется? По каким методикам работает?
Арина, может, тоже бы решилась задать вопрос — но Лев не дал. Строго произнес:
— У меня очень жесткое расписание. Но я всегда готов перекроить его ради того, кому тяжело. Пойдем. Проведу с тобой персональную медитацию.
— Не поможет мне это, — вздохнула Арина.
Балаев снисходительно улыбнулся. Зато Зина набросилась на нее, как коршун:
— Вы что?! Да Лев Людовикович персонально ни с кем уже давно не работает! Вам исключительная возможность дается!
— Ладно, Зина, достаточно. — Отмахнулся от девушки широкоштанный. — Не будем заниматься саморекламой. И держать нашу в гостью в коридоре тоже невежливо. Не упирайся, милая. Ты не пожалеешь.
И Арина покорно пошла. Хотя мама — увидь она сейчас дочку — безусловно, ее отругала бы. Чужая квартира, странный мужик. Комната тоже будто для сексуальных утех предназначена. Горка матов в углу — вот и вся меблировка. Стены увешаны постерами. В этот раз не солнце — обнаженное женское тело. Снято красиво, почти целомудренно, но Арина совсем занервничала.
Лев ее смущения не заметил. Снял верхний мат, расстелил посередине помещения. Велел:
— Ложись.
— Э-э… зачем?
— Тебе надо голову освободить. От темных мыслей.
— А как вы… это делать будете?
Она отчаянно покраснела. И вдруг поняла, что ей все равно. Подумаешь — забыться в чужой квартире. На жалком коврике, в чужих объятиях. Для человека, который только что собирался прыгать с Крымского моста, — абсолютная мелочь.
Йог (или кто он там был) продолжал смотреть ласково, но без малейшей искры вожделения.
Бережно — будто отец строптивую дочку — потрепал ее по щеке. Велел:
— Доверься мне. Ложись. На спину, руки-ноги свободно. И глаза закрывай.
«Да пусть будет что будет!»
Арина исполнила волю хозяина, сомкнула очи, стала боязливо ждать: что случится дальше? Он сразу навалится на нее? Или сначала начнет обхаживать, медленно раздевать, ласково водить по телу пушистым перышком?
Но ничего сексуального не произошло.
Арина вдруг услышала металлический, утробный, до глубины души пробирающий гул. Приоткрыла глаза, осторожно скосила взгляд.
Лев уселся от нее на внушительном расстоянии. Ноги скрещены, в руках что-то вроде горшочка для меда и пестик. Этим пестиком он водит по кромке емкости, та гудит. Неприятный звук, очень тревожный. Похоронный оркестр напоминает.
— Закрой, пожалуйста, глаза, — попросил ее мужчина. — А теперь представь. Ты на крыше высотного здания. Рядом твои лучшие друзья. Они взяли тебя за руки и за ноги. Раскачали. И бросили вниз.
Арина еле удержалась, чтоб не расхохотаться. Боялась маньяка, а оказалась в лапах тихого сумасшедшего.
Йог, похоже, заметил улыбку на ее лице. Но не смутился. Спокойно продолжил:
— И вот начался твой полет в бездну. Ты летишь все быстрее и быстрее. Но тебе совсем не страшно, потому что ты никуда не приземлишься. Воздух вокруг теплый и черный. Тебе ничего не мешает. Тебе спокойно и хорошо. Скорость падения увеличивается, ветер свистит в ушах, все быстрее, быстрее! Мысли не успевают возникать в твоей голове. Они сначала пытаются остаться с тобой, но постепенно отстают. Замирают. Превращаются в картины на стенах. Ты видишь их, но они тебя больше не затрагивают. Ты просто пролетаешь мимо.
И по своей чаше ударил.
Арина с удивлением почувствовала: она вправду куда-то летит. А еще тепло стало и морем запахло.
— Твои руки начинают тяжелеть. От кончиков пальцев, через предплечье и локоть, они наливаются свинцом. Тяжесть охватывает все тело. И только в области межбровья ты ощущаешь поразительную легкость. Будто кто-то положил туда прохладную тряпочку. А теперь ты чувствуешь, как через эту точку тебя наполняет волшебный солнечный свет. Лови его лучи, купайся в них!
И Арина (в сон, что ли, провалилась?) вдруг оказалась на морском берегу. Причем была она не собой нынешней, а совсем маленькой девочкой. В своем любимом матросском костюмчике, который носила до третьего класса.
Откуда-то извне она слышала голос — Лев Людовикович что-то вещал про бурные океанские волны и золотистый песок. Но Арина видела не океан, а наше простецкое Черное море. Пляж с крупной галькой, мутноватое мелководье. Толстые тетки вгрызаются в кукурузу. А она — парит над землей и напряженно вглядывается: в купальщиков, в каждый коврик на берегу. Мозг лениво перебирает варианты: «Я мертвая? Или я в прошлом?»
Она, точно, бывала на этом пляже. И кукурузу покупала у старичка в тельняшке — вот он и сейчас ходит с корзиной, совсем не изменился.
— Дайте мне! — крикнула Арина.
Но продавец в ее сторону не обернулся. Зато она вдруг увидела — у самой воды, на пансионатном покрывале, устроилась мама. Бежевый купальник, «Остров Крым» в руках. Лицо умиротворенное.
— Мам! — бросилась к ней дочка.
Арина была почти уверена: мама ее тоже не услышит.
Однако женщина отложила книгу и вскочила:
— Аришка! Наконец-то!
На секунду стало очень страшно. Но руки у мамы теплые, а глаза совсем живые. И голос строгий:
— Дочка! Ты почему в квартире такой бардак развела? Мою чашку любимую разбила?
— Откуда ты знаешь?!
— Отсюда все видно, — грустно улыбнулась мама. И продолжила упрекать: — А еще я теперь точно знаю, что ты куришь. Пожалуйста, немедленно брось.
— Мам! — Арина смотрела на нее преданно и опасливо. — А мы с тобой сейчас где?
— Я — совершаю свое последнее путешествие по местам, где была счастлива. А ты оказалась со мной, потому что я очень о тебе беспокоюсь.
— А мы можем остаться вместе? — с надеждой спросила дочь. — Навсегда?
— Нет, — покачала головой мама. — Если ты уйдешь с земли до срока, то окажешься совсем в иной сфере. Не делай глупостей. Мы можем видеться и так.
…Когда Арина открыла глаза, в зале ничего не изменилось. Остались гулкость, пустота, неуют. Обнаженные женщины на стенах и горка матов в углу. Лев Людовикович сидел неподалеку. Чаша с пестиком стояла рядом. Броситься ему на шею? Расцеловать? Она поддалась порыву, вскочила.
Мужчина остановил взмахом руки:
— Никаких резких движений. Спокойно сядь. Закрой глаза. Глубоко подыши.
Арина безропотно исполнила указание.
— Хорошо. — Наконец позволил он. — Теперь можешь подойти.
И указал на пол рядом с собой.
Он сидел на коврике, ноги хитро перекрещены, засунуты одна под другую, будто индийский йог с картинки.
Арина не то что так — по-турецки не сядет, коленки обязательно противно хрустнут.
Секунду она поколебалась. Встала коленями на теплый пол. Уложила попу на ноги. Лев улыбнулся:
— Правильно. Поза ученика. Что-то практиковала?
— Э… в школе ходила на акробатику. Два месяца.
— Понятно.
Что за улыбка у него! Будто тот самый золотистый свет из медитации обволакивает.
Однако собственный разум (остатки разума) отчаянно сопротивлялись обаянию йога. Он просто гипнотизер или кто-то в этом роде. Ввел ее в транс, внушил невесть что.
Арина жалобно произнесла:
— Я видела маму. Это была галлюцинация?
Лев рассмеялся:
— Ты на учете у психиатра состоишь?
— Нет.
— У тебя когда-нибудь были видения? Бред, психозы?
— Никогда. Но мама ведь умерла! Как я могла ее видеть? Разговаривать с ней?! Откуда она узнала, что я чашку ее любимую разбила?
— Потому что в земле только тело. А дух человека вечен.
— Мама сказала: я смогу ее видеть.
— Да.
— А у меня получится — самой входить в такую медитацию?
— Конечно, нет. Но я готов помочь в твоем трудном пути.
— Но как вы это делаете? Вы гипнотизер?
— Ничего подобного. Я никогда не вторгаюсь в сознание людей. Просто помогаю выйти из рамок. Стать такими, какими вам дано природой. Я ничего тебе не внушал. Лишь отпустил твои собственные зажимы и вернул в истинный мир.
— А в этом мире есть моя мама?
— Конечно. — Он не колебался ни секунды. — Смерти не существует. И люди вечны до тех пор, пока мы о них помним.
На маминых похоронах кто-то говорил похожее. Тогда Арина готова была вцепиться в оратора и выцарапать ему глаза. А вечером, после поминок, нюхала мамины шарфы, ревела в ее подушку. Не сводила глаз с фотографии. Умоляла: «Приди ко мне. Приснись».
Но спала, когда забылась под утро, в хаосе кошмаров. И проснулась в слезах.
Мама не появилась.
— Как мне научиться этой вашей медитации?
— Надо освоить много специальных техник. Приходи завтра на занятия. Мы начинаем в девять утра. Для начала сходишь на три сессии. Освободишься в семь. У тебя деньги есть?
— А… сколько надо?
— Сколько сможешь. Пятьсот. Тысячу. Полторы. Мы не проверяем, кто сколько жертвует.
— Спасибо! — Взглянула она просветленно.
— Будь здорова.
Лев Людовикович дотянулся до ее висков и легонько сжал их в ладонях.
И Арина — впервые со дня маминой смерти — вдруг мучительно захотела есть. Не глотать любую подвернувшуюся пищу, а именно слопать что-нибудь вкусное. Пиццу из дровяной печи. Икру на свежем хлебе.
Лев щелкнул пальцами. Его помощница явилась мгновенно.
— Проводи! — велел он.
Арина прошла по коридору, чувствуя себя, словно бредет в приятном, теплом тумане. Сунула ноги в горячие (на батарее их, что ли, держали?) сапожки. Уже на пороге понизила голос, спросила:
— А твои — муж, дочь, родители — они тоже к тебе приходят?
— Почему приходят? — удивилась Зина. — Мы живем вместе. Как раньше и жили.
«Быть такого не может», — жалобно пискнул разум.
Но Арина велела ему замолчать. Вышла из гостеприимного дома. В бодром темпе дошагала до первого встретившегося кафе. Вошла, заказала огромную пиццу с креветками и поймала себя на том, что улыбается. Тоже впервые со дня маминой смерти. Да и раньше она улыбалась нечасто.
Когда поела, вышла на улицу. Привычно достала сигареты. Вынула одну, прикурила. И вдруг почувствовала — ничего более мерзкого она не пробовала никогда в жизни.
Раскашлялась, вышвырнула пачку и зажигалку в урну. И зачем она травила себя столько лет?
* * *
Первый день после новогодних каникул на работе прошел предсказуемо. Коллеги наперебой хвастались, как провели праздники. Первая скрипка, старая и толстая тетка, позволила себе Таиланд, виолончелистка-стажерка — юная и большеглазая — уела старшую коллегу Мальдивами с новым другом. Горнолыжники уезжавшие форсили перед теми, кто позволил себе только ближнее Подмосковье. Трубачи, все как один, явились с красными лицами — говорили, что обветрились на зимней рыбалке. Запах перегара подтверждал: действительно, пили. А предъявить рыбу никто не требовал.
Арина в общих бахвальствах традиционно не участвовала. Пока мама была жива, на зимние каникулы они по Золотому кольцу путешествовали. Или по монастырям. Подобные маршруты в оркестре не слишком котировались. Но Люська, с которой рядом сидели, все-таки поинтересовалась:
— А ты как время провела?
— Четвертого января маму похоронила, — буркнула Арина.
— Ой! — растерялась коллега. — Мои сочувствия. То есть соболезнования.
— Спасибо, — с каменным лицом отозвалась Арина.
Больше третью скрипку никто не беспокоил. Ближе к концу рабочего дня подошел дирижер, велел:
— Зайди завтра в бухгалтерию. Там тебе матпомощь.
Взглянул пристально:
— Чувствуешь себя нормально? Работать можешь?
— Вроде не фальшивлю, — вымученно улыбнулась Арина.
— Правильно, — похвалил шеф. — Молодец. Держи себя в руках.
Еще неделю назад от столь скудных слов поддержки она бы заревела в три ручья. Но сейчас за плечами была почти неделя в антикризисном центре.
Арина ходила туда каждый день. К девяти утра, как на работу.
Терпеливо сносила множество глупостей. Пели мантру — каждый день разную, но по сто раз. Проводили женские практики — раскрывали, с помощью упражнений и песнопений, центр энергии. Расположен он был в неприличном месте, Арина страшно смущалась. Слушали лекции Балаева — очень странные, все в кучу. История древних инков мешалась с горячими призывами не есть глютен. Разумная, на первый взгляд, теория чакр прерывалась горячими призывами не вставать позже пяти утра. «Я леплю из вас совершенных людей», — любил повторять Лев Людовикович.
Паства благодарно кивала. Но Арина видела: все, как и она, ждут десерта. Медитации. Выхода в потусторонний мир.
Ученики лягут на маты, гуру достанет свою поющую чашу — и можно будет улетать. Прочь с земли. В рай.
Правда, рай общественный оказался куда скромнее персонального — того, что Балаев устроил ей в день знакомства. Маму Арина, конечно, видела. Но поговорить получалось не всегда. Иногда та являлась лишь тенью. Или шла далеко впереди — никак не получалось догнать. Балаев говорил: «Учись. Молись. Жди. Все придет».
Другие девочки (Арина, хоть и стеснялась, расспрашивала их в перерывах) достигли гораздо большего просветления. Кто-то умел управлять снами: «Моего зайчика нет со мной днем, но ночью он всегда рядом». Иные могли и безо всякой поющей чаши и расслабляющих слов вогнать себя в транс. «Но с Львом ярче получается, красивее».
Иногда Арине поручали: вымыть пол, убрать в кухне или приготовить на всех салат из фермерских овощей. Повинность она исполняла с улыбкой.
А вот основную свою работу — в одночасье возненавидела.
Кому нужен их жалкий оркестр? В чем радость — ездить по подмосковным домам культуры, играть в полупустых залах? Зачем тратить драгоценное время: учить свою партитуру, потом бесконечно репетировать?
А главное: оркестр отнимал ее от мамы.
Когда человек только отбывает повинность, это видно сразу.
Дирижер прежде вообще ее не замечал, а теперь все чаще останавливал репетицию. Прикрикивал:
— Ты, желтоглазая с хвостиком! Опять опоздала на полтакта!
Арина краснела, пыталась сосредоточиться, но через полчаса делала новый ляп.
Дирижер терпел десять дней. На одиннадцатый велел остаться. С кислым видом спросил:
— Чем я могу тебе помочь?
Арина удивилась:
— Я думала, вы меня увольнять позвали.
— Ну, что мы — звери? — укоризненно проговорил он. — У тебя психологическая травма. Да и где я скрипачку найду — на твою зарплату?
— Мне нужен отпуск, — быстро сказала она.
Ну и на этом все, моя полная приключений карьера путешественника закончилась. Но здесь я бываю постоянно. Детей привожу, знаете, с соседскими детьми иногда приезжаю. Фрустрированная домохозяйка. Я всегда думаю: интересно, комнаты в этом отеле похожи на номера в Орландо?
– Видимо, точно такие же.
– Посмотреть бы.
– Посмотреть бы куда?
– На комнату взглянуть. У вас в номере есть мини-бар?
– Ага.
– Водка там есть?
– Должна быть.
– Пойдем проверим? Ленни отвел глаза. – Я…
– Что? Хотите остаться здесь и поглазеть на пожарные машины?
– Нет, я…
– Ленни, бросьте! Я просто хочу посмотреть на ваш номер. Просто посмотреть! У вас там женское белье, что ли, разбросано?
– Нет, это они убирают – в смысле, в номере прибираются каждый день.
– Правда? – Донна не отводила от Ленни глаз. Он смущенно отворачивался, как нехороший мальчик. По-любому оба получат удовольствие.
– Ага.
Донна заговорщицки спросила:
– Свежие простыни?
– Ага.
– Тогда пойдем.
Ленни поискал глазами официантку – кого угодно, кто мог бы ему помочь.
– Ладно. Посидите здесь секундочку, мне надо отлить. Потом можем пойти наверх. Видимо. Вы уверены?
– Да конечно же! Возвращайся скорее. Я пока тут послежу за пожарными вместо тебя.
Ленни выскользнул в холл, к туалетам. Донна сомневалась, что еще раз сегодня увидит его, и неохотно наблюдала за пожарными машинами. У нее бывали эротические фантазии с пожарными – вот они точно умеют осчастливить женщину. И как следует выпить тоже, наверное, не дураки. Они вообще, наверное, умеют кучу всего разного.
33
Джефф решил перейти четырехполосное шоссе, отделяющее его от ярко освещенного торгового агентства «Джип-Крайслер». Надо было добраться до этих машин, так идеально выстроившихся по линеечке. Он жаждал порядка: яркий свет прогонит все плохое.
Джефф внимательно следил за проезжающими машинами, изучая их движение, приливы и отливы. В обычных условиях переход улицы не составлял труда, но сейчас Джефф не мог вспомнить, как это делается. Он обнаружил зазор на своей стороне и начал переходить. В это самое время поток транспорта на противоположной стороне стал еще плотнее. Он обнаружил, что застрял на середине, а машины проносятся мимо в обе стороны. Безумие перестало бурлить во всем его теле, лишь когда он оказался в безопасности, на той же стороне, с которой начал. «Я полагаюсь на первобытный ум, а мой первобытный ум не может вникнуть в суть дорожного движения», – подумал он. Джефф взглянул направо и увидел пятачок, где сидел всего несколько часов назад. Здесь не так давно он разговаривал с копом, этим, со светлыми усиками. С мертвым копом.
Машина «Скорой помощи» – может, именно в ней лежало тело этого копа – промчалась вверх по пандусу, сирены громко причитали. Джефф увидел со стороны, как он глядит на мигающую огнями «скорую», а та пролетает мимо, и он на мгновение заблудился в пространственно-временном континууме. Он снаружи «скорой» или внутри? А что, если это он – коп со светлыми усиками? А что, если это он умер?
На него снизошло откровение. Можно подойти к светофору и перейти там. Так он и сделал.
Джефф безо всяких проблем шел по переходу и восхищался удивительным изобретением под названием светофор. Простое такое изобретение, вкл/выкл. В эту сторону поток двигался, в ту – стоял. Для этих горел красный, для тех – зеленый. Для тех и других одновременно не мог гореть красный, и зеленый для тех и других не мог гореть одновременно. Или – или. Прямо как двоичный код в компьютере. Прямо как в жизни. Ты же не можешь одновременно быть в двух местах. Ты – это или ты, или не ты, но одновременно и тем, и другим быть невозможно.
Джефф пока не чувствовал, что уже кем-то стал, так что надо было выбирать, в какую сторону идти. Жизнь состоит из бесконечной череды выборов, каждый выбор закрывает одни двери и открывает другие, каждый лепит из него то, чем он постепенно становится. Не в том смысле, что он не может себе представить, кем в конце концов станет, а просто ему хватает ума сообразить: невозможно предсказать, куда его приведет следующий шаг. Он исследует. Он еще не сформировался. Будущее – это Адель? У него вообще есть будущее? Он застрял, пытаясь перейти дорогу своей судьбы.
Вроде бы остальные гораздо лучше представляют себе, кто они такие. У них твердая позиция, они действуют в соответствии со своими принципами. Беккет знает, кто он такой. Адель знает, кто она такая. Адель сильно отличается от того, что навоображал себе Джефф. Поэтому совершенно логично, что его любовь к ней оказалась безответной. В сущности, безответной любви не бывает, потому что невозможно любить кого-то, кто тебя не любит. Если они не видят, кто ты на самом деле, они совершают ошибку, которая не дает им полюбить по-настоящему. Ну, типа того.
Джефф перешел дорогу, но застрял перед офисом, пытаясь вычислить, каким именно образом страсть коррелирует с двоичной системой. Ему грозил паралич. Огни здесь были в десять раз ярче, чем на стоянке у торгового центра. Такие, бело-голубые, они отбрасывали электрический отсвет на блестящие ряды разноцветных автомобильных близнецов. Тихое жужжание фонарей наполняло белый воздух, словно невидимая мошкара.
Мысль Джеффа икнула. Может, это все наркотики виноваты, но вот вспышка и затянутые в узел мозги расплелись. Джефф стоял и озирался, не совсем понимая, как он сюда попал. Час был поздний, в офисе никого. Менеджеры сидели дома с пивом и смотрели финальные подачи в бейсболе. Завтра они вернутся сюда – очередной рабочий день, заполненный толкотней, грязными шутками и выдуванием из ноздрей дыма «Мальборо».
Джефф прошел через стоянку. Сегодня вечером у полиции дел по горло, его тут никто не заметит. Джефф услышал выстрелы со стороны торгового центра. Его передернуло.
Дверная ручка «ле-барона» – без единого пятнышка, цвет «красный металлик», – поманила Джеффа. Он дернул ее, механизм с удовольствием щелкнул, и дверь распахнулась. Какова была вероятность того, что машина не заперта? Джефф не мог прямо сейчас все это вычислить, так что он просто нырнул внутрь, сел и вдохнул теплый запах пластика. Ключей у него не было. Радио он включить не мог. Вести машину не мог. Но все вокруг него двигалось. Вот это мой истинный разум, или мой истинный разум – тот, которым я пользуюсь, когда не под кайфом? Ответ очевиден. Но очевидность сейчас не была очевидной.
Какая разница, думаю я или не думаю? Мы – просто мешки с плотью, и еще у нас есть специальные чувствилища, сконструированные для того, чтобы мы считали себя очень важными. А стоит стать одноразовым, как все идеи о собственной значимости улетучиваются. Я – одноразовый.
А что если у меня в голове так пусто, потому что я попал в какую-нибудь страшнейшую аварию, и мне отрезало руки-ноги, и я ослеп, но пока об этом не знаю? Если бы меня кормили и поили, но в голове у меня бы не было ни единой мысли, я лежал бы в коме, и кто-нибудь обо мне заботился бы. Я бы жил, хоть и не знал бы об этом. Ну и никакой разницы – ни для меня, ни для мира. А мне все это было бы по фигу. Вряд ли я могу что бы то ни было дать этому миру, и, если со мной случится что-то плохое, никто скучать по мне не будет.
Моя жизнь остановится. Я буду непродуктивен, как камень, и каждый день будет в точности как предыдущий. Никакого прогресса, но что есть прогресс? Новая жилетка с начесом? Больше уюта? Совершенствование приемов скейтбординга? Покупки в торговом центре побольше? Все это относительно. Правда ведь?
И кто сказал, что у нас все так уж хорошо? Может, кто-то однажды вспомнит о нас и спросит: как они могли жить такой жизнью? Это же варварство. Могут ли о нас так подумать? И варварство ли это? А? Не представляю себе, как можно было жить в трущобах девятнадцатого века или ползти на поезде по Великим Равнинам, но люди так жили. И не очень-то жаловались. Вообще не жаловались. Джефф взялся за руль. Эта штука на ощупь была как ключица странного и уродливого зверя.
В сущности, те люди думали, что за сотню лет до них жили невероятные варвары, коим уют был неведом.
Дело в том – и все это знают, – что та штука, которую мы называем цивилизацией, была изобретена греками две тысячи лет назад, и до тех высот по сей день так и не добралась. Честно говоря, в большинстве мест на земле она обычно выглядела гораздо хуже. Сегодня она уже не та. Что лучше – Красный Китай или Древняя Греция? Трущобы Рио или Древняя Греция? Вестчестер или Древняя Греция?
Джефф почувствовал, что кто-то за ним наблюдает. Быстро обернулся. Задел локтем руль, автомобиль заблеял. Если кто-то и был там, сейчас они спрятались. Яркий свет и отсутствие теней порождали собственных призраков. От искусственного дневного света становилось не по себе.
Джефф чувствовал себя как в клетке, ему было жарко, его поймали в капкан «ле-барона». Цвета его раздражали. В панике он ухватился за дверную ручку, после пары попыток открыл ее и выкатился наружу, на яркий свет. Нашарил ногами надежную твердость асфальта. Во рту у Джеффа было липко и сухо. Его поманили мигающие огни гостиницы «Рамада».
34
Дэнни оставался в кустах достаточно долго, чтобы понять, что хор сирен не имеет к нему никакого отношения. Что-то происходило, и дело было не в том, что он строил из себя Смотрителя Зверинца, и даже не в мертвом копе. Разноцветные сполохи метались по непривычно низким тучам, взгромоздившимся на крышу торгового центра. Парень, который пристрелил копа и поджег полицейскую машину, сделал что-то еще. Возможно, еще кого-то убил, еще что-то поджег. Дэнни слышал, как машины метались туда-сюда, хотя из этих кустов он мало что мог увидеть.
Дэнни попытался переступить через наручники, чтобы руки хотя бы оказались впереди, но такое срабатывало только в кино. Ключи от машины были у Дэнни в кармане. Его машина все еще стояла где-то на стоянке, но все перепуталось, он не помнил, где она. Надо еще чуть подождать, потом найти машину и как-нибудь доехать до дома. Можно ли крутить руль зубами?
У цоколя здания он услышал собачье сопение. Как сюда забрел пес? Как он мог пробежать через стоянку? Потом он услышал голоса.
– Давай, вот сюда, слышь, тут нас не засекут.
Увидев Дэнни, они не знали, что делать. Это что, какой-то очередной спятивший бомж? Потом они поняли – это тот мужик из полицейской машины. Дэнни их немедленно узнал.
– Эй, это тот извращенец. Извращенец тут прячется.
– Ты тот мужик. Ты что, сбежал?
У Дэнни горело горло. Руки болели, он чувствовал ожог на спине. Глаза слезились.
– Он типа в шоке, слышь.
– Ты в шоке, эй?
Беккет и Терри подобрались поближе к Дэнни, оглядели его.
– Слушай, он еще в наручниках. И обгорел!
– Блин, идиот, он был в полицейской машине, которая на хуй вся сгорела.
– Эй, ты как? Нормально?
Дэнни выдавил из себя односложное «Нет».
– Нет?
– Нет. Не нормально. Помогли бы вы мне.
– А чего это мы тебе должны помогать?
Терри протянул руку:
– Дай я посмотрю наручники. – Дэнни повернулся и показал Терри скованные запястья.
– А больно? – Терри потянул, Дэнни дернулся вперед, пикируя лицом в землю.
Беккет отпихнул Терри.
– Эй, слушай. Не надо так.
К Дэнни приблизилась Шелл:
– Это тот мужик, который заглядывал в примерочные. Ему нравится, как выглядит пизда. Тебе нравится, как выглядит пизда?
Дэнни попытался одним прыжком вскочить на ноги, но Терри уцепился за его рукав. Шелл продолжила допрос:
– Хочешь увидеть мою пизду?
– Я просто хочу домой.
Где-то прогремела пулеметная очередь – в сонном ночном пейзаже этот звук показался почти естественным.
– Где коп, который тебя арестовал?
– Убит. Кто-то его прикончил.
– Bay. Типа, как в Калифорнии было.
Появилась Адель, продралась сквозь кусты:
– Куда вы делись, а?
– Ты с Джеффом говорила? Где Джефф?
– Смылся.
– Только бы он к лесу не пошел. Там этот маньяк.
Дэнни вспомнил еще несколько слов:
– Я его видел, маньяка.
– Видел?
– Помогите мне с этой штукой.
– И какой он?