– Последишь полчасика за стендами, о\'кей?

– Да отдай ты ей эту проклятую пушку, и дело с концом, – глухо простонала Рита.

Он приблизил губы к ее уху и прошептал:

– Я еще не закончил со своей историей. Тебя здесь в эту рань никто не потревожит.

Она вяло похлопала его по руке:

– Ладно, сваливай.

– Тебе что-нибудь принести?

– Таблеток от головы, – сказала она.

Джимми провел мисс Сноу через зал, в котором еще не было посетителей, а торговцы клевали носами в складных креслах за грудами фирменных маек, тупо таращились в стену, апатично сортировали мелкие купюры, что-то мычали в мобильник или копались в ящиках с товаром. Все они были примерно в той же кондиции, что и Рита, исключая Харди и Розалию Кэстин – семейство непьющих христианских праведников, которые вытянулись на изготовку за своим стендом с огнестрельными новинками, как два стойких солдатика посреди совершенно деморализованной и потерявшей боеспособность армии. После того как Джимми расплатился за кофе, они с мисс Сноу уселись на свободную скамью рядом с автостоянкой. Отсюда открывался прекрасный вид на реку, за которой вечнозелеными волнами уходили к западному горизонту Каскадные горы, искрясь в лучах солнца серебряной дымкой дальних вершин.

– Человек, о котором я вам говорил, преподает в университете штата Вашингтон и пишет книги о движении «Власть белым» и всяких полувоенных организациях. Несколько лет назад он подбил университетское начальство на создание музея оружейных реликвий. У меня в ту пору как раз зависла одна винтовка, которую я никак не мог сбыть. Она в свое время принадлежала Ветви Давидовой – слыхали про побоище в Уэйко? Дело тормозилось из-за сомнительной подлинности. Из доказательств я имел только письмо от одного члена секты, который пару раз видел эту винтовку в руках Кореша, но коллекционеры... они хотели получить именно то оружие, из которого он стрелял по федералам во время осады, а подтверждения этому я найти не мог.

– Больные люди, – пропела мисс Сноу своим сливочно-кремовым голосом.

– Не без этого, отрицать не буду. Занявшись этим бизнесом, я первое время не брал оружие с преступным прошлым, но потом понял, что этого не избежать, если хочешь удержаться на рынке. – Он отхлебнул кофе, нашел его чересчур сладким и поставил чашку на скамью. – Но этого человека, доктора Уайли, вряд ли можно назвать больным. Просто музей стал его хобби, любимым детищем. Думаю, вы можете рассчитывать на свои четыре тысячи. За ту сектантскую винтовку он отвалил гораздо больше, чем я рассчитывал получить. Судя же по его реакции на мое письмо, он спит и видит ваш кольт в своей коллекции. О цене пока речи не было, но, поскольку подлинность вне сомнений, четыре штуки отнюдь не предел. – Он с досадой хлопнул себя по лбу. – Черт, я должен был в первую очередь подумать о нем, но вспомнил уже после вашего ухода, только под вечер.

Мисс Сноу глядела мимо него на улицу, автомобильное движение на которой достигло пика интенсивности; парковка быстро заполнялась машинами.

– Послушайте, – сказал Джимми, – я могу сказать ему, что Борчард предлагал мне шесть тысяч, и он наверняка поднимет цену.

Имя майора мигом вывело мисс Сноу из оцепенения.

– Я хочу получить обратно свой пистолет, – сказала она раздраженно. – Мне очень жаль, но...

Она хотела встать, но Джимми поймал ее за руку.

– В чем, собственно, дело? – спросил он.

Мисс Сноу опустила голову и тихонько всхлипнула. Это сразу выбило Джимми из колеи, у него даже сдавило грудь; то же самое случалось всякий раз, когда он смотрел по телевизору благотворительные программы о голодающих детях, которых вы можете спасти, высылая фонду по двадцать долларов в месяц, причем жаль ему было вовсе не этих детей, а самого себя – за то, что ему довелось быть частицей столь дурно устроенного мира.

– Будет вам, – сказал он, – все можно уладить. Что там стряслось?

– Вы не можете мне помочь, – сказала она, однако уже с ноткой надежды в голосе.

– Вам надо выговориться, станет полегче.

Она подняла на Джимми глаза, полные холодной синевы, как воды пролива Сан-Хуан в ясный безветренный день, и не сделала попытки высвободить свою руку.

– Он приходил ко мне прошлой ночью, – сказала она.

– Борчард?

Она кивнула:

– Он был взбешен. Потребовал, чтобы я забрала у вас кольт, потому что вы отказались иметь с ним дело. Он сказал, что оружие Боба Чэмпиона не должно попасть к человеку, не сознающему его истинной ценности.

– Пошлите его к черту! – посоветовал Джимми.

– Вы не понимаете! Он мне угрожал!

– Позвоните в полицию, пусть им займутся.

– Полиция не поможет. Борчард с ними на короткой ноге. Многие там считают его новоявленным Спасителем.

Джимми хотел что-то сказать, но она оборвала его на полуслове новым всхлипом:

– Вы не понимаете!

На стоянку въехал старенький фургон «додж», затормозил и, открыв дверцу, выбросил из своих недр с полдюжины мрачных тинейджеров, которые в порядке разминки, пока водитель запирал машину, без лишнего шума и гама обменялись несколькими тычками и затрещинами. Все с землистого цвета лицами, копнами нечесаных волос, в джинсах и обтягивающих свитерах, они колонной по два умотали в направлении выставочного центра, – отряд самовольщиков, каким-то чудом сохранивших остатки дисциплины и теперь, возможно, намеренных вооружиться для борьбы с тиранией интернатских воспитателей. Мисс Сноу настороженно следила за их маршем.

– И не смогу понять, пока вы мне не объясните, – сказал Джимми.

Она вздохнула и повернулась лицом к реке:

– Мы с майором одно время были близки. Я повстречала его в церкви, он держался мило и вежливо. У меня не было никого после смерти Боба, и я чувствовала себя очень одинокой. Мы с ним встречались четыре раза. Никаких серьезных намерений и планов на будущее – просто мне было необходимо развеяться, отдохнуть от бесконечной возни с детьми. Но однажды я случайно узнала, что он состоит в этом движении. С людьми такого сорта я больше не хотела иметь ничего общего. Так я ему и сказала, когда он пришел ко мне тем же вечером. Он сразу стал орать и крушить мебель. Из отдельных его слов я поняла, что он связался со мной только потому, что раньше я принадлежала Бобу Чэмпиону. Он так и сказал: «принадлежала Бобу». То есть я интересовала его не сама по себе, а как вещь Боба, вроде того же кольта. – Ее пальцы беспрерывно теребили застежку сумочки. – В конце концов, он совсем озверел и взял меня силой. – Тут она взглянула Джимми прямо в глаза, как бы давая понять, что здесь ей нечего стыдиться.

– Вы заявили в полицию?

– Да. Тогда-то я и поняла, что помощи от копов мне не будет. Он сказал им, что я просто истеричка, которая клевещет на него потому, что он меня бросил. Если уж копы замяли дело об изнасиловании, то по заявлению об угрозах они и вовсе не двинут пальцем.

Джимми только начал осмысливать ситуацию, когда его отвлек древний – модель начала пятидесятых – черный «крайслер», припарковавшийся непосредственно позади их скамьи; несколько секунд мотор его натужно кашлял с уже выключенным зажиганием. Из-за руля выкарабкалась особа женского пола с фигурой борца сумо – нагромождение мощных жировых складок, увенчанное головой крашеной кучерявой брюнетки. Упакована дама была в обтягивающие брюки и необъятный цветастый балахон. Немного отдышавшись, она потянула из кузова дробовик, обернутый куском брезента.

– Как поживаешь, Шелли? – окликнул ее Джимми. Круглое лицо женщины расплылось в улыбке, и его очертания приобрели законченную тыквообразность.

– Привет, Джимми! – Она сделала пару шагов в сторону скамейки, держа дробовик на плече. – Думала, уже не увидимся до Якимы.

Джимми поднял руку на уровень глаз и потер друг о друга большой и указательный пальцы, демонстрируя нужду в деньгах.

– Понятно. – Толстуха испытующе взглянула на мисс Сноу. – Поговорим попозже, идет?

Он помахал рукой в знак согласия и вернулся к прерванным размышлениям. Наконец взглянул на мисс Сноу:

– Что вы рассказали Борчарду о нашей сделке?

– Почти ничего. Я только сказала, что передала вам пистолет для продажи.

– Скажите ему, что вы неточно выразились. Скажите, что вы его мне продали.

– Его это не остановит.

Во время рассказа она более-менее владела собой, а теперь снова раскисла; беспокойным пальцам нашлось новое занятие – на сей раз они теребили кайму ее платья. Джимми вообразил ее пытающейся прикрыться остатками разорванной блузки, в то время как полковник стоит над ней, скрестив на груди руки, непреклонный и грозный, как статуя викинга, но по сути своей слабак, не имеющий твердого стержня.

– Мы можем это уладить, – сказал Джимми.

– Не вижу способа.

– Его главная цель не вы, а кольт, так?

– Думаю, да.

– Получив деньги, как скоро вы сможете выехать в Сиэтл?

– Хоть завтра... если я их получу. На время, пока я не подыщу жилье, мы сможем поселиться у моего кузена в Бэлларде.

– Тогда все просто. Мы составим купчую на кольт, а потом пойдем к нотариусу и отдельным документом заверим, что сделка является фиктивной. Она нужна вам как защита. Я покажу купчую полковнику, когда он объявится, и скажу, что готов нарушить свое обещание не продавать кольт ему при условии, что он оставит вас в покое. Однако у меня есть еще один покупатель, так что речь идет о маленьком аукционе. Пусть набавляет цену.

– А если он скажет «нет»?

– И что он может сделать? Убить меня? Но это не сделает его владельцем кольта. По правде говоря, я не думаю, что он вообще способен на убийство. Он, конечно, задирист, но такие псы редко задирают котов, у которых есть когти.

– Майор, – сказала мисс Сноу.

Он замолчал, ожидая продолжения.

– Перед тем... вы сказали «полковник». Он майор.

– Невелика разница, – сказал Джимми. Солнечные блики играли на стекле часов над входом в банк; Джимми прищурился, чтобы разглядеть стрелки. Без малого одиннадцать. Рита уже наверняка психует, а к тому времени, как он вернется от нотариуса, она будет готова съесть его печенку сырой даже без соли и перца. Но с этим уже ничего не поделаешь.

– Я позвоню профессору, – сказал он, – и скажу, что у него объявился конкурент. Можно будет устроить торги по телефону. На вашем месте я бы поехал домой упаковывать вещи. Мы провернем все дело в ближайшие дни.

– А какой вам резон так обо мне заботиться? – с подозрением спросила она.

– Я забочусь не о вас, а о своем кармане. На этой сделке я надеюсь сорвать приличный куш. Если я столкну их лбами, цена кольта в финале может стать пятизначной. Когда такие люди упрутся во что-нибудь, они становятся крайне непрактичными.

Он не смог прочесть выражение ее лица.

– Спасибо, – сказала она и положила руки ему на плечи.

Тело ее потянулось ему навстречу и замерло, оставаясь в этой позе слишком долго, чтобы – как подумалось Джимми – это можно было классифицировать как обычное проявление благодарности. Скорей уж полноценное и обещающее объятие. В тот же самый момент на заднем плане его истории возник новый персонаж из числа тех, кто способен разом изменить весь ход повествования. Это был мужчина. Образ промелькнул так быстро, что Джимми не смог уловить его черты, но его появление сняло неловкость, вызванную этим внезапным объятием, и побудило Джимми к ответным действиям. Он склонил голову, вдыхая запах волос мисс Сноу, и охватил правой рукой ее талию. Ее губы легонько коснулись его щеки и приблизились к уху.

– Я вам не верю, – прошептала она.

* * *

Вопреки опасениям Джимми Рита оказалась настроенной не так уж агрессивно. В его отсутствие она продала один ствол (правда, не из самых дорогих) и вдобавок договорилась с клиентом, что тот попозже подойдет взглянуть на «томпсон», который они оставили в фургоне. Рита не так уж часто сама проводила сделки, и эта удача подняла ей настроение. Вот почему при виде Джимми ее чувства выразились всего лишь в неодобрительном покачивании головой. Но когда он сказал, что хочет вечером взять фургон, чтобы съездить к Борчарду, она приняла боевую стойку.

– Завел шашни с этой белой сучкой? – спросила она. – Что, разве не так?

– Господи, Рита! – Он смахнул со стенда рваную обертку от шоколадного батончика.

Она перегнулась через стол и ткнула его кулаком в плечо:

– Я же видела, как ты на нее пялился. Или ты просто пытался на глаз прикинуть ее рост и вес?

На углу стола лежала кем-то забытая книга «Золотой век помповых ружей». Интересно, когда же он был, этот золотой век? Скорее всего, в разных местах и странах эти периоды не совпадают.

Рита повторила удар, на этот раз сильнее, и он ощутил, как гнев, подобно гигантскому воздушному пузырю, поднимается из глубин его существа, словно где-то там продувались балластные цистерны, и нечто пока неизвестное готовилось к всплытию.

– Какого беса тебе от меня надо? – спросил он. – Я пытаюсь толкнуть эту пушку, и я работаю над историей. Ты же знаешь, как это бывает. Так оставь меня, черт побери, в покое!

Ее зрачки сузились в кинжальные острия, но на сей раз энергия его гнева пересилила; а может, в ее теперешнем состоянии она была просто не готова к схватке. Рита медленно опустилась на стул и попыталась разглядеть свое отражение в стекле витрины.

– Нынче с бодуна я стерва стервой, – пробормотала она. – Ладно, малыш, проехали.

– Ты стерва стервой каждый божий день, – сказал Джимми, – и порой мне это даже нравится. Но я не буду против, если ты для разнообразия немного сбавишь обороты.

– Извини. – Она протянула руку, как будто хотела до него дотронуться, но жест остался незавершенным. – Ты с ней не путаешься, правда?

– Думаешь, я собрался прикрыть нашу с тобой лавочку?

– Нет, но ты очень легко поддаешься соблазнам, когда сочиняешь истории. Я знаю, что это всего лишь часть твоего сюжета, но все равно меня она напрягает.

– Ничего не случится. – Гнев его начал ослабевать, хотя для восстановления душевного равновесия еще требовалось время.

– Мне бы вернуться в мотель и часок вздремнуть, – сказала она.

– О\'кей.

– Ты уверен, что справишься?

– Если вдруг подвалит богатенький говнюк и спросит, – он заговорил визгливым мультяшным голоском, – «Неужто из этой самой хреновины пулял старина Тедди Рузвельт?», я уж как-нибудь с ним управлюсь. А если пойдет большой гон, я тебя вызвоню.

– Заметано.

Она встала и двинулась было в проход, но вдруг вернулась и, перегнувшись через стол, взасос – дав волю языку – поцеловала Джимми.

Поцелуй окончательно привел его в норму.

– Это обещание? – спросил он.

– Бери выше, милый. Это бессрочный абонемент.

* * *

К часу дня в зале началась давка, самыми деятельными участниками которой были воры-малолетки и случайные ротозеи, не знающие толком, зачем они сюда пришли. Джимми выставил на стенд табличку «ОБРАЩАТЬСЯ ТОЛЬКО ПО ДЕЛУ» – и сел спиной к толпе, держа кольт на коленях. Многоголосый выставочный гул создавал помехи, но гладкий металл пистолета действовал успокаивающе, и вскоре перед его взором возник полковник Хоуз Резерфорд – крупный мужчина с холодным выражением лица и темной бородкой, подстриженной так ровно, что она казалась перенесенной на его лицо с карандашного рисунка. В мундире, туго обтягивавшем широкие плечи, он стоял перед накрытым к завтраку столом, глядя сверху вниз на груди своей жены, уютно покоившиеся в кружевном вырезе пеньюара. Зрелище, надо признать, было соблазнительным (прошло уже несколько недель с той поры, как он в последний раз посещал супружескую спальню) и одновременно вызывало в нем чувство презрения к этой демонстрации женских прелестей, приводившей его в возбуждение. Он чувствовал себя гораздо увереннее вне семейной обстановки, когда был занят делом, будь то переговоры с кубинским чиновным жульем или разного рода торговые операции. Он ощущал себя солдатом на службе в первую очередь порядка как такового и лишь во вторую очередь – Соединенных Штатов, но порой его посещали опасения, что незыблемость его мировосприятия может быть нарушена привязанностью к женщине с неизбежно сопутствующими этому тайными переживаниями и расстройствами. Не беря в расчет эту черту его характера, можно было смело утверждать, что полковник любит свою жену и даже испытывает к ней нечто вроде уважения. Женщины, он полагал, заслуживают уважения по той же причине, по какой они нуждаются в защите. Именно их очевидная слабость наряду с врожденным стремлением к господству над мужчинами гарантировали им прочные позиции в обществе. Что до любви, то в голове полковника сложилась на сей счет целая теория, согласно которой он сознательно уступал некую часть своей душевной энергии на поддержание огонька страсти – пускай скромного по размерам, но горящего надежно и ровно. Каждый раз перед возвращением домой со службы или из дальней поездки он заставлял себя думать о вещах, которые, по его мнению, должны были способствовать поддержанию этого огня на должном уровне: о красоте Сьюзен и безупречности ее вкуса, об ее умении с достоинством держаться на светских раутах, о том, как хорошо она справляется с ролью хозяйки дома, о ее верности и преданности. В процессе этого мыслительного упражнения полковнику обычно удавалось на время вытеснить из памяти некоторые раздражавшие его черты личности Сьюзен. Попутно он легко оправдывал свое собственническое отношение к жене и связанные с этим эксцессы, представляя их как нечто, способствующее тепличному расцвету ее женственности, а в тех редких случаях, когда он, преодолев ее пассивное сопротивление, все же сознавал свою неправоту, полковник умел себя прощать, – по его мнению, когда зрелый и опытный мужчина выступает наставником молодой женщины, наставления как таковые не могут не порождать определенные, пусть примитивно-животные, но в целом угодные Богу желания; в конце концов, он ведь не святой, а самый обыкновенный мужчина, каким его создала мать-природа. В результате полковнику удавалось сохранять представление о самом себе как о достойном, благородном и любящем супруге – образ, крайне далекий от образа бесчувственного и грубого чудовища, который давно уже сформировался в сознании Сьюзен.

В то утро, свысока озирая соблазнительно полуоткрытую грудь жены, полковник позволил прекрасному самообману взять верх над предчувствием того, что Сьюзен едва ли будет рада услышать его заявление.

– Дорогая, – сказал он, – завтра я уезжаю в Гуантанамо.

Сьюзен, в тот момент читавшая письмо от матери, не подняла глаз от бумаги и лишь пробормотала что-то в подтверждение, что она его слышит.

– Я рассчитываю, – продолжил полковник, – что сегодня вечером вы допустите меня к себе.

Ему показалось, что Сьюзен слегка вздрогнула, прежде чем еле внятным шепотом выразить согласие, однако она не попыталась возражать или найти предлог для отказа, как это случалось ранее. С удовлетворением подумав, что он делает успехи в ее воспитании, полковник взял шляпу, пожелал ей удачного дня и отправился на службу.

Спустя несколько дней, возвращаясь из Гуантанамо, где он счастливо разрешил запутанный конфликт между комендантом базы и местным рыбацким сообществом, полковник сделал остановку в Сантьяго и провел ночь в веселом доме, принадлежавшем некой Амалии Савон и более известном в этих краях под названием «Тиа Мария». Полковник крайне редко посещал подобные заведения и в таких исключительных случаях всегда оправдывал свои действия тем, что общение с профессиональными жрицами любви будет ему полезно для последующей передачи опыта неискушенной в этих вещах супруге. В тот вечер, проведя несколько приятных часов с юной особой по имени Серафина, он спустился в бар на первом этаже дома, дабы подкрепить силы доброй порцией бренди и хорошей сигарой. Полковник удобно расположился в красном бархатном кресле, смакуя бренди и оценивая качество только что полученного удовлетворения, когда к нему, небрежно помахивая ротанговой тросточкой, приблизился почтенного вида седовласый господин в костюме кремового цвета; его сопровождал тщедушный, болезненно-бледный молодой человек, одетый в широкие коричневые брюки и желтую куртку.

– Прошу прощения, полковник Резерфорд. – Старший из двоих отвесил учтивый поклон. – Я доктор Эдуардо Ленс-и-Ривера. Если помните, мы с вами встречались прошлой весной в американском посольстве в Гаване. Мы тогда имели короткий, но очень содержательный разговор по поводу государственных органов, регулирующих ввоз товаров в вашу великую страну.

– Ну конечно! Доктор Ленс! – Полковник был искренне рад встрече. В прошлый раз Ленс произвел на него впечатление здравомыслящего политика, что само по себе уже было аномальным явлением в среде его алчных и недальновидных коллег.

– Разрешите представить вам кузена моей жены, – доктор Ленс указал на молодого человека, – Одиберто Саенс-и-Фигероа.

– Mucho gusto[5], – сказал Одиберто, пожимая руку полковнику.

Когда они уселись в кресла по соседству, полковник сказал:

– Извините, что не узнал вас сразу, доктор. Я был...

– Что вы, не стоит! – Доктор Ленс остановил его движением руки. – В объяснениях нет ни малейшей нужды. Я вас понимаю: после вечера, проведенного в «Тиа Марии», мужчина смотрит на все вокруг другими глазами.

Последовал дежурный обмен любезностями, не обошлось без комплиментов в адрес кубинских красавиц и женщин Америки, а равно жительниц других стран Карибского бассейна. Наконец доктор Ленс подвинулся на край своего кресла и наклонился вперед, опершись на золотой набалдашник трости, имевший форму головы попугая.

– Полковник, – сказал он, – я хотел бы обсудить с вами один вопрос, но затрудняюсь начать, поскольку это дело сугубо личного и щекотливого свойства.

– Личного? – Полковник поставил бокал на столик. – В каком смысле личного?

– В самом прямом, первейшем смысле. Это касается вашей семьи.

– Да у меня и семьи-то как таковой нет, – заметил полковник. – Родители и единственная сестра умерли, так что вся моя семья, это жена и...

– Вот именно, – прервал его доктор Ленс и после паузы продолжил: – Честное слово, полковник, у меня и в мыслях нет вас обидеть или как-то задеть. Я позволил себе поднять эту тему только потому, что сам хотел бы встретиться с подобной откровенностью, когда окажусь в вашем положении.

– Говорите прямо, в чем дело. У вас есть сведения о моей жене?

– Слово «сведения» слишком конкретно и не допускает толкований. Я же располагаю всего лишь историей, которую один молодой человек рассказал своему приятелю. Молодые люди склонны к бахвальству. Все, что я могу, – это пересказать вам историю, как я ее слышал, а верить этому или нет, решайте сами. Если вас это не интересует, я попрошу меня извинить и откланяюсь.

Глубоко потрясенный, полковник сжал пальцы на бокале, но почувствовал, что не в силах оторвать его от столика. Мысль о том, что Сьюзен ему неверна – а что иное могло скрываться за туманными намеками доктора Ленса? – была невероятной, непостижимой, невыносимой. Разумеется, она оказалась бы далеко не первой женой американца, сошедшейся с кубинским любовником, но при той изоляции от внешнего мира, в которой он ее содержал, при наличии вездесущих и преданных ему слуг он просто не мог вообразить, как бы ей это удалось.

– Продолжайте, – сказал он довольно твердым голосом.

– Вам знаком человек по имени Луис Карраскел? Он приходится племянником генералу Руэласу.

– Я о нем слышал. Возможно, мы где-нибудь встречались... но я в этом не уверен.

– Одиберто – служащий Национального банка, там же работает и Карраскел. Однако их связывает не только это. Они дружили с детства, наши семьи часто вместе проводили отпуск. Примерно неделю назад Карраскел по окончании рабочего дня позвал Одиберто пропустить по стаканчику. Он выглядел очень расстроенным и в ходе беседы признался, что завязал роман с красивой замужней американкой, которая также его любит – в этом он был уверен. И, тем не менее, по какой-то непонятной ему причине она отказывается оставить своего мужа, которого она сама описывает как... – доктор Ленс запнулся и взглядом попросил у полковника прощения, – как настоящее чудовище.

Полковник внешне никак не прореагировал на эти слова. Но онемение, охватившее его конечности, начало расползаться дальше по телу, и вместе с этим – хотя он с ходу отверг возможность того, что Сьюзен, какими бы ни были их семейные проблемы, могла думать о нем как о чудовище, – вместе с этим пришло осознание, что рассказанная история не была пустой юношеской похвальбой.

– Думаю, будет лучше, если за меня продолжит Одиберто, – сказал доктор Ленс. – Я слышал эту историю лишь один раз и не могу припомнить все детали... а именно на основании деталей, как мне кажется, вы могли бы составить представление о ее правдивости. Поскольку Одиберто не говорит по-английски, я, с вашего позволения, буду переводить.

– Отлично, – сказал полковник и взглянул на молодого человека с гримасой, долженствовавшей означать поощрительную улыбку.

Процесс повествования являл собой занятную картину: бурные монологи Одиберто, сопровождаемые красочной жестикуляцией и сочувственно-удрученной мимикой, перемежались спокойными, по-лекторски бесстрастными переводами доктора Ленса. Эмоциональный контраст этих двух манер изложения внес дополнительную путаницу в мысли полковника, – казалось, он воспринимает ложь и истину одновременно, при том что между первой и второй, по сути, не наблюдалось существенной разницы.

– «Я никогда прежде не видел Луиса в таком смятении, – переводил доктор Ленс. – Когда мы вошли в бар, он ни с того ни с сего разрыдался. Я спросил его, в чем дело, но он отказался дать объяснение. Он ни с кем не мог поделиться своими чувствами и от этого страдал еще больше. В конце концов, я уговорил его открыть мне свою тайну и поклялся, что никому ее не выдам».

– Судя по всему, эта клятва не относилась к разряду нерушимых, – с мрачным сарказмом заметил полковник.

Доктор Ленс испустил тяжкий вздох:

– Это постыдно, я знаю. В данном случае Одиберто действует, увы, не из самых благородных побуждений. Он был обойден при назначении на новую должность в банке и винит в этом Луиса, который, вероятно, мог бы, но не стал ему содействовать. А поскольку история уже получила огласку, я посчитал, что вы должны быть в курсе.

– Говоря об огласке, что вы имеете в виду? Он рассказал ее кому-то еще кроме вас?

– Только моей жене, – сказал доктор Ленс. – Одиберто рассказал ее нам обоим. За свое молчание я ручаюсь, но жена... – Он передернул плечами. – Я могу худо-бедно контролировать суммы, которые она тратит, но не ее болтливый язык.

– Понятно, – сказал полковник. – Пожалуйста, продолжайте.

И Одиберто, при посредничестве доктора Ленса, рассказал о колебаниях молодой женщины, из-за которых так страдал Луис.

– «Он не может понять, чего хочет эта женщина, – вещал доктор. – То она говорит, что готова на все ради его счастья и спокойствия, то вдруг разом отдаляется и замыкается в себе. Он спросил меня, как ему быть в этой ситуации, и я посоветовал порвать с этой женщиной, как бы сильно он ее ни любил. Я сказал, что глупо губить себя ради безнадежной страсти». Но Луис покачал головой и сказал: «Нет, нет! Должен быть способ ее убедить... открыть ей глаза...» Он влюблен в эту женщину до безумия. Он одержим ею. Я не смог втолковать ему, что он стал на гибельный путь, что такое невыносимое напряжение в конце концов сведет его с ума. Надеясь отыскать новые, более убедительные аргументы, я попросил его рассказать мне еще какие-нибудь подробности их связи». – Доктор Ленс наклонился к полковнику и понизил голос: – Если хотите, я избавлю вас от подробностей.

– Нет, – сказал полковник, который чувствовал себя так, будто его целиком замуровали в огромном блоке цемента. – Нет, я хочу знать все.

Слушая, как доктор Ленс описывает страстную натуру этой женщины и то, как охотно она предоставляет свое тело в полное распоряжение любовника, полковник Резерфорд начал понемногу отходить. Эта женщина с ее ненасытностью и изобретательностью в любовных утехах... Это не могла быть Сьюзен. Одно из двух: либо Карраскел лжет, либо речь идет о какой-то другой женщине. Но затем доктор описал, каким путем Карраскел обычно проникает в дом своей возлюбленной. Огромное дерево у ограды, навес, молодая пальма перед черным ходом, ведущим в комнату экономки, виноградные лозы на желтой стене. У полковника оставалась лишь одна, последняя, крупица сомнений.

– Карраскел назвал имя этой женщины? – спросил он.

Перебросившись серией фраз с Одиберто, доктор Ленс передал следующее:

– «Через несколько дней после того разговора мы с Луисом пришли на городской рынок, чтобы позавтракать al fresco[6], и вдруг он застыл на месте, не отрывая взгляда от бледной красивой женщины, делавшей покупки в десятке шагов от нас. Женщину сопровождал слуга. На Луиса будто столбняк на шел, а через мгновение женщина подняла голову, и их глаза встретились. Это не был, что называется, случайный обмен взглядами. Казалось, они никак не могут оторваться друг от друга, но потом женщина повернулась и быстро пошла прочь. Чуть ли не побежала. Когда она исчезла в толпе, Луис сделался сам не свой. Весь трясется, в глазах слезы. Он отказался от завтрака и настоял, чтобы мы тотчас вернулись в банк. Позднее я узнал имя той женщины: Сьюзен Резерфорд».

Взор полковника был прикован к ковру на полу.

– Что-нибудь еще? – спросил он мрачно.

– Только одно, – сказал доктор Ленс. – Сейчас я говорю уже от своего имени. Надеюсь, вы поймете, что я ваш искренний друг и желаю вам только добра. – Он сжал пальцами клюв золотого попугая на своей трости. – Никто на свете, даже генерал Руэлас, не станет вас осуждать, если вы решитесь на месть. Однако я призываю вас к сдержанности. На карту поставлены не только жизни Карраскела и вашей супруги. Если дело не обойдется без крови, пострадает и ваша карьера, а Куба нуждается в своих американских друзьях, особенно таких, как полковник Хоуз Резерфорд.

Последние слова, произнесенные с угодливой интонацией, не оставляли сомнений в том, что побуждения доктора Ленса, поведавшего ему эту историю, были благородными примерно в той же степени, что и побуждения его юного родственника. Доктор хотел от него что-то получить и, соответственно, имел, что предложить взамен. До полковника наконец-то дошло, что его осторожно и ненавязчиво шантажируют, в сущности, ему предлагают карт-бланш при разбирательстве с неверной женой и ее любовником в обмен на какую-то пока еще не названную услугу.

– Значит, вы не в состоянии контролировать болтливый язык своей супруги? – спросил он.

– Во всяком случае, сделать это крайне сложно, – сказал доктор, – но можно, если приложить максимум старания.

– А вы можете гарантировать молчание Одиберто?

– Одиберто понимает, что его нынешняя откровенность, как и последующее молчание, могли бы принести ему определенную выгоду, если... – доктор сделал паузу, тщательно подбирая слова, а затем расплылся в улыбке, – если только он не ошибается.

Полковник, которого душила ярость, с огромным трудом подавил в себе желание свалить его на пол ударом кулака. Его бесило самодовольство этих изнеженных недоносков, этих тщедушных полукровок с их щегольскими нарядами и сердцами ростовщиков. Однако речь его была сдержанно-вежливой:

– Я буду вам чрезвычайно признателен, если вы все-таки найдете способ ограничить словоохотливость вашей супруги.

Доктор кивнул и сказал: «Разумеется», всем своим видом давая понять, что ему и в голову не могла прийти иная мысль на сей счет.

– Мы можем продолжить этот разговор, – сказал полковник, – если вы как-нибудь заглянете ко мне в офис.

– С великим удовольствием, – откликнулся доктор.

Когда эти двое удалились, полковник залпом допил бренди и вышел на лужайку перед «Тиа Марией». Остановившись под кокосовой пальмой, он задрал голову к ясному ночному небу.

Теперь все его чувства, сдерживаемые во время беседы, вырвались на свободу, как злобные демоны из заколдованного кувшина. Первой была Ярость, а за ней следовали Ненависть, Горечь, Отвращение, Зависть, Отчаяние. Завершало эту процессию нечто гадкое, вертляво-скользкое, стремительно разбухающее, чему он не мог подобрать название, хотя и угадал в нем символ той самой подавленной, нездоровой чувственности, которую пробудило в нем сообщение об измене Сьюзен. Демоны овладели его существом, отравили воздух своим ядовитым дыханием, заставили его неимоверно разрастаться под давлением изнутри, так что казалось, протянув руку, он легко сможет выдернуть звезды из их гнезд в черной панели небосвода и переписать на свой лад алмазные скрижали небес, сложив новую повесть – повесть обмана и смерти.

Полковник не был мужественным человеком. Благодаря семейным связям он получил тыловую должность; те же связи, а равно открывшийся у него талант к политическим интригам обеспечили ему нынешнее высокое положение в свете. Однако в этот миг он видел себя воином – свирепым, торжествующим, запятнанным кровью своих врагов. Впрочем, даже в этом новом образе он не был необдуманно кровожаден. Ничего подобного. Он лично во всем удостоверится, прежде чем начать действовать. Он тщательно взвесит свои шансы и сделает правильный выбор. И только после этого он...

* * *

– Эй, мистер!

Парень и девчонка, оба лет пятнадцати-шестнадцати, маячили перед столом Джимми. Тощий юнец с крысиным личиком и дикобразистой прической носил майку, украшенную аляповатым – набрызг красным по белому – вопросом: «БОЖЕ, ТЫ ПРАВЫЙ?». Наряд его спутницы, рыжеватой блондинки без явных намеков на привлекательность, был менее затейлив: простые джинсы и свитер с вырезом лодочкой. Шум вокруг казался каким-то нарочитым, словно тысяча человек безостановочно и не совсем в унисон повторяла одну и ту же фразу.

– Вы несли дикую бредятину во сне, – сказал парень; девица хихикнула.

Джимми еще не успел избавиться от засевшего в голове полковника и потому уставился на парочку с видом человека, который совсем недавно получил очень важное известие и сейчас не настроен болтать по пустякам. Он встретился глазами с юнцом, и взгляд этот походил на выстрел дуплетом, поданный в замедленной съемке.

– Обширялся и ловит кайф. Без вариантов, – сказал парень вполголоса, напомнив Джимми комментатора игры в гольф, объясняющего зрителям нюансы исполнения сложного удара. Девица прильнула к дружку, восхищенная его умом и проницательностью.

Джимми взял кольт, еще хранивший тепло прерванной истории, и переместил его со своих коленей на стенд. Потом он встал со стула и широко зевнул.

– Что это за пушка? – спросила девчонка. – Стоит офигенных бабок, да?

– Автоматический пистолет сорок пятого калибра, – сказал Джимми. – Модель одиннадцатого года, конструктор Джон Браунинг. Такие или почти такие же кольты были стандартным армейским оружием в течение последних девяноста лет. Но вот этот конкретно не из дешевых.

– Ну вот, погнал туфту по-новой, – заметил юный комментатор.

– А ты, кстати, знаешь свое место? – спросил его Джимми.

Парнишка растерялся и даже отчасти утратил присущий ему дебильный апломб.

– Не-а... И где оно, по-вашему?

– В жизни главное: знать свое место, – объяснил Джимми. – Иначе ты не окажешься там в нужный момент и все упустишь.

– Это типа такой прикол? – спросил парень. – Решил нас поиметь?

– Пока не решил... но искушение сильное. Девчонка с видом оскорбленной добродетели отпихнула его ладошкой и показала язык. Джимми ухмыльнулся, сделал шаг назад и прижал руку к груди, как будто был поражен в самое сердце. Она хихикнула, а парень – возможно, почуяв в Джимми соперника – обхватил рукой свое сокровище и увлек его прочь, подальше от опасностей и соблазнов.

Джимми проследил за тем, как они вливаются в неторопливый поток оружейных ценителей, коллекционеров и потенциальных убийц, двигавшийся меж рядами стендов. Поблизости от стола Дуга Линдсея развернулась бригада с местной телестудии, и в жарком свете ламп преисполненная энтузиазма брюнетка вещала, насколько он мог догадаться, примерно следующее: «... продолжают бурно обсуждать вопрос о запрете на свободную продажу оружия этого типа. Однако для людей, собравшихся здесь, все вопросы давно решены – они сделали свой выбор и, похоже, прекрасно проводят время. Фрэнк?..»

Едва Джимми занял свое место, как перед ним возник пожилой коренастый мужчина с венчиком седых волос у основания голого черепа. В руке он держал сумку с рекламой фирмы «Оружие Барни».

– Вы это взаправду? – спросил мужчина, тыча пальцем в табличку на стенде. – «Только по делу»?

– Так здесь написано.

– Ладно, тогда я буду по делу.

Он расправил плечи и попытался придать своему лицу выражение деловой сосредоточенности, отчего стал похож на штангиста, готовящегося поднять рекордный вес.

– Что все это может означать? – спросил он, строго глядя на Джимми сквозь прорези этой воображаемой маски, а затем вдруг расхохотался и не умолкал, пока лицо и лысина его не сделались багрово-красными. – Ну как, разве вопрос не по делу? «Работник почтовой службы, – подумал Джимми, – давно разведен, привык напиваться в одиночку. Любимый телесериал – “Копы”».

– Что все это может означать? – повторил мужчина и радостно затряс головой.

Джимми поймал себя на том, что всерьез обдумывает ответ, причем в терминах, вряд ли способных дойти до сознания собеседника.

– Честно говоря, то же самое я хотел спросить у вас, – сказал он.

* * *

Отоспавшись в мотеле, Рита на обратном пути заехала в супермаркет за «алка-зельцером». Она бродила вдоль стеллажей, с удовольствием вдыхая запах антисептиков, перебирая баночки с лосьонами, транзисторные приемники и наборы карандашей без намерения что-либо приобрести, но всюду норовя сунуть нос на манер кошки, обследующей незнакомое помещение. В голове лениво ворочались обрывки случайных мыслей. Под сводами плыла инструментальная обработка старой песни «Роллингов» – «Two Thousand Light Years from Home»[7]. Мимо дрейфовали люди с пластмассовыми корзинами для покупок. Проведя в магазине минуты две или три, Рита обнаружила, что за ней внимательно наблюдает худощавый парень в белой рубашке с фирменной эмблемой на нагрудном кармане. Она быстро обогнула стеллаж и притаилась за стеклянным шкафом с солнцезащитными очками. Когда парень приблизился, она шагнула ему навстречу из своего укрытия.

– Вы меня раскусили, – сказала она. – Да, я задумала ограбить и разорить к чертовой матери вашу контору. Конкретно работаю по почтовым открыткам, тетрадям в линейку и аспирину – товар самый ходовой, на черном рынке отобьется втрое.

Сотрудник притворился глубоко уязвленным:

– Мэм, я...

– Все в порядке, я вас понимаю, – улыбнулась ему Рита. – Издали вы, наверное, приняли меня за негритянку.

– Я просто делаю свою работу. – Сотрудник бросил взгляд в дальний конец зала, словно надеялся на прибытие подкреплений.

– Нет вопросов. Но теперь-то, имея дело с краснокожей, вы понимаете, что я чихать хотела на эту мишуру: мне нужна огненная вода. – Она пытливо оглядела полки. – Где здесь выпивка?

– У нас есть пиво, – скучным голосом сообщил сотрудник.

– Будьте бдительны и впредь не путайте красное с черным, – посоветовала ему Рита. – Это разные стереотипы.

Как только страж исчез из виду, она вскрыла коробку «алка-зельцера» и переправила несколько пакетов в карманы рубашки. Уже идя к выходу, она неожиданно увидела Лоретту Сноу, которая тихо паслась у полок с медицинскими препаратами. Следуя примеру того же сотрудника, но с гораздо большим успехом, Рита проследила весь ее славный путь – от двух бутылочек детских витаминов и пары зубных щеток до фигурки покемона и мотоцикла для куклы Барби, поочередно канувших в недра ее сумки. То, что эта дамочка крадет вещи для своих детей, пришлось по душе Рите, которая вспомнила собственные походы за рождественскими подарками в первый год после того, как ее оставил муж. А милашка Лоретта, похоже, не такая уж квелая курица, подумала она. Одно было очевидно: работает она по-дилетантски. Уже занеся руку над облюбованной вещью, она замирала и несколько секунд тревожно озиралась по сторонам, а, завладев добычей, поспешно покидала место преступления с опущенной головой и прижатой к груди сумкой, как будто ожидая вот-вот услышать крик «Держи вора!». Если это был не первый ее набег на супермаркет, оставалось только удивляться, как она до сих пор не попалась с поличным, – а, на взгляд Риты, мисс Сноу не производила впечатление человека, которого хотя бы раз ловили на воровстве. Когда мисс Сноу переместилась в кондитерскую секцию и вплотную занялась импортными шоколадными конфетами, Рита заметила Мистера Бдительность, который крадучись приближался к ней по боковому проходу. Моментально оценив ситуацию, она промчалась вдоль стеллажей, отделявших ее от Лоретты, и на повороте в боковой проход пнула пирамиду жестянок с орехами кешью. Пирамида рухнула, банки с грохотом посыпались на пол, раскатываясь во всех направлениях. Мисс Сноу, вздрогнув, оглянулась на шум и поспешила к выходу. А страж, руки в боки, уже стоял перед Ритой.

– Консервный обвал в секции номер четыре, – констатировала она. – Жертв нет, виновник задержан на месте. – Подняв с пола одну из банок, она взглянула на цену: – Черт возьми, да это дешево! Надо бы взять несколько штук для моего мужа.

Мисс Сноу она настигла на автостоянке – та искала в сумке ключи от старой «тойоты», многочисленные шрамы на кузове которой очень недурно смотрелись при ярком солнце.

– Эй, Лоретта! – окликнула ее Рита.

По испуганной реакции мисс Сноу можно было подумать, что она видит перед собой не Риту, а представителя всевидящего и неумолимого Закона.

– Без паники, – сказала, подходя к ней, Рита, – погоня отстала. Суперагенту не до вас, у него сезон сбора орехов.

Теперь лицо женщины вместо испуга выражало недоумение.

– Вы разве его не заметили? – Рита присела на капот «форда», припаркованного по соседству с «тойотой». – Такой маленький тощий засранец в форменной рубашке – он вас выследил и уже хотел взять в оборот, но я его вовремя отвлекла, учинив этот ореховый погром.

– Я... Но я не... – Мисс Сноу была настроена все отрицать, но затем, похоже, передумала.

– Не берите в голову, – успокоила ее Рита. – Мне тоже случалось подтянуть кое-что для моей малышни. Но раз уж вы засветились, лучше в ближайшее время здесь не появляться. Кроме того, вам не мешает поработать над техникой стибри-шоппинга. – Она постучала пальцем по сумке мисс Сноу. – Это надо делать спокойно и с достоинством. Возьмите нужную вещь, повертите в руках как бы в раздумье... можете пройтись с нею вдоль полок, а когда убедитесь, что на вас никто не смотрит, опустите ее в сумку. Эти магазинные пинкертоны обычно держат на прицеле тех, кто ведет себя подозрительно, ошивается по закоулкам, а если крадете прямо у них под носом, они как слепые кроты. Вот, например... – Рита продемонстрировала банку орехов кешью, которую до того держала за спиной. – Ваши детишки любят орехи?

Мисс Сноу растерянно кивнула. Рита вручила ей банку и указала на передвижную кофейню через дорогу.

– Выпьем кофе, – предложила она. – Я плачу. Они перешли на другую сторону улицы и взяли «американо» (Рита) и «латте» (мисс Сноу).

– Самый надежный вариант, – продолжила Рита, – это сразу на месте избавиться от упаковки и взять товар чистым. Тогда, если вас остановят на выходе, они не смогут доказать, что эта вещь из их магазина.

Мисс Сноу отхлебнула кофе, взглянув на нее поверх чашки.

– А вы не слишком разговорчивы, – заметила Рита.

– Мне очень стыдно. Обычно... я так не поступаю.

– Когда сидишь на мели, надо как-то выкручиваться. – Рита поставила свою чашку на край прилавка.

Продавец, этакий симпатяга с шевелюрой до плеч и жидковатыми усами, излучился улыбкой, но она его проигнорировала.

– Все наладится, – сказала она мисс Сноу. – Вы правильно сделали, что обратились к Джимми. Уж он-то сумеет пристроить ваш кольт.

– Надеюсь, что так.

– Дело на мази, он уже нашел покупателя.

– Да... Он мне говорил.

Рита, прикрыв глаза ладонью от слепящего солнца, посмотрела вверх на реактивный лайнер, который дюйм за дюймом неторопливо перечеркивал безоблачный небосвод.

– Я ничего против вас не имею, Лоретта, – сказала она. – Если честно, сперва вы мне не понравились, но я была тогда сильно не в духе и даже не попыталась войти в ваше положение. А сегодня, увидев, как вы заботитесь о своих детях, правда сноровки пока маловато...

Это замечание вызвало у мисс Сноу нервный смешок.

– ... я взглянула на вас другими глазами. Однако меня тревожит одна вещь. Вы ищете своего героя, Лоретта, и, сдается мне, нацелились в этом смысле на Джимми.

Улыбка погасла на лице мисс Сноу.

– Нет, я вас прекрасно понимаю, – продолжила Рита. – Было время, я занималась такими же поисками, но героический сукин сын так и не появился на моем горизонте.

Двое мужчин средних лет вышли из расположенной неподалеку парикмахерской и двинулись в их сторону. Симпатяга продавец вступил с ними в беседу, называя обоих по именам и интересуясь, как идут дела.

– Насчет меня вы, безусловно, ошибаетесь, – с вежливой категоричностью произнесла мисс Сноу, как бы не желая обидеть собеседницу, но, считая необходимым сразу расставить точки над «i».

– Поверьте, милочка, я в состоянии видеть вещи, о которых вы даже не догадываетесь. Проблема совсем не в вас. Возможно, Джимми окажется именно тем героем, которого вы ищете. Но он не ваш герой. Чувствуете разницу?

Мисс Сноу также поставила чашку на прилавок.

– Мне пора домой.

– Не сердитесь. Я это не к тому, что хочу защитить свою территорию от соперниц. Это вообще не мой стиль.

– Тогда о чем весь этот разговор? – Сухо поинтересовалась мисс Сноу; эта фраза и сама интонация была как два дюйма острой стали, на мгновение показавшихся из безобидных с виду, красивых и мягких ножен.

– Все, что вам нужно, – это продать кольт, – сказала Рита. – Как получите свои деньги, уезжайте в Сиэтл и не пытайтесь влезть в эту историю глубже, чем следует.

– Это звучит так, словно вы мне угрожаете, – сказала мисс Сноу.

Черный «файерберд» вырулил на улицу с заправочной станции и погнал с места в карьер, нещадно паля резину. Проезжая мимо них, сидевший рядом с водителем лохматый юнец высунул голову из машины и проорал что-то насчет «траханья во все дырки». Эта глупая выходка заметно встревожила мисс Сноу.

– Я вас всего лишь предупреждаю, – сказала Рита. – Речь идет не обо мне. Речь идет о вас. Джимми на вас вроде как запал, а вы... вы женщина уязвимая и легко ранимая. – Она фыркнула. – Ненавижу эти слюнявые словечки в духе Опры Уинфри[8], но здесь точнее не скажешь. Вы легко ранимы, и ваша связь с Джимми может обернуться психическими травмами для вас обоих. Я от этого, понятно, не в восторге, но поднимать волну не собираюсь, будьте спокойны. А к вам только одна просьба: держите мои слова в уме на тот случай, если дело начнет заходить далеко.

Мисс Сноу плотно сжала губы и промокнула их бумажной салфеткой.

– Я вам очень признательна за то, что вы сделали там, – она качнула головой в сторону супермаркета, – но никак не пойму, к чему вы клоните.

– И не пытайтесь понять, – сказала Рита. – Вы слишком многого не знаете. Просто будьте осторожны.

Мисс Сноу глядела на нее из-под полуопущенных век. Продавец спросил, не хотят ли они повторить; Рита сказала: «Нет».

– Мне пора домой, – вновь сказала мисс Сноу, но не двинулась с места. – Значит, все идет нормально? Я имею в виду – с пистолетом?

– Я же сказала, дело на мази. – Рита дотронулась до ее сумки. – На вашем месте я бы распаковала товар и выбросила обертки до того, как садиться в машину. От греха подальше.

«Файерберд» вернулся и затормозил перед кофейней, подрагивая сверкающим на солнце телом. Водитель показал женщинам язык, проделав им серию псевдоэротических манипуляций под одобрительный хохот пассажира. Рита невольно позавидовала школьникам: они были счастливы в своем безбрежном идиотизме и не сомневались, что сохранят это чудесное ощущение на всю оставшуюся жизнь, избегнув неурядиц и головных болей большого мира. Мисс Сноу повернулась к машине спиной и начала нервно теребить ремешок своей сумки.

* * *

Сумерки раскинули над городом свой дымчатый покров – так истлевшие кружева покрывают скелет безвременно отдавшей Богу душу и погребенной в подвенечном наряде невесты. Джимми катил по скоростной автостраде вглубь Каскадных гор мимо гранитных скал и поросших елями холмов с проплешинами поселков на склонах. Справа от трассы тянулась долина мутно-зеленой реки, на юге и на востоке, в стороне от гор, бледнело бездонное небо. Он ехал не торопясь, приемник выдавал одну за другой трескучие рок-мелодии восьмидесятых; на очередном подъеме его обогнал восьмиосный длинномер, причем обгон растянулся настолько, что Джимми успел по нескольку раз прочесть все, даже самые мелкие, надписи на борту и задней двери грузовика. Легковушки же пролетали со свистом и исчезали вдали, как будто были выходцами из другого измерения с гораздо более стремительным течением времени.

Джимми думал о своей истории и о том, что Рита посоветовала в ней изменить, когда нынче днем вернулась на выставку. «Пусть Сьюзен будет более сильной, – сказала она, – пусть проявит характер, а так мне все ее страдания до лампочки». Резон в ее словах был, но Джимми не хотелось делать героиню слишком сильной. Сам факт, что она выдержала столь долгое одиночное заключение в доме-тюрьме полковника, – разве это не свидетельство ее силы? Он представил Сьюзен сидящей за столом в ее спальне: вооружившись испано-английским словарем, она переводила стихи, написанные для нее Луисом. Только что переведенные строки заставили ее грезить наяву:

...как тот же котенок, игрушка и баловень женщин, клубочек живой, мирно спящий на мягком шелку и безупречно себя заключивший в объятья...


Она вспомнила, как этим утром занималась любовью с Луисом, и попыталась оценить глубину и силу своих тогдашних физических ощущений. Несколькими месяцами ранее ей и в голову не пришло бы ничего подобного – это были мысли, не подобающие леди, и временами они заставляли ее краснеть от стыда, но она предавалась им с упоением, вновь и вновь воскрешая в памяти все детали свидания. Она вспоминала его лицо, склонившееся к ней в желтых лучах восходящего солнца; в его чертах – неистовое напряжение страсти, его волосы – поток черной лавы, а каждое движение его тела откликается в ней вспышкой горячего, болезненно-острого наслаждения. Но и эти воспоминания не могли противостоять депрессии, державшей ее в плену не менее прочно, чем ограда полковничьей усадьбы. «Почему я не могу ничего предпринять?» – в который раз спрашивала она себя. Обращаясь мыслями к Луису, думая о тех радостях, которые несет союз с ним, – не только о радостях любовных ласк, но и о новом мире взаимопонимания и общих интересов, мире веселящейся ночной Гаваны и роскошных пляжей острова Пинос, – она была готова уступить его настойчивым просьбам. Однако стоило ей сместить фокус мысленного взора чуть влево или вправо от светлой перспективы, как этот взор упирался в железные стены, ограничивавшие ее свободу действий. Были ли эти стены так уж непреодолимы? Неужели отец, узнав всю правду о ее мучениях, будет настаивать на сохранении брака? Возможно, он найдет способ избежать полного разорения семьи и в случае разрыва с полковником. А Луис... Сьюзен не сомневалась в том, что он выдержит любые испытания, какие только сможет породить мстительный ум ее супруга. Луис был не из тех, кто пасует перед трудностями. В таком случае, почему бы не сделать решительный шаг? Измученная этими вопросами, которые, казалось, возводили вокруг нее еще одно кольцо незримых тюремных стен, она опустила голову на руки и долгое время оставалась в такой позе, медленно погружаясь в мир полусонной тишины и покоя, который нарушался только беспрерывным, назойливым мельтешением мыслей. Жаль, что ей некому доверить свою тайну, подумала она. Возможно, объективный взгляд со стороны помог бы ей разобраться в себе и принять правильное решение.

Образ ее кузена Аарона возник как будто сам собой, всплыл из глубин памяти случайно, вне связи с ходом ее рассуждений. С Аароном она когда-то могла говорить откровенно, однако в последние годы перед ее замужеством их отношения осложнились. Дело в том, что по мере ее взросления Аарон стал смотреть на кузину другими глазами. При встречах его поцелуи становились все менее родственными, он дольше обычного задерживал ее руку в своей, а однажды вечером, когда они вдвоем гуляли по дорожкам сада, признался ей в любви. Это признание, в котором звучали мольба, отчаяние и надежда, явилось для Сьюзен полной неожиданностью. Опомнившись от первого потрясения, она взяла с кузена слово никогда впредь не заговаривать с ней на эту тему. И хотя ее дружеские чувства к Аарону заставили Сьюзен придать отказу форму ласкового вразумления, их отношения после этого утратили былую простоту и доверительность. Вскоре он перебрался в Нью-Йорк, а накануне ее свадьбы коротким письмом сообщил, что неотложные дела не позволяют ему присутствовать на церемонии.

Быть может, подумала она, прошедшие годы излечили кузена от этой несчастной и нелепой любви, а если и не совсем излечили, то чем она, собственно, рискует, завязав с ним переписку? В худшем случае он не ответит на письмо, и только. Вдохновленная новой идеей и надеждой – пусть даже очень слабой – на поддержку и помощь со стороны, она извлекла из ящика стола лист гладкой бумаги, выбрала ручку с серебряным пером из полудюжины ручек, стоявших в подставке, и начала:

Милый кузен. Ты, несомненно, будешь удивлен тем, что я обращаюсь к тебе после стольких лет молчания, причем делаю это без приличного такому случаю вступления, то есть всех этих общих фраз, приветствий и т.п. Поверь, мне сейчас не до того. Я очень надеюсь, что ты во имя давней дружбы оставишь в стороне тяжелые воспоминания, которые могут стать препятствием к нашей переписке, так как я очень нуждаюсь в твоем участии и добром совете...


Сумерки сменились ночной тьмой к тому времени, как Джимми свернул с автострады на узкую извилистую грунтовку, ведущую к дому Борчарда. Машину начало трясти на ухабах, и он, прервав историю, сосредоточил все внимание на дороге. Лучи фар метались по лесу, населяя его жутковато-гротескными образами; тяжелые ветви хлестали по ветровому стеклу и скребли крышу фургона. Промелькнули спутанный клубок колючей проволоки и куча хвороста, далее пошел участок с гравийным покрытием, по днищу забарабанили камни; в свете фар тут и там блестели стреляные гильзы. Какая-то мелкая тварь с янтарно-желтыми глазами пересекла дорогу и быстро исчезла в кустах. Чуть погодя он, снизив скорость, миновал ветхую лачугу с дверью, висящей на одной петле, и дырявой мишенью, прибитой к покосившейся стенке. Преодолев последний участок подъема, машина выехала на открытую, относительно ровную площадку; земля была изрыта колеями, в которых стояла вода. Далее путь преграждали двустворчатые ворота из досок и толстой проволоки. Джимми заглушил двигатель, вылез из фургона и, подойдя к воротам, обнаружил, что они заперты на замок. Над воротами красовалась эмблема: красноглазый олень, вздыбленный над американским флагом. Вдали за деревьями сияли огни большого дома.

– Эй! – громко позвал он. – Эй, кто-нибудь!

– Руки за голову, быстро! – раздался голос за его спиной.

Вздрогнув, Джимми повиновался приказу.

– Вот так. Теперь кру-у-гом!

Он развернулся и увидел перед собой невысокого бледного парня с пухлыми девичьими губами и стрижкой ежиком; его волосы в свете дальних огней казались неестественно белыми. Винтовка М-16 смотрела в грудь Джимми.

– Я тебя не знаю, – заявил парень.

– Мне надо поговорить с майором Бор...

– Я разве спросил, что тебе надо? – перебил его парень.

– Вы ничего не спросили, – сказал Джимми примирительно. – Вы сказали только, что меня не знаете.

– Надо же, какие умные зверушки встречаются в моем лесу. – Парень подошел ближе; из-за бесцветных бровей его лицо казалось недоделанным, оставшимся на стадии заготовки. – Продолжай в том же духе, о\'кей?

– Я приехал к майору Рэю Борчарду. Думаю продать ему пистолет.

– Майор готовится к важной встрече. А стволов у него и без тебя навалом, зря суетишься. – Он передернул затвор. – Ты вторгся в частное владение, тебе это известно?

– Насколько я понял, этот ствол ему нужен, – сказал Джимми. – Он предлагал мне за него шесть штук.

Голубые глазки парня впились в Джимми, словно пытаясь выявить дефект.

– Это насчет кольта Боба Чэмпиона?

– Так точно.

Охотник на умных зверушек был явно разочарован: – Ладно, идем. Я тебя провожу.

Тропа, петляя, шла в гору и заканчивалась перед крыльцом потемневшего от времени двухэтажного строения из отесанных бревен, окруженного еловой порослью и кустами черемухи. Меж ветвями в несколько слоев висела старая паутина, в которой не было ни единой мухи. Они вошли в дом, и белобрысый отправился наверх доложить майору, оставив Джимми в просторном холле первого этажа, где прежде всего бросалось в глаза обилие кожаных кресел, светильников на медных ножках и вязаных крючком ковров. Пройдясь по комнате, он осмотрел репродукции классических литографий Каррира и Айвза[9], а также застекленные шкафы с десятками ружей и пистолетов. В числе последних был превосходный дуэльный пистолет восемнадцатого века, который приковывал к себе внимание Джимми до тех пор, пока он не убедился, что это всего лишь современная имитация. На столах были расставлены массивные пепельницы из желтой меди, а большую часть задней стены занимал камин, в котором легко мог бы припарковаться «Фольксваген». Потрескивали дрова, заполняя комнату мерцающим кроваво-оранжевым светом и пряным запахом горящей ели.

Джимми опустился в кресло рядом с камином. На ближайшем к нему участке стены висела фотография в рамке: пятеро мужчин в армейских рабочих комбинезонах стоят посреди голой равнины. Блики на стекле фотографии помешали ему разглядеть, был ли среди этих мужчин Борчард. По идее, должен быть, подумал он. В целом комната ему не понравилась: она слишком походила на стандартную голливудскую декорацию «дома в лесной глуши» и не несла на себе отпечатка личности хозяина. То же самое и Боб Чэмпион – ничто здесь не могло служить напоминанием о его прискорбной жизни и смерти.

Джимми вновь настроился на волну своей истории и увидел Сьюзен за тем же письменным столом через несколько недель после предыдущей сцены. Она была занята переводом новых стихов Луиса:

Я не хочу трагической звездою светить тебе, любимая, с небес и не хочу остаться стопкой писем или скупыми строчками стихов; ведь память – нечто большее, чем этот набор сентиментальной чепухи.
Любви нашей сейчас нужны решимость и воля к действию, чтоб, как морской прилив, идти и брать свое, преград не зная...