– А чего ж вы там скажете? – буркнул комиссар. – Вы, товарищ председатель, буржуев защищаете, как есть защищаете! Вот не понимаю я вас, хоть убейте!..

– Для того я и пришёл, чтобы вы поняли, Михаил. И вы, Ирина Ивановна.

Благоев сейчас казался совершенно иным – усталым, даже несколько подавленным. Слова давались ему с явным трудом.

– Товарищи из ЦК поддались, так сказать, головокружению от успехов. Власть мы взяли легко, почти без потерь. Страна, за исключением Польши, Финляндии, Прибалтики и крайнего юга, в наших руках. Сказалась системная работа, закладывание подпольных Советов во всех индустриальных центрах, агитация и пропаганда в армии, солдатские и матросские комитеты… поэтому нам всё и удалось. Этим занимался ваш покорный слуга и ещё кое-кто из Центрального Комитета. Не из тех, чьи имена на слуху. А товарищи Ленин, Троцкий и остальные зиновьевы-каменевы – отсиживались по эмиграциям. Практической работы не вели. Писали статейки, переводили труды теоретиков марксизма, то есть занимались вещами нужными, но…

– Товарищ Ленин – наш вождь и учитель! – выпалил Жадов.

— Мне все равно, пойдете вы со мной или нет, но решайте скорее. Если мы отправимся в храм, нам надо воспользоваться темнотой. — Она огляделась, затем подошла к столу, на котором в окружении стаканов стоял графин с бренди, налила в один из них и сунула стакан Коррогли. — Для храбрости.

– С какой поры? – хладнокровно парировал Благоев. – Вы забыли, Михаил, что именно я руководил Военно-революционным подкомитетом Петросовета? Ещё при «временных»?

При всех своих недостатках Михаил Жадов был справедлив. Болезненно справедлив и столь же болезненно честен.

Пристыженный, он выпил бренди одним глотком, налил себе еще и, потягивая напиток, принялся обдумывать положение. Из уклончивых ответов Дженис он выяснил, что Кирин была храброй женщиной, которая отважилась противостоять Земейлю, и вновь устыдился собственной трусости. Какой же он адвокат, если отказывается заботиться о благе своего подзащитного. Быть может, причина заключалась в бренди или в том презрении, которое он испытал по отношению к себе, но, так или иначе, Коррогли внезапно ощутил прилив мужества. Он сообразил, что, если ничего больше не предпримет для спасения Лемоса, ему придется менять профессию.

– Не забыл. Вы, товарищ Благоев, восстанием и командовали, то всякий знает.

— Ладно, — сказал он, снимая с вешалки плащ. — Я готов.

– Но ваш вождь и учитель – товарищ Ленин?

Он ожидал, что Дженис одобрит его поступок, но та лишь буркнула:

– Ну… не только он. Товарищ Троцкий тоже. Хорошо говорит, понятно, правильно. Все поделить. Всё по справедливости. Буржуев – выселить. Рабочих из сырых подвалов – в их квартиры. Все заводы, фабрики – народу. Деньги не нужны, только зло от них всё. Всё, что произвёл, – сдай государству трудового народа. От него всё получишь, что нужно. Пайки там, карточки… чтобы всё по-справедливости, – повторил он в конце.

— Будем надеяться, что вы раздумывали не слишком долго и мы не опоздаем.

– Что нужно… – устало повторил Благоев. – Вот, скажем, вы, Михаил, хотите сделать подарок любимому человеку. Цветы преподнести или что-то существеннее. Как, по-вашему, вы сможете получить это от государства трудового народа? Если всё – согласно пайкам?

– Пойду в цветочный магазин и возьму. – Жадов вновь покраснел, совершенно по-мальчишески.

Дорога к храму была вымощена громадными серыми плитами; на протяжении нескольких миль она тянулась вдоль берега, а потом поворачивала в глубь суши, в направлении долины Карбонейлс, где господствовал Гриауль. По слухам, место для храма выбирали с таким расчетом, чтобы он находился на воображаемой линии взгляда дракона. У храма дорога значительно расширялась, как будто ее строители предвидели, что путникам вовсе не захочется приближаться к мрачным стенам. Коррогли отнюдь не был исключением. Стоя перед воротами и разглядывая огромный замок в виде дракона, высокие черные стены, увитые виноградными лозами, на которых покачивались похожие на орхидеи пышные цветки оттенка сырого мяса и островерхие крыши, что маячили во мраке колдовскими подобиями гор, он чувствовал себя не представителем правосудия, а ничтожным, до смерти перепуганным насекомым. Даже светлая ночь не смягчала того отталкивающего впечатления, какое производил храм; плеск волн заставлял Коррогли ежеминутно вздрагивать от страха. Будь он один, он бежал бы без оглядки, но взгляд Дженис удерживал его от бегства, напоминая ему об отчаянии, что словно навеки застыло в глазах Лемоса. Он уверял себя, что ее храбрость проистекает из невежества, но никак не мог отделаться от чувства стыда.

– А в цветочном магазине они откуда появятся?

– Садовники вырастят! И государству сдадут! А оттуда – в магазин!

Дрожащей рукой он отпер замок, и ворота распахнулись с такой легкостью, что Коррогли показалось, будто храм — или дух, который им правит, давным-давно поджидал его. Следом за Дженис, которая шагала с зажатым в кулаке ножом, он двинулся по тропинке, что вилась среди кустов, усыпанных спелыми ягодами, и низкорослых разлапистых деревьев, черная листва которых слегка отливала зеленым и была столь плотной, что Коррогли различал впереди только крыши зданий. Ветер сюда не проникал, и было так тихо, что всякий шорох отдавался в ушах громом. Адвокату казалось, что он слышит стук своего сердца. Лунный свет ложился на листву, заставляя ее блестеть, и отбрасывал на плиты причудливые тени. Коррогли чувствовал, что задыхается, что легкие его не воспринимают здешний воздух; он знал, что это ощущение возникает из-за терзающего его страха, но был бессилен справиться с ним. Он старался смотреть только вперед на широкую спину Дженис и силился собраться с мыслями, но чем ближе они подходили к покоям Земейля, тем явственнее он ощущал, что за ним кто-то наблюдает — кто-то огромный и неизмеримо могущественный. Ему вспомнилось, как Кирин и Мириэль описывали Гриауля; мысль о том, что на него взирает дракон, повергла Коррогли в панику. Он сжал кулаки, стиснул зубы. Горло свело судорогой, тени между растениями словно обрели материальность, и он вообразил себе, что на них с Дженис вот-вот накинутся ужасные твари, отвратительные порождения тьмы.

– Как у вас, однако, всё просто… – Благоев, похоже, несколько оторопел.

Когда они очутились внутри здания, в коридоре, освещенном диковинным, выложенным замысловатыми узорами, похожими на жилы горных пород, фосфоресцирующим мхом, что покрывал стены из тикового дерева, страх Коррогли усилился. Он был уверен, что чувствует влияние Гриауля, ибо с каждым шагом образ дракона в его сознании становился все отчетливее. Над храмом как будто витала аура безвременья — точнее, невольно складывалось впечатление, что время как таковое менее значительно, нежели дракон, что оно подчинено Гриаулю и он способен им управлять. А эти стены с их узорами, — Коррогли казалось, что завитки мха изображают мысли Гриауля, что он оказался вдруг в теле дракона и бредет сейчас по какому-нибудь внутреннему ходу. Поразмыслив, он сообразил, что так оно в каком-то смысле и есть, поскольку храм уже неотделим от дракона, ибо существует бок о бок с ним многие десятилетия и сделался как бы аналогом его тела, то бишь местом, где воля Гриауля проявляется во всем своем величии. Кое-как справившись с приступом клаустрофобии, Коррогли закусил губу, чтобы подавить рвущийся из горла крик. Сущий бред, твердил он себе, бред да и только, нужно же уметь обуздывать воображение! Однако ему по-прежнему чудилось, что он погребен под тоннами холодной плоти.

– А чего тут сложного? – перешёл в атаку комиссар. – Справедливость – она всегда простая! Государство у нас теперь какое? Народное! Следовательно, и всё, что ему принадлежит, – есть народная собственность. А распоряжается этим партия, как передовой авангард рабочего класса, кто понимает что, куда, зачем и как!

– Н-да, недооценил я вас, – после паузы признался Благоев. – Убеждения – это хорошо, но… И вы-то, Михаил, как раз и будете жить по своим убеждениям, умрёте за них, если нужно. Цельный вы человек и хороший. Но вот по петербургским заводам. Как вы знаете, ввели мы рабочий контроль. И кое-где он начал работать. Скажем, на казённых заводах. Знаете, насколько там жалованье в среднем увеличили?

Дженис остановилась и указала на дверь, ведущую в личные покои Земейля. Вставляя ключ в замочную скважину, Коррогли испытал громадное облегчение: ему не терпелось поскорее уйти из коридора, и он надеялся, что в покоях жреца будет менее жутко. Однако комната, которая открылась его взгляду, залитая светом, исходившим от наполненных мхом шаров, лишь подстегнула воображение. За небольшой передней располагалась спальня, обставленная весьма своеобразно, стены были оклеены дорогими обоями багровых тонов. Комнату опоясывало резное изображение дракона: хвост, раздувшееся тело и лапы — все из бронзы, каждая чешуйка выполнена с величайшим тщанием. Из дальней стены футов на девять выдавалась голова с разинутой пастью, среди клыков которой стояла застеленная красным покрывалом и потому похожая на язык животного кровать. Из-под кровати торчали когти, глаза дракона были наполовину прикрыты веками, а над головой, подвешенная к потолку, висела полированная чешуйка Гриауля — футов четырех шириной и пяти высотой. Она была чуть наклонена с тем, чтобы, догадался Коррогли, любой, кто войдет в помещение, увидел в ней свое собственное темное отражение. Адвокат замер, убежденный, что Гриауль созерцает его. Он мог бы простоять так неизвестно сколько, если бы не Дженис, которая сказала:

– Ну, увеличили, – признался комиссар. – Где в два раза, а где и в три…

– А выработка, как вы думаете, во сколько раз возросла?

— Торопитесь! В таких местах лучше не задерживаться.

– Э-э-э…

Мебели в комнате было мало: бюро, не слишком внушительных размеров, сундук и два стула. Коррогли пошарил в бюро и в сундуке, но обнаружил лишь церемониальные одеяния и белье. Повернувшись к Дженис, он спросил:

– Не трудитесь, Михаил, и не мучайтесь. Выработка на казённых заводах упала в те же два, а то и три раза. А в иных местах и в четыре раза, и в пять. Рабочие митингуют, проклинают «буржуев», хотя сами ни на каких буржуев не работают, на заводах там – казной поставленная дирекция, инженеры, бухгалтера. Вот её-то этот рабочий контроль и терроризирует требованиями беспрерывного повышения расценок. В результате заводы останавливаются, выпуск продукции падает, смежники страдают.

— Что мне искать?

– Кто-кто? – подозрительно переспросила Ирина Ивановна.

— Наверное, бумаги, — ответила она. — Кирин упоминала, что Мардо ведет записи. Но точно я не знаю.

– Другие заводы, получающие продукцию с вышеупомянутого. Так что скажете, товарищ Михаил?

– Скажу… скажу… Скажу, что от денег всё зло! – нашёлся Жадов. – Если б все получали поровну, не было б этого вот «заработаю побольше, себе больше урву»!

Коррогли принялся ощупывать стены в поисках панели с каким-нибудь секретом, а Дженис встала на страже у двери. Где же Земейль мог хранить свои ценности? И тут его словно осенило. Ну конечно, где же еще! Он взглянул на кровать в пасти дракона. Мысль о том, что здесь когда-то лежала Мириэль, на мгновение остановила его, к тому же ему вовсе не улыбалось рыскать в темном углу за постелью, но выбора, похоже, у него не было. Он залез на кровать, собрался с духом, раскидал подушки и пополз в темноту. Протяженность алькова составляла около шести футов, его стены были гладкими и как будто каменными. Коррогли провел по ним ладонями, рассчитывая обнаружить трещину или выпуклость. Наконец его пальцы скользнули в углубление — нет, не одно, а целых пять. Он надавил на них, но ничего не произошло; тогда он постучал по камню, и звук получился таким, словно за стеной находилось пустое пространство.

– Вы уже и раньше говорили, про «всё зло от денег». То есть все будут трудиться за идею? И работящий, и лентяй? И получать одинаково? Лодырь и лоботряс окажется уравнен со старательным и усердным?

— Нашли? — спросила Дженис.

– Все будут трудиться!

— Тут что-то есть, но я не могу до него добраться.

– Все… Михаил, вы толковый комбат. Скажите, когда ваши бойцы на хозработах, дрова для казармы носят, все работают одинаково? Все, как один? Никто не отлынивает, не пытается в уголке отсидеться?

Недолго думая, Дженис скользнула в пасть и легла рядом с Коррогли; от нее исходил сладковатый, смутно знакомый аромат. Адвокат показал на углубления, и она принялась нажимать на них.

– Ну-у… случается, кое-кому, бывает, леща выпишем… но товарищи сами следят! Филонить не дают! И в жизни так же будет.

— Быть может, существует определенный порядок, — подсказал он. — Может, их нужно нажимать поочередно, в какой-то последовательности.

– То есть новая жизнь – это когда товарищи друг за другом следят и, чуть что, леща дают? – усмехнулся Благоев. – Этому ли учил товарищ Маркс, которому мы памятник недавно открывали?

— Чувствуете? — воскликнула Дженис. — Дрожь… Ну-ка, навалитесь вот здесь!

Комиссар смутился.

– Так народ… он, конечно, всей душой за революцию… так, пережитки определённые остались… многие вот на храмы ещё крестятся…

– Именно, Михаил. Пережитки. Люди неодинаковы. Кто-то сильнее, кто-то слабее. Кто-то три пуда легко поднимет, кто-то один едва осилит. А пайку всем одинаковую, что ли? Так тот, что три пуда поднимает, подумает, да скажет – чего это я спину ломаю? Буду себе один пуд носить, ту же норму получу. На казённых заводах, где отменили сдельную оплату, так и случилось. Норму делают, и это ещё в лучшем случае. Выработка упала.

– Сознательность повышать надо! – упирался комиссар.

– Легко сказать «надо». Сделать-то это как?

Коррогли уперся плечом в стену. Камень шелохнулся, подался внутрь, и адвокат полетел в распахнувшийся зев. Придя в себя от неожиданности, он сел и осмотрелся — круглая каморка, стены которой, с прожилками, как в мраморе, испускали багровое свечение. У дальней стены стояла на полу черная лакированная шкатулка. Коррогли потянулся к ней, но тут прожилки в камне начали извиваться и утолщаться прямо на глазах, превращаясь в ядовитых змей с раздутыми капюшонами, а на стене появился образ Мардо Земейля, облаченного в черную с серебром мантию. С его пальцев срывались ослепительные молнии. Коррогли закричал и заколотил по стене кулаком; обернувшись, он увидел, что змеи переплетаются друг с другом, а некоторые из них потихоньку движутся к нему. Земейль напевно произносил слова какого-то гортанного наречия, взгляд его был исполнен демонической силы, а молнии с пальцев жреца соединялись в огненные шары, которые сыпали искрами и носились по каморке во всех направлениях. Коррогли в исступлении замолотил по стене кулаками: он задыхался от страха и ждал, что его вот-вот либо ужалит змея, либо обожжет молния. Что-то укололо его в лодыжку. Он оглянулся: одна из кобр вонзила свои зубы в его плоть. Коррогли подтянул ногу, стряхнул змею, однако другая ужалила его в бедро, а следом за ней — и третья. Боль была почти невыносимой. Он ощущал, как яд разливается по телу. С полдюжины змей прильнуло к его ногам, из многочисленных ран хлестала кровь. Коррогли задрожал; его сердце, наполняясь отравой, увеличивалось в размерах, он воспринимал его теперь так, словно ему в грудь вложили нечто большое и колючее. Огненный шар прикоснулся к руке адвоката и будто прилип к ней. Голос Земейля казался ему гласом судьбы, столь же бессмысленным и раскатистым, как звук гонга. Стена внезапно отъехала, и Коррогли выполз из каморки, упал, встал на четвереньки и неуклюже прыгнул на кровать, где его подхватила Дженис.

– Ну… воспитывать… митинги там, лекции, политбеседы…

– Вот когда у вас, Михаил, в батальоне бойцы начнут наперегонки дрова таскать, соревнуясь, кто больше, я первый скажу, что да, удалось вам повысить сознательность. Посредством митингов и лекций. И сам к вам на политбеседы запишусь.

— Успокойтесь, — сказала она, — успокойтесь. Это всего лишь наваждение.

– Так я больше не на батальоне, – криво усмехнулся Жадов.

– Я вам предлагаю вернуться. И надеюсь убедить. – Благоев говорил негромко, но очень серьёзно. – Авантюризм Троцкого и компании погубит революцию. Он создаст странную систему, где все будут говорить одно, думать другое, а делать третье. Лев Давидович с Владимиром Ильичом через колено страну ломать хотят, а так нельзя. Вот если вы подумаете, Михаил, – вы же сами от повышенного пайка не отказались? Потому что вам «положено»? А рабочий у станка так может и не считать. Он, рабочий, восемь часов без устали ишачит, в поту, в пыли, в духоте зачастую; а комиссар Жадов пакеты получает с белорыбицей, с окороком, с добрым табачком. «А заслужил ли комиссар Жадов подобные привилегии?» – подумает рабочий. Согласится ли, что комиссару Жадову положено? Если всё должно быть всем поровну?

— Наваждение?! — Коррогли, сердце которого все еще бешено колотилось, обернулся. Каморка была пуста. Только сейчас он осознал, что боль утихла, а раны и кровь исчезли. Дженис подобрала шкатулку, поднесла к уху и встряхнула.

Комиссар замигал. Прикусил губу. Поднял руку со сжатым кулаком, словно собираясь что-то сказать, передумал, опустил.

— Там вроде что-то твердое. Не бумаги.

Благоев терпеливо ждал.

— Больше тут ничего нет, — буркнул Коррогли, забирая у женщины шкатулку. — Пошли отсюда!

– Если надо – я от пайка откажусь… – наконец выдавил Жадов.

Он слез с кровати и направился было к двери, но потом оглянулся на Дженис. Та не спеша последовала его примеру. Коррогли хотел поторопить ее, но его внимание привлекло некое движение над головой дракона. В полированной чешуйке он различил отражение — свое и еще чье-то. Из глубины чешуйки медленно проступала фигура мужчины, лежащего на спине и облаченного в мантию чародея. Сперва Коррогли решил, что видит Земейля, ибо мужчина, крючконосый и смуглый, сильно напоминал наружностью совратителя Мириэль. Однако затем он заметил, что человек в зеркале стар, стар до дряхлости, а в его глазницах сверкают нити зелено-голубых огоньков. Секунду спустя видение растаяло, но оно было настолько правдоподобным, что Коррогли попросту не смел отвести взгляд от чешуйки, уверенный, что наблюдал лишь часть сообщения. Дженис потянула его за рукав, и он вспомнил, где находится и что им угрожает. Вдвоем они вышли в коридор и зашагали на цыпочках к двери. На улице задувал ветер, раскачивая кустарники и ветки деревьев. После тишины, что царила в здании, вой ветра и рокот прибоя оглушили Коррогли, и он позволил Дженис, на которую, похоже, ничто не действовало, вести себя к воротам. Они проделали примерно половину пути, когда Дженис внезапно остановилась и наклонила голову.

– А сколько таких, как вы, откажутся по идейным соображениям? Сколько крестьян не повезут продукты на рынок, если ничего не смогут купить взамен, а только получить, что «положено»? И как понять, кому чего и сколько должно быть положено?

— Кто-то идет, — сказала она.

Комиссар долго молчал. Гость сидел, ссутулившись, машинально помешивая ложечкой остывающий чай, глядел в чашку, словно от этого зависело невесть что.

— Я ничего не слышу, — отозвался Коррогли. Но она потащила его обратно, туда, откуда они пришли, и он не стал сопротивляться.

– Мы подумаем, товарищ Благоев, – наконец проговорила Ирина Ивановна. – Мы обдумаем ваши слова. Просто скажите нам, что нужно сделать?

— У храма есть задние ворота, — проговорила она. — От них рукой подать до моря. Если мы разойдемся, двигайтесь вдоль берега на запад и прячьтесь в дюнах.

– Заседание ЦК по вопросу «военного коммунизма» несколько раз уже переносилось, – вполголоса ответил Благоев. – Но вот завтра оно наконец-то состоится. Группа Ленина – Троцкого, скорее всего, протолкнет свой проект. Последствия будут катастрофические. Вплоть до голода с миллионами жертв.

– Да с чего вы взяли, товарищ Благоев? – изумился комиссар. – Голод-то откуда?! Голод – это при царе было! Когда всё зерно у крестьян отнимали!

Коррогли поспешил за ней, крепко прижимая к груди драгоценную шкатулку. Достигнув поворота, он обернулся посмотреть, не видно ли врагов, и готов был поклясться, что различил темные фигуры в капюшонах. Чтобы достичь задних ворот, им потребовалось меньше минуты, еще несколько секунд ушло у Дженис на то, чтобы справиться с засовом, и вот под их ногами заскрипел песок, и они двинулись прочь от Эйлерз-Пойнта. Посеребренных лунным светом волн можно было не опасаться, поскольку продолжался отлив. Коррогли радовался тому, что храм остался позади; он был скорее сбит с толку, чем напуган, и подумал, что Дженис скорее всего послышалось, будто кто-то их преследует, и никаких фигур в плащах с капюшонами на самом деле не было. Он бежал легко и свободно, ощущая, как сила, которой каким-то образом лишил его храм, снова вливается в тело. Скоро он начал обгонять Дженис. Когда он остановился, чтобы подождать ее, она махнула рукой: дескать, не жди; разглядев выражение ее лица, Коррогли охотно подчинился. Взобравшись на склон холма, который с другой стороны полого спускался к морю, он услышал за спиной сдавленный крик и обернулся: Дженис застыла на краю утеса, ухватившись рукой за торчавшую из груди рукоять кинжала. Ветер сорвал с нее платок, растрепал волосы; она пошатнулась и упала с обрыва.

На лице Благоева мелькнуло что-то вроде гримасы раздражения.

– Крестьянин не повезёт продавать – или тем более отдавать хлеб просто так, если ничего за это не получит.

Все произошло так неожиданно, что Коррогли с трудом верил собственным глазам, однако мгновение спустя ветер донес до него чей-то крик, и он опрометью кинулся бежать по тропинке. Уже почти внизу он споткнулся и проделал остаток пути кувырком. У подножия холма Коррогли вспомнил, что советовала ему Дженис, стиснул обеими руками выроненную было шкатулку и устремился к дюнам, которые возвышались соляными глыбами над узкой полоской горчичного цвета песка. К тому времени, когда он добрался до них, сердце у него стучало так, будто норовило выпрыгнуть из груди. Немного передохнув, он осмотрелся, задержав взгляд на темных распадках между выбеленными луной холмами за спиной, и побежал дальше. Ноги у него заплетались, он спотыкался о корни деревьев, падал, вставал и снова падал, и наконец, утомленный до изнеможения, он забрался в какую-то лощину, зарылся в песок и набросал сверху палой листвы. Некоторое время слышался только вой ветра да неумолчный рокот прибоя. Луну мало-помалу заволакивали облака, края которых серебрились в ее свете. Коррогли мысленно молил их затянуть небо и укрыть землю темнотой. Минут через десять раздался крик, мгновение спустя ему ответил другой. Слов Коррогли не разобрал, но ему показалось, что возгласы выражают удивление и раздражение. Он закопался с головой в листву и пообещал Господу исправиться во всем, даже в мелочах, лишь бы пережить эту ночь.

– Как это «ничего»?! Он уже получил! Землю! Весной отсеется, сам уже себе хозяин!

– И потому согласится отдавать наступившей зимой хлеб бесплатно?

Постепенно крики утихли, но Коррогли не отваживался выбраться из своего убежища. Он лежал и глядел на облака: ветер ослабел, и теперь они не мчались по небосводу, а проплывали мимо луны этакими огромными голубыми галеонами, или континентами, или вообще чем угодно. Например, драконами, громадными тушами, вернее, одной колоссальной облачной тушей с одним-единственным серебряным зрачком; да, дракон разлегся на все небо, его чешуйки сверкают точно звезды, и он высматривает Эдама Коррогли, наблюдает за ним, следит за своей перепуганной жертвой. На глазах Коррогли небесный дракон взмыл в вышину, перевернулся в воздухе, распался на кусочки, которые образовали узор, поглотивший адвоката, заперевший его в себе, как беса в пентаграмме, и погрузивший в тяжелый сон.

Комиссар замялся.

– Мы объясним…

На рассвете пошел дождь, который, впрочем, быстро прекратился. Облака отступили к горизонту, где и клубились клочьями мыльной пены. Голова Коррогли раскалывалась, словно он пил всю ночь напролет; он чувствовал себя грязным как снаружи, так и изнутри. Оглядевшись, он увидел холмы, травянистую равнину, неспокойное море и чаек над волнами. Поудобнее устраиваясь на песке, чтобы собраться с силами перед возвращением в город, он вспомнил о шкатулке. Та оказалась не заперта. Должно быть, подумалось Коррогли, Земейль полагался на наваждения и считал, что они отпугнут излишне любопытных. Он осторожно приоткрыл шкатулку, опасаясь каких-либо колдовских штучек, но ничего не случилось. Внутри лежал переплетенный в кожу дневник. Коррогли перелистал его, порой бегло прочитывая ту или иную запись, и понял, что дело выиграно. Однако он не испытывал ни радости, ни удовлетворения — быть может, потому, что до сих пор не знал, верит ли он Лемосу, или потому, что ему следовало догадаться обо всем гораздо раньше: ведь Кирин дала ему ключ к разгадке, а он пренебрег ее подарком. Может статься, гибель Кирин и Дженис притупила его восприятие. Может… Он невесело засмеялся. Что толку ломать себе голову? Сейчас ему нужны ванна, сон и еда. Потом, вполне возможно, мир вернется в привычную колею. Однако, говоря откровенно, Коррогли в этом сомневался.

– А крестьянин возьмётся за топор или обрез. Нет, дорогой Михаил. Великий Карл Маркс был прав, заложив основы теории справедливого общества. Но продвигать это справедливое общество одним лишь насилием невозможно, ничего тут не выйдет. Можно выгнать бывших дворян убирать снег или грузить уголь, и они подчинятся. Но если вы попытаетесь так поступить с крестьянами – вы получите войну.

На следующее утро, несмотря на возражения обвинителя, Коррогли вызвал на свидетельское место Мириэль. На ней было скромное коричневое платье, под стать школьной учительнице, а волосы собраны в чопорный пучок, как у старой девы. Она выглядела так, будто изнемогала от скорби. Коррогли удивился тому, что девушка сменила цвет одежды: не означает ли это, подумалось ему, что она колеблется, что в ее сердце уже нет прежней ненависти к отцу? Впрочем, какая разница? Глядя на нее, он оставался безучастным, она казалась ему всего лишь давней знакомой, с которой он виделся много лет назад, да и то мельком. Он знал, что в состоянии преодолеть разделившую их пропасть, но не собирался прикладывать к тому ни малейших усилий, ибо так и не мог понять, что же чувствует к ней — любовь или ненависть. Она использовала его, соблазнила, увлекла и почти преуспела в гнусном намерении, почти добилась осуждения своего отца, который скорее всего невиновен. Мириэль сказала как-то, что из нее получилась бы неплохая актриса, и была права: как ловко она разыграла страсть, как легко обманула его и завлекла в свои сети! Однако она — лжесвидетельница, если не хуже, и он обязан вывести ее на чистую воду вне зависимости от того, чего это будет стоить.

Комиссар молчал, краснел, закусывал губу.

– Чего вы хотите от меня и моего батальона?

– Завтра ЦК примет очень, очень плохое решение. К сожалению, некоторые иллюзии невозможно развеять словами. Придётся подождать некоторое время, не слишком длительное, пока эффект этого решения не начнёт сказываться. После этого, если Ленин, Троцкий и их сторонники не одумаются, придётся принимать меры. В ЦК у нас нет большинства, на стороне ленинской группы также Свердлов, Дзержинский, Зиновьев с Каменевым, Коллонтай, Берзин, Смилга. Сталин, скорее всего, тоже, хотя он хитёр, выжидает, чтобы примкнуть к победителю. Ногин, Рыков, Милютин – на нашей стороне. Бухарин, как и Сталин, себе на уме. Вроде как против Чрезвычайки, а вроде и нет, скользкий, не поймёшь. Остальные колеблются.

— Доброе утро, мисс Лемос, — начал он.

– А кто ещё из… ваших? – Ирина Ивановна сделала особый упор на последнем слове.

Она окинула его удивленным взглядом, но ответила на приветствие.

– Мельников. Кашеваров. Никаноров. Я четвёртый. Даже с голосами Ногина, Рыкова и Милютина большинства не набрать, «болото» идёт за крикуном и демагогом Троцким.

— Хорошо ли вы спали? — справился Коррогли.

– Простите, как вы сказали? Мельников? Никаноров?

— О Господи! — воскликнул Мервейл. — А далее уважаемый защитник осведомится о том, что дама кушала на завтрак, или о том, что ей снилось?

– Ну да, полковник Мельников и Сергей Никаноров, наш испытанный товарищ, потомственный питерский рабочий…

Судья Ваймер мрачно посмотрел на Коррогли.

– А, – повела плечом Ирина Ивановна, явно теряя интерес. – Просто я о нём никогда не слышала. Мельников – с ним доводилось и слышать ещё в давние времена и… встречаться тоже довелось. О Кашеварове были упоминания в печати. А тут член ЦК – словно человек ниоткуда.

— Я всего лишь хочу, чтобы свидетельница чувствовала себя раскованно, пояснил адвокат. — Я забочусь о ней, поскольку с таким бременем, какое лежит на ее совести, жизнь отнюдь не кажется сладкой.

– Он у нас просто скромен и трудяга, – усмехнулся Благоев. – В общем, спустя примерно месяц, по расчётам нашей группы, в крупных городах начнётся нехватка всего – хлеба, мануфактуры, бакалеи и прочего. В этих условиях мы предпримем ещё одну попытку исправить положение в прямой и честной партийной дискуссии. Но если нет – нам потребуются решительные и хорошо вооружённые люди, всецело преданные идее спасения революции. Потребуется ваш батальон, Михаил. Как видите, я с вами совершенно откровенен. Не пытаюсь вас обмануть, не пытаюсь использовать вас втёмную. Если идти на риск – вы должны понимать, во имя чего. Вы, конечно, можете отказаться и отправиться на фронт. Препятствовать не буду.

— Мистер Коррогли! — предостерегающе заметил судья.

Наступившее молчание было долгим, тягучим и мучительным. Комиссар то краснел, то бледнел; лицом он не умел владеть совершенно.

Коррогли махнул рукой в знак того, что слышал, потом оперся ладонями о поручень, перегнулся через него к Мириэль и спросил:

— Что такое «великое дело»?

– Это же переворот, – выдавил он наконец.

— Свидетельница уже отвечала, — вмешался Мервейл, а Мириэль проговорила:

– Переворот. Во имя революции. Вы, например, знаете, что товарищи Ленин, Троцкий и особенно Дзержинский уже требовали безусловного закрытия не только «буржуазной» печати, но и газет левых эсеров, наших ближайших союзников? Желаете ознакомиться с протоколами ЦК? У меня они с собой. Как полагается, заверенные копии.

— Не знаю. Я рассказала вам все, что мне было известно.

– Не надо…

— Все, кроме правды, — заметил Коррогли. — У меня есть доказательства того, что вы не были с нами откровенны.

На комиссара Жадова было больно смотреть.

— Если у защитника имеются факты, — заявил Мервейл, — пускай он представит их и перестанет изводить свидетельницу.

– Революция делалась не для того, чтобы затыкать рты тем, кто сражался с нами плечом к плечу, – внушительно сказал Благоев. – Запреты и цензура – путь царских сатрапов, а не наш. Если всё запретить – то какая же это «свобода»? При царе можно было больше публиковать, чем сейчас, – если бы не Яша Апфельберг и его любовь к ресторану «Вена».

— Я представлю их, — сообщил Коррогли присяжным, — когда сочту нужным. Но мне необходимо знать, с какой целью их скрывали.

– Я… подумаю…

Судья Ваймер вздохнул.

– Подумайте, – Благоев поднялся. – А мне пора. И спасибо за чай. И… нет, я не думаю, что вы, товарищ Жадов, побежите на меня доносить. Вы честный и справедливый человек. Вы примете правильное решение.

— Продолжайте, — разрешил он.



— Итак, я снова спрашиваю вас, — обратился Коррогли к Мириэль, — что такое «великое дело»? Предупреждаю, что за всякую ложь, которую вы произнесете, вас ожидает наказание.

Михаил Жадов сидел и курил прямо на кухне, выпуская дым в открытую форточку, несмотря на мороз. Ирина Ивановна прихлёбывала чай, сжимая горячий стакан озябшими ладонями.

На лице Мириэль отразилось сомнение, однако она повторила:

– Не знаю, что делать, – выдохнул наконец Жадов. – Провалились бы они все с их политикой! Я за свободу шёл сражаться, а не перевороты устраивать!..

— Я рассказала все, что мне было известно.

– Тогда мы с тобой поедем на фронт, – спокойно сказала Ирина Ивановна. В такие моменты они с комиссаром переходили на «ты».

Коррогли обошел свидетельское место и встал лицом к присяжным.

– А если он прав, Благоев? Ведь не дурак же. И командир дельный. И начальник распорядительный… Вдруг и в самом деле введут этот «военный коммунизм» и голод начнётся?

— Что за ритуал совершался в ту ночь, когда был убит Земейль?

– Непременно начнётся, – ровным голосом произнесла Ирина Ивановна, словно объясняя урок своим кадетам. – Никто не будет просто так работать, Миша. Кроме тебя и ещё ничтожной доли столь же честных и идейных, преданных революции людей. Я же сама твоих бойцов воспитывала, так сказать. Не рвались они вперёд всех дрова таскать, ой, не рвались. Сам знаешь. Забыл, как я их гоняла?

— Не знаю.

– Вот потому-то сомнения меня и взяли, – признался комиссар. – Но… утро вечера мудренее, может, всё обойдётся ещё. Или не введут этот «коммунизм», или ошибается Благоев, не так всё страшно окажется…

— Был ли он частью «великого дела»?

Ирина Ивановна только улыбнулась печально.

— Нет… То есть я так не думаю.

– Иди спать, Миша. Вот тут, на диване.

— Для человека, которого Земейль избрал себе в наперсники, вы поразительно неосведомлены.

– Да, конечно, – комиссар встал. – Спокойной ночи… Ира.

— Мардо был очень скрытным.

Он стоял и смотрел, как Ирина Ивановна скрывается в спальне. Услыхал щелчок замка. Досадливо дёрнул щекой и принялся устраиваться на узком диване.

— Неужели? Он не говорил вам о своих родителях?



— Говорил.

— Значит, своего происхождения он не скрывал?

Следующий день прошёл, и ещё один. Жадов подолгу пропадал в расположении «своего» батальона, куда так и не назначили ни нового командира, ни, соответственно, его заместителя. В «Правде» появилась короткая заметка о прошедшем заседании ЦК РСДРП (б), где с речами выступили тов. Ленин, тов. Троцкий и тов. Благоев. В прениях приняли участие все остальные члены Центрального Комитета. Были приняты важные решения, о коих население и оповестят в самом ближайшем времени.

— Нет.

Никто, что называется, и бровью не повёл. Модный поэт Маяковский чуть не подрался с не менее модным поэтом Гумилёвым, неодобрительно отозвавшись о также модной поэтессе Ахматовой. Министры Временного собрания, которых только что перевели из Петропавловской крепости под домашний арест, начали знакомиться с материалами обвинения вместе со своими присяжными поверенными. Магазин Елисеева на углу Невского и Малой Садовой бойко торговал «всем необходимым к Рождеству». В городских парках насыпали большие снежные горки, залили катки. Звеня, ходили себе трамваи, и даже, несмотря ни на что, продолжалась работа по прокладке новой линии.

— А про дедов и бабок вы с ним не разговаривали?

— По-моему, он упоминал о них раз или два.

Минуло два дня, и всё та же «Правда», а с ней и «Известия» напечатали постановления Совета Народных Комиссаров о запрете частной торговли хлебом, сахаром, маслом и другими продуктами, о введении «категорийных пайков»: высшая, первая категория – для рабочих на самых тяжёлых работах, вторая – для них же, но с работами более лёгкими, третья – для служащих и четвёртая, последняя, – для «иждивенцев». По первой категории продуктов выдавалось в четыре раза больше, чем по последней.

Был назначен «переходный период», однако магазины и лавки опустели много раньше – население дружно кинулось скупать всё подряд, пока деньги ещё имели хождение; торговцы, однако, столь же дружно товар стали прятать. Финки-молочницы демонстративно опорожняли бидоны прямо на мостовые; был отдан приказ таковых задерживать, после чего молочницы немедля исчезли, как испарились.

— А о других родственниках?

Продукты теперь свозились на центральные склады, возле которых пришлось поставить многочисленную и хорошо вооружённую, вплоть до пулемётов, охрану.

— Не помню.

В оную-то охрану и выдвинули батальон комиссара Жадова, коему было поручено «временно исполнять обязанности командира». Сам Жадов уже носил форму начдива, с двумя ромбами на петлицах, и по-прежнему числился «начальником формирующейся 15-й стрелковой дивизии», однако о ней так ничего никто и не ведал.

— А не рассказывал ли он вам о своем далеком предке, который тоже занимался оккультными науками?

Ирине Ивановне достались форменные полушубок, френч (пуговицы срочно перешили на «женскую» сторону) и три квадрата, что соответствовали командиру батальона.

— Нет. — Мириэль плотно сжала губы.

Обозы к центральным складам подходили тоже только с охраной. Ломовики, мрачные и неразговорчивые, кое-как, нехотя подгоняли подводы; грузчики, столь же угрюмые, нехотя их разгружали.

— Откуда такая уверенность, если секунду тому назад вы не помнили, заходил ли у вас с ним разговор о других его родственниках?

– Эй, товарищи! – попытался на второй день обратиться к ним Жадов. – Чего такая грусть-тоска? Чего невеселы?

— Я бы запомнила что-либо подобное.

Ответом стало неразборчивое бурчание и хмурые взгляды исподлобья.

— Охотно верю. — Коррогли вернулся к своему столу. — Говорит ли вам что-нибудь имя Архиох?

– Михаил, оставьте их, – тихонько посоветовала Ирина Ивановна. Рука её лежала на расстёгнутой кобуре «люгера». Маленький «браунинг» прятался за пазухой.

Мириэль замерла, ее глаза слегка расширились.

Однако Жадов лишь досадливо тряхнул головой и решительно двинулся к грузчикам. Ирина Ивановна – следом. Пальцы уже обхватили рукоять пистолета.

— Мне повторить вопрос?

– Так что случилось, товарищи? – громко повторил Жадов. – Чем недовольны? Теперь всё по справедливости будет. Буржуи, какие остались, в три горла жрать не будут.

Грузчики покидали мешки, сгрудились, лица злые.

— Нет, не надо. Просто я задумалась.

– Ты, комиссар, говори, да не заговаривайся, – бросил один, могучего сложения, с бородой до самых глаз. – Мы тут вкалываем, муку грузим, а сами хлеба не видим.

– Это как «не видите»?! – возмутился Жадов. – У вас первая категория! Пролетариат, тяжёлые и особо тяжёлые работы!

— Надеюсь, вы ответите?

– А так, – зло сплюнул бородатый. – Мы тут работаем, а свою «первую категорию» как получить? В лавках? А там ничего нет. Очереди сплошные, кто первым встал, тот и с хлебом. А кто, как мы, на работе – тем хрен с солью, да и той теперь не достать. Бабы наши пошли стоять – а там мужиков каких-то куча, да в драку все. Без хлеба и остались, а ты тут нам про «категории» рассказываешь.

– Временные неурядицы, – уверенно сказал комиссар. – Всё наладится.

— Да, я слышала…

– Пусть пайки прямо тут нам и выдают! – заявил бородатый грузчик. Здесь он был, похоже, за старшего. – Сюда привозят и выдают! Чтобы бабам нашим по очередям не маяться!

— И кто такой этот Архиох?

– Разумно, – согласился Жадов. – Сообщу, куда следует.

— По-моему, волшебник.

– Во-во, – осклабился бородатый. – Сообщи. А ещё сообщи, что ежели я за смену вдвое больше хлюпика какого перетаскаю, так мне и паёк вдвое больший положен. Нет?

— И достаточно знаменитый, не правда ли? Он жил несколько тысячелетий тому назад. Я не ошибаюсь?

Комиссар замялся.

— Кажется, нет. — Мириэль, похоже, напряженно над чем-то размышляла. Да, теперь я вспомнила. Мардо считал его своим духовным отцом. Кровными родственниками они не были… по крайней мере я не уверена…

– Понимаешь, товарищ, – как звать-то тебя?

– Иваном величают, – бородач выпрямился, расправил богатырские плечи, скрестил руки на широченной груди. – Иваном, по батюшке – Тимофеевичем.

– Так вот, товарищ Иван Тимофеевич. Ты вон какой большой да сильный, небось и три пуда легко поднимешь?

— Больше вы о нем ничего не знаете?

– Ха! Ха-ха-ха! – загоготал Иван. – Три пуда, насмешил, комиссар! Сразу видно, отродясь не таскал ты ничего тяжелее кобуры своей. Да я и четыре, и пять подниму, коль надо! Верно, братва?

Братва ответила согласным гулом.

— Нет.

– Так вот, ты сможешь, – терпеливо продолжал Жадов. – А парнишка молодой, мясом не обросший, что на голову тебя ниже – никогда не поднимет. Как бы ни старался.

— Странно, — проговорил Коррогли, теребя свою папку. — Давайте вернемся к ритуалу в ту ночь, когда был убит Земейль. Он имел какое-то отношение к Архиоху?

– Ну, коль не поднимет, так ему и не положено. Вот сколько пудов перетаскает, сколько мешков уложит, такая пайка и быть должна.

— Возможно.

Комиссар досадливо поморщился.

— Но точно вы сказать не можете?

– Почему же не положено? Есть все хотят.

— Нет.

– Вот и пусть ест. На сколько наработает, на столько пусть и ест.

— Из показаний вашего отца следует, что Земейль обращался к своему отцу со словами: «Скоро ты освободишься!» Не имел ли он в виду своего духовного отца?

– Нет, товарищи, несправедливо это. Что вам, трудящимся, у которых работа тяжкая, положено больше, чем буржуям каким, – это ведь справедливо?

— Разумеется. — Мириэль села прямо, лицо ее приобрело выражение полной сосредоточенности, будто она желала всячески помочь суду. — Скорее всего он пытался связаться с Архиохом. Мардо верил в мир духов и часто проводил спиритические сеансы.

– Справедливо, – кивнул Иван. – И промеж нас тоже должно быть по справедливости. Только я вот что тебе скажу, комиссар, – в другой смене тут бывший дворянин выходит, офицер бывший. Может, и буржуй даже. Так он хоть и впрямь на полголовы меня ниже, а пудов таскает не меньше. Лясы не точит, цигарки не смолит. Работает. Что вьюн – гнётся только, а не ломается. И я тебе скажу, комиссар, – вот с ним если мне поровну достанется – это справедливо и будет. Потому что офицер тот бывший – работает. А у нас тут такие тоже есть, что норовят отсидеться-отлежаться, пока артель норму сполняет. Ну, мы их тоже учим. Вожжами пониже спины. Так что не втирай мне, комиссар, за справедливость. Справедливо – это когда мне за смену десять рублев, потому как я сто мешков перетаскал, а другому – рупь всего, потому что он едва десять передвинул. Вот и весь сказ. Раньше в лавку пришёл – всего в изобилии, только деньгу плати. А теперь? Очереди, а в самих лавках – пусто. Ладно, комиссар, хорош базарить тут. Тебе-то пайку всегда выдадут, а нам – коль норму выполним. Бывай здоров, комиссар.

— Если я правильно вас понял, тот ритуал тоже был в известной степени спиритическим сеансом?



— Вполне вероятно.

– Как же так? – недоумевал Жадов, когда они с Ириной Ивановной возвращались на батальонном грузовике в центр города. – Почему же так выходит?

— И вы вызывали дух Архиоха?

Комиссар завозил товарища Шульц домой, на Шпалерную, после чего сам возвращался в казармы, к своим людям. Всем даже начало казаться, что оно так и будет идти, что всё вернулось на круги своя; тем более что Южный фронт пока оставался недвижим, ни та ни другая сторона не предпринимали решительных действий.

— Наверно.

На стол товарищу Благоеву ложились донесения о появлении в царской ставке всё новых и новых лиц из числа известных; пробралось сколько-то членов императорской фамилии: великий князь Константин Константинович[23], князь императорской крови Олег Константинович[24], ещё несколько молодых князей. Остальных успели по-тихому посадить под домашний арест, несмотря на требования Ленина и его группы «самым решительным образом расправиться с так называемыми “великими князьями” и их кликой».

— Вы уверены, мисс Лемос, что больше ничего не знаете об Архиохе? Например, не связывает ли его что-нибудь с Гриаулем?

Но пока что это предложение не прошло, причём, как ни странно, Благоева с его группой поддержали Сталин, Бухарин, Рыков и ещё несколько человек.

— Я… Может быть.

«На великих князей много чего в Европе выменять можно будет» – таков был общий глас.

— Может быть, — повторил Коррогли, — может быть. Я полагаю, что связывает, да еще как. Разве не чародей по имени Архиох, человек, с которым Земейль состоял в духовном, если не фактическом родстве, разве не он сражался когда-то давным-давно с драконом Гриаулем?

– Потому так и выходит, Миша, что природу людскую враз не переделаешь, – рассудительно заметила Ирина Ивановна. – Уж в этом можете мне поверить.

В зале послышался шепот. Ваймер ударом гонга призвал всех к молчанию.

– С детей начинать надо, – убеждённо сказал комиссар. – Их по-новому учить. Тогда толк и в самом деле будет.

— Итак? — спросил Коррогли.

– Будет. Только детей-то надо учить так, чтобы не вышло, что в жизни одно, а на словах другое. Надо признать, когда я в корпусе преподавала, слово с делом не расходились.

— Да, — ответила Мириэль. — Я совсем забыла.

– Это как же?

— Ну конечно, — заметил Коррогли, — ваша память снова вас подвела. — Он улыбнулся присяжным. — Если верить легенде, чародея и дракона постигла одинаковая судьба. Вы об этом слышали?

– Да вот так. Есть государь – хозяин земли русской. Все так и говорят. Строй – самодержавный. Никакого обмана. Земля у тех, у кого она есть по факту. Её можно купить, продать, обменять. Заводы и фабрики – у тех, за чьи деньги они построены. Как и любая избёнка. Всё хозяина имеет. На небе Бог, на земле царь. Как есть, так и говорят.

— Да.

– А у нас что же, по-другому? – удивился Жадов.

— А Мардо?

– Конечно. У нас как? «Вся власть трудовому народу» и «диктатура пролетариата». А какая же это «власть народа», если приказы у нас отдаёт Центральный Комитет, делегатами съезда, а отнюдь не народом избранный?

— Думаю, что да.

Жадов смутился.

— Значит, Мардо мог считать, что его предок жив?

– Так ведь делегаты – они не народ, что ли?

— Да.

– Они часть народа, Миша, – терпеливо, словно непонятливому ученику, принялась растолковывать Ирина Ивановна. – Часть, но не народ. «Народ» – это вообще такая категория… неопределенная. Вот царская семья – это народ?

— Поговорим о деле, не о «великом», а о нашем деле. Верно ли, что вы участвовали в оргиях, которые Земейль устраивал в том самом помещении, где был впоследствии убит?

– Нет, конечно! – аж вскипел комиссар. – Кровопийцы они, трутни и паразиты!

— Да… — На виске у Мириэль набухла жилка.

– Хорошо. Трутни и паразиты. А священники?

— И вы отдавались Земейлю?

– Тоже! Обманывают трудовой народ!

— Да!

– Даже сельские батюшки, что лишнего подрясника зачастую не имеют да деревенскую детвору грамоте учат?

— А другим?

– И они тоже! – сердито буркнул Жадов.

— Ваша честь, — вмешался Мервейл, — я не вижу смысла в вопросах защитника.

– Ладно, и их исключим. Офицеры старой армии? Народ или нет?

— Я тоже, — сказал Ваймер.

– Только те народ, что на нашей стороне! – выпалил комиссар. – А остальные враги народа!

— Смысл есть, — уверил их Коррогли, — и скоро он станет ясен.

Ирина Ивановна осеклась. Губы её плотно сжались.

— Хорошо, — согласился Ваймер, — но будьте немногословны. Свидетельница, отвечайте.

– А что же делать с теми, кто «не на нашей», Михаил? В расход их пустить, чтобы нам жить не мешали? Ради «всеобщего счастья» полстраны к стенке поставить? Россию кровью залить, да так, как никакому царю нипочём бы не удалось, даже злодействуй он с утра до вечера и с вечера до утра?

— А каким был вопрос? — справилась Мириэль.

– Н-ну… зачем уж «к стенке» сразу… на работы нарядить… чтоб трудились… на общее благо…

— Отдавались ли вы, кроме Земейля, другим людям, которые участвовали в ритуальных оргиях?

– На общее благо трудиться – это хорошо. Но вот ты же сам, Миша, видел и говорил – чего, мол, стариков-генералов дрова таскать выгнали? Много с них толку на тех дровах?

– Верно, – признал Жадов. – Говорил. Стариков-то и в самом деле нет смысла на дровах мучить… Только если кто из них совершил преступления против трудового народа…

— Да.

– Какие именно преступления, Миша? – тихо спросила Ирина Ивановна. – Преступления – они всегда конкретны. Есть преступление, есть жертва. Суд разбирается, справедливо, беспристрастно. Никто не считается виноватым, пока не признан таковым присяжными. Обвиняемый имеет право на защиту…

Жадов хмурился, кусал губу.

— Почему? Что привлекало вас в подобном распутстве?

– А товарищ Троцкий говорит – ответственность должна быть классовая…

— Возражаю!

– Верно. То есть если какой-то дворянин был мерзавцем и служанку свою изнасиловал – нужно за это всех дворян без исключения судить?

— Я поставлю вопрос иначе. — Коррогли подался вперед. — Эти оргии не преследовали никакой цели?

– Да кто ж их судит-то?

— По-моему, что-то такое было.