Михаил Веллер

Легенды Невского проспекта

Первая и славнейшая из улиц Российской империи, улица-символ, знак столичной касты, чье столичье — не в дутом декрете, но в глубинном и упрямом причастии духу и славе истории, — Невский проспект, царева першпектива, игольный луч в сердце государевом, и прочие всякие красивые и высокие слова, — Невский проспект, сам по себе уже родина, государство и судьба, куда выходят в семнадцать приобщиться чего-то такого, что может быть только здесь, навести продуманный лоск на щенячью угловатость, как денди лондонский одет и наконец увидел свет, где проницательность швейцаров и проституток разом отбила бы у Рентгена мысль о своих кустарных и малодостоверных лучах, и синие гусары в топот копыт по торцам, и Зимний окружен броневиками Шкловского, эта сторона улицы при артобстреле наиболее опасна, и Фека королевствовал из одноименного кабака, пока не трахнул в зазнайстве дипломатову родственницу, за что и был шлепнут, Невский, чьи бессрочные полпреды прошвыриваются по нему в ностальгических снах своих от Парижа до Кейптауна и Каракаса, усвоить моду и манеру, познакомиться, светский андеграунд, кино — театр — магазин — новости — связи — товар — деньги — товар — лица и прочие части тела, кофе и колесико, джины и игла, — — короче, Невский, естественно, имеет собственный язык, собственный закон, собственную историю (что отнюдь не есть вовсе то, что общедоступная история Санкт-Петербурга и Ленинграда), собственных подданных и собственный фольклор, как и подобает, разумеется, всякой мало-мальски приличной стране.

Фольклор сей, как и всякий, хранится старожилами и шлифуется остроумцами, метит в канон и осыпается в Лету. Как и всякий, случается он затейлив, циничен, сентиментален и смешон.

Когда-то я тоже жил на Невском и был с него родом.

Саги о героях

Легенда о родоначальнике фарцовки Фиме Бляйшице

1. Интеллигентик

В одна тысяча девятьсот пятьдесят третьем годе, как известно, Вождь народов и племен решил устроить евреям поголовно землю обетованную на Дальнем Востоке, и сорока лет ему для этой акции уж никак не требовалось. И составлялись уже по домоуправлениям списки, и ушлые начальницы паспортных столов уже намечали нужным людям будущие освободиться квартиры, и сердобольные соседи в коммуналках делили втихаря еврейскую мебелишку, которую те с собой уволочь не смогут, и громыхал по городу Питеру трамвай с самодельным по красному боку лозунгом «Русский, бери хворостину, гони жида в Палестину». И евреям, естественно, все это весьма действовало на нервы и заставляло лишний раз задуматься о превратностях судьбы, скоротечности земного бытия и смысле жизни.

В двадцать два года людям вообще свойственно задумываться о смысле жизни. Студент Кораблестроительного института, Ефим Бляйшиц писал диплом и отстраненно, как не о себе, соображал, удастся ли ему вообще закончить институт — может быть, заочно? — и как насчет работы кораблестроителя в Приморье. Амур, Тихий океан… да ничего, жить можно. Жил он, кстати, на Восьмой линии Васильевского острова, в комнатушке со старенькой мамой. Мама, как и полагается маме, в силу возраста, опыта и материнской любви, смотрела на развертывающуюся перспективу более мрачно и безнадежно, чем сын, и плакала в его отсутствие. Друг же друга они убеждали, что все к лучшему, жить и вправду лучше среди своего народа, и в Биробиджане, слава Богу, никто их уже не сможет обижать по пятому пункту; а может, все и обойдется.

Пребывать в этом обреченно-подвешенном состоянии было неуютно, особенно если ты маленький, черненький, очкастенький и картавишь: и паспорт не нужно показывать, чтоб нарваться по морде. Фима нарвался тоже раз вечером в метро, несколько крепких подвыпивших ребятишек споро накидали ему по ушам, выдав характеристики проклятому еврейскому племени, и, обгаженный с ног до головы и насквозь, на темном тротуаре подле урны он подобрал окурок подлиннее и, не решаясь ни у кого попросить прикурить, выглотал колючий дым ночью в сортире; кривая карусель в голове несла проклятия и клятвы. Мама проснулась беззвучно, почувствовала запах табака и ничего не сказала.

Будучи человеком действия, назавтра Фима совершил два поступка: купил пачку папирос «Север», бывший «Норд», и пошел записываться в институтскую секцию бокса.

— Куришь? — спросил тренер, перемалывая звуки стальными зубами.

Шеридан Ричард Бринсли

— Нет, — ответил Фима. — Случайность.

— Сколько лет?

Критик, или Репетиция одной трагедии

— Двадцать два.

— Стар, — с неким издевательским сочувствием отказал тренер, хотя для прихода в бокс Фима и верно был безусловно стар.

— Хоть немного, — с интеллигентской нетвердостью попросил Фима.

— Мест все равно нет, — сказал тренер и брезгливо усмехнулся глазами в безбровых шрамоватых складках. — Но попробовать… Саша! поди сюда. Покажи новичку бокс. Понял? Только смотри, не очень, — сказал им вслед не то, что слышалось в голосе.

— Раздевайся, — сказал Саша и кинул Фиме перчатки.

Стыдясь мятых трусов и бело-голубой своей щуплости, Фима пролез за ним под канат на ринг, где вальсировал десяток институтских боксеров, и был избит с ошеломляющей скоростью и деревянной, неживой жесткой силой, от заключительного удара в печень весь воздух из него вышел с тонким свистом.

— Вставай, вставай, — приказал спокойно тренер, — иди умойся.

— Удар совсем не держит, — якобы оправдываясь, пояснил Саша.

— Иди работай дальше, — сказал ему тренер. И Фиме, растирающему до локтя кровь из носу: — Сам видишь, не твое. — Неприязненно: — Покалечат, потом отвечай за тебя.

Очки сидели на лице как-то странно, на улице он старался прятать в сторону лицо, дома в зеркало увидел, что его тонкий ястребиный носик налился сизой мякотью и прилег к щеке.

— На тренировке был, — пояснил он матери, и больше расспросов не возникало.

Нос так и остался кривоватым, что довершило Фимин иудейский облик до полукарикатурного, «мечта антисемита».

Ричард Бринсли Шеридан

В портфеле же он стал носить с тех пор молоток, поклявшись при надобности пустить его в ход; что, к счастью, не потребовалось.

Тем временем соседки на кухне травили мать тихо и въедливо, как мышь; об этом сын с матерью тоже, по молчаливому и обоим ясному уговору, не разговаривали.

Критик или репетиция одной трагедии

Это неверно, когда думают, что евреям так уж всю историю и не везет. Потому что смерть Сталина в марте 53 была замечательным везением, вопрос о переселении отпал, врачи-убийцы как бы вместе со всей нацией были реабилитированы, и по утрам соседи на кухне стали здороваться и даже обращаться со всяким мелким коммунальным сотрудничеством. И Фима благополучно получил диплом и был распределен на завод с окладом восемьсот рублей.

Но так и оставался, разумеется, маленьким затурканным евреем.

Комедия в трех действиях

Перевод М. Богословской и С. Боброва

2. Открытие

Сначала появились стиляги. Сначала — в очень небольшом количестве.

Госпоже Грэвиль

Пиджаки они носили короткие, а брюки — легендарно узкие. Рубашки пестрые, а туфли — на толстой подошве. И стриглись под французскую польку, оставляя спереди кок; а лучших мужских парикмахерских было две: одна — в «Астории», а другая — на Желябова, рядом с Невским.

В милиции им норовили — обычно не сами милиционеры, а патриотичные народные дружинники — брюки распарывать, а коки состригать, о чем составлять акт и направлять его в деканат или на работу. Пресса рассматривала одевающихся так молодых людей как агентов ползучего империализма:



Иностранцы? Иностранки?
Нет! От пяток до бровей —
это местные поганки,
доморощенный Бродвей!



Сударыня, испрашивая у вас согласия принять от меня посвящение этих страниц, которые, безусловно, нуждаются в благожелательной поддержке и дружеской снисходительности, ибо они отваживаются на критику, я не посмел признаться вам, что мною при этом руководило нечто иное, а не только личная дружба и глубокое уважение. Если бы я попытался выразить надежду, что дарованное мне согласие защитит от нападок недостатки моей пьесы, вы, при вашей скромности, не позволяющей вам признать за собой славу тонкого критика и высокого поэтического таланта, едва ли разрешили бы мне прибегнуть к вашему имени. Я не позволю себе быть столь неблагодарным, чтобы пытаться теперь изменить ваше отношение к сему предмету. Не буду доказывать вам, что плачевное состояние поэзии в наше время настоятельно нуждается в действенной помощи, какую могут оказать ей поэтический вкус и достойный подражания пример. Не буду доказывать также, что чрезмерная щепетильность, заставляющая скрывать прекрасные плоды тонкой критической мысли и фантазии, - это плохая благодарность за отпущенные вам таланты. Продолжайте обманывать себя мыслью, что вас знают и любят только в кругу друзей, где отдают должное вашим неоценимым достоинствам и живой, остроумной беседе. Немало из того, что было написано вами, пользуется уже достаточно широкой известностью, чтобы принести пользу мне и моему делу. И, быть может, среди людей, хорошо осведомленных в изящной литературе, вы будете единственным человеком, который, читая это посвящение, не заметит, что я, опубликовав его с вашего согласия, имел в виду более корыстную цель, чем просто заявить во всеуслышание о глубочайшем уважении и преданности, с коими имею честь неизменно пребывать вашим верным и покорным слугой.

Затем прошел исторический XX Съезд Партии, была объявлена оттепель и чуть ли не свобода, и страху в жизни стало куда поменьше, а надежд и оптимизма куда побольше.

Р. Б. Шеридан

А еще через год состоялся впервые в Союзе Международный фестиваль молодежи и студентов, наперли толпы молодых со всего мира, и после этого (мы отслеживаем сейчас только одно из следствий, которое и вплетено нитью в нашу историю) стиляг стало хоть пруд пруди: представители прогрессивной молодежи западных, южных и восточных стран покидали гостеприимную Советскую Россию в туфлях на босу ногу, запахивая пиджачки на голых, без рубашек, грудях: гардероб оставался на память о дружбе и взаимопонимании их московским и ленинградским приятелям.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Стукачей участвовало в празднестве уж не меньше, чем иностранцев, и дружили только самые безоглядные и храбрые, — кроме специально выделенных для дружбы, разумеется, и проинструктированных, как именно надо дружить.

Сэр Фретфул Плагиари.

Фиму с его рожей никто дружить не уполномачивал; он и не дружил — опасался: дурак, что ли. Но глядя, как переходят на тела земляков шикарные и тонные шмотки, все крутил он и обдумывал одну нехитрую мыслишку.

Пуф.

Он эту мыслишку не один, уж надо полагать, обдумывал, но именно он, похоже, подошел к ней первый со всей еврейской глубиной и основательностью. Потому что на второй день фестиваля сообщил маме, что ему надо поговорить с хорошим старым адвокатом, какой, вроде, был среди ее знакомых.

Дэнгл.

— Что случилось? — испугалась мама.

Снир.

— Ничего не случилось, — твердо заверил Фима.

— Так зачем тебе адвокат? — побледнела мама.

Синьор Пастиччо Риторнелло.

— Чтоб и впредь никогда ничего не случилось, — твердо заверил сын.

Переводчик.

Адвокат, разумеется, тоже был еврей, и принимал Фиму в такой же комнатушке коммуналки. Фима развязал испеченный мамой пирог, размял папиросу и посмотрел на адвоката.

Суфлер.

— Розочка, сходи в булочную, — попросил адвокат жену.

Мистер Гопкинс.

— Так какие же у вас неприятности? — спросил он. — Слушаю.

— Слушайте внимательно, — сказал Фима, — и если можно, тут же забывайте. Никаких неприятностей нет и быть никогда не должно. Может ли иностранец подарить мне галстук?

Миссис Дэнгл.

— За красивые глаза? — поинтересовался адвокат.

— В знак дружбы, — серьезно сказал Фима.

Синьорины Пастиччо Риторнелло.

— У вас есть друг-иностранец? Кто? Где вы его взяли — на улице?

— На улице, — сказал Фима.

— И каким образом?

Театральные служители, музыканты, слуги.

— Он спросил, как пройти к памятнику Ленину у Финляндского вокзала.

— И что же?

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА В ТРАГЕДИИ

— Я его проводил к святыне нашего города и рассказал о приезде Ленина в апреле 17 года.

Адвокат укусил пирог, с удовольствием пожевал, запил чаем и посмотрел на Фиму.

Лорд Барли.

— Он снял галстук прямо с шеи? — спросил он.

— Я долго отказывался, но он обиделся, а я не хочу, чтобы иностранцы обижались на ленинградцев, — ответил Фима.

Комендант крепости Тильбери.

Адвокат кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Иностранец может подарить вам галстук.

Герцог Лестерский.

— Я так и думал, — сказал Фима. — А рубашку он тоже может мне подарить?

— Он тоже снял ее с себя под памятником Ленину?

Сэр Уолтер Рэли.

— Нет. Он попросил проводить его обратно до гостиницы.

— Он боялся заблудиться?

Сэр Кристофер Хэттон.

— Совершенно верно.

Адвокат подумал.

Начальник конницы.

— А на каком языке вы говорили? — торжествующе выкрикнул он.

— На английском, — слегка удивился Фима.

Дон Фероло Ускирандос.

— А откуда это вы знаете английский?!

Драбант.

Судья.

— Как откуда? — еще больше удивился Фима. — Я учил его восемь лет: шесть в школе и два в институте. Я советский инженер с высшим образованием. Советское образование — лучшее в мире! Я был отличником.

Сын.

— Да, — согласился адвокат, — это правда… Советское образование — лучшее в мире.

— Еще он подарил мне пиджак и туфли, — добавил Фима.

Констебль.

— За что?! — поразился адвокат.

— А я подарил ему свой пиджак и свои туфли.

Темза.

— Зачем?!

— Ему нравятся наши товары.

Тильберина.

— Так почему он не купил?!

— У него кончились деньги.

Наперсница.

— Почему кончились?

Жена судьи.

— Он был накануне в ресторане.

— В каком? — быстро воткнулся вопрос.

Первая племянница.

— На «Крыше» в «Европейской», — так же быстро последовал ответ.

— А больше денег у него не было?

Вторая племянница.

— Я должен был попросить его показать мне бумажник? или счет в банке?

Адвокат доел кусок и облизал пальцы.

Рыцари, стража, констебли, часовые, слуги, хор, реки, свита и другие.

— Хорошо, молодой человек, — одобрительно признал он. — Он может подарить вам галстук, рубашку, пиджак и туфли.

— Носки и плащ, — добавил Фима. — Он сказал, что жена купила ему носки не того размера, а плащ дал мне надеть, потому что пошел дождь; дома я выгладил его и хотел вернуть, но он уже уехал.

Место действия - Лондон. Первое действие происходит в доме Дэнгла, остальные

— Что еще? — спросил адвокат.

— Две пары чулок и французское белье для моей мамы.

в театре Дрюри-Лейн.

— Зайдите в субботу, — сказал адвокат. — Я должен изучить этот вопрос так, чтоб не было сомнений.

— Да, — согласился Фима, — сомнений быть не должно. Но не в субботу, а завтра. Время дорого.

ПРОЛОГ

— Молодой человек, — сказал адвокат.

написан достопочтенным Ричардом Фитцпатриком

— Дружба дружбой, а служба службой, — сказал тогда Фима. — Вы даете мне эту консультацию и получаете гонорар по высшей ставке. Ставку назовете сами.

О музы, повелительницы сцены!

Адвокат сдвинул очки на лоб. Фима вынул из кошелька полученную вчера зарплату и положил на стол. На ближайшие две недели они с мамой оставались с сорока копейками.

Богини Талия и Мельпомена!

— Хорошо, — сказал адвокат. — Завтра в шесть.

Как и земных властителей подчас,

— Подарки являются моей собственностью?

— Безусловно.

Дурной совет сбивал с пути и вас.

— Я могу их выкинуть?

— В первую же урну.

Когда порок шутил неосторожно,

— Могу подарить?

— Первому встречному.

А Вильерс Драйдена бранил безбожно,

— Могу продать?

Трагедия в угоду простакам

— Ага… Вероятно.

— Что значит — вероятно? Это мои вещи или нет?

Такой повсюду завела бедлам,

— Вас интересуют статьи о спекуляции?

— А где вы тут видите спекуляцию?

Что в ужасе от рева Мельпомены

Адвокат закурил Фимину папиросу и улыбнулся вошедшей с сеткой жене.

— Идишекопф, — ласково сказал он, кивая на Фиму. — Мать этого мальчика не умрет от нищеты.

Естественность совсем сошла со сцены.



Вот так в городе Ленинграде летом пятьдесят седьмого года в голове молодого и нормально задавленного жизнью восьмисотрублевого инженера и вполне типичного еврея Фимы Бляйшица родилась гениальная идея фарцовки.

Сестра Комедия была, бесспорно,

Название это родилось позднее, и не у него, но название его мало заботило, потому что Фима был нормальным советским материалистом и прекрасно знал, что было бы дело, а название ему всегда найдется.

Жива, умна, но чересчур задорна

Нет, и до него, разумеется, всю жизнь скупали барахло у иностранцев и толкали его на барахолках и среди знакомых, но он первый подошел к проблеме серьезно и научно. Он первый исчерпывающе выяснил, что в уголовном кодексе нет статей, карающих за получение денег по дивной модели, безукоризненно им отшлифованной.

А также, будучи молодым, умным и энергичным человеком с высшим образованием, изучавшим также и политэкономию по Марксу, он прекрасно понимал важность первым реализовать ценную идею и перспективу монополизации рынка и эксплуатации чужого труда.

И, расшалясь, нередко отпускала

Взрывчатая энергия свершений и карьеры, глухо запертая Законом в его курчавой голове и узкой грудной клетке, обрела выход и направление и всепробойной струей ударила наружу.

Такие шутки, - хоть беги из зала.

3. Начало

Стыдливость женская, до слез смутясь,

Назавтра он, во-первых, назанимал у всех, кого мог, полторы тысячи рублей — по десять, пятьдесят, сотне, — «до получки», срочно «на костюм»; и, во-вторых, записался в бригадмил, то бишь в народные дружинники, о чем и получил полезные красные корочки.

От робости не поднимала глаз,

Первого своего фирмача он разбомбил в Эрмитаже, в нижнем гардеробе у выхода, рядом с туалетом. В том тесном и летучем столпотворении за каждым уследить невозможно, контакт выглядел естественно и невинно, и заход вдвоем в туалет никак не может выглядеть специальным умыслом.

За веер пряталась и в униженьи

Группу он отметил, определяя английский экскурсовода, в малых голландцах, наслаждаясь искусством следом за ними, не пялясь и не приближаясь. Выцелил добродушного на вид парня под тридцать, рассеянно обогнал их перед лестницей, подождал в гардеробе, поправляя прическу перед зеркалом за женскими спинами.

Сбежала вовсе, потеряв терпенье.

— Сори, — сказал он, попятившись и ненароком слегка толкнув парня.

Наш добродетельный и строгий век

— Сори, — приветливо улыбнувшись, в свою очередь ответил тот.

Все эти вольности давно пресек,

Фима, сияя доброжелательством ему в глаза, краем зрения зацепил галстук и сделал потрясенное лицо.

— Ар ю фром Парис? — умирая от восторга, спросил он непосредственно у галстука.

За бедных муз он так усердно взялся,

— Ноу, фром Свиден, — ласково ответил владелец.

Что на беду себе перестарался.

— Зис ван из май оулд дрим, — мечтательно пожаловался Фима галстуку. — Свиден из вандерфул кантри, ай ноу. Ай вонт мэйк ю литл призент фром Раша. Хэв ю ван минит?

Безумных воплей исступленный пыл

Швед покосился на дам из своей группы, выстроившихся в хвост привычной советской очереди, загибающейся в женский туалет, и отвечал утвердительно, что он хэв.

Высокопарный вздор теперь сменил;

Но проку нет от этой перемены

Фима чуть заметно подмигнул, чуть заметно двумя пальцами за рукав задал ему секундно направление в мужской туалет, там внутри тоже была очередь, и он небрежно, как бы одной рукой уже расстегивая штаны, другой сунул шведу семерную матрешку.

День ото дня хиреет Мельпомена,

— Оу, сэнк ю вери мач, — рассыпался донельзя счастливый швед.

— Нот ит ол, — печально ответил Фима галстуку. — Из ит вери експенсив синг фор ю? Ченч, иф ю пли-из, ее?

И в зале спят, и сном объята сцена...

Швед секунду поколебался, наметив движение руки к галстуку — не то щедрое, не то наоборот, защищающее.

А, Талия, резвушка, боже мой,

— Фор э мемори оф ауэ мэн френдшип, — со сдержанной мужской грустью расставания произнес Фима и отвел полу пиджака, показывая торчащую из внутреннего кармана бутылку водки.

Швед узнавающе посмотрел на водку и приязненно улыбнулся. Не то он решил, что это тоже презент, не то вознамерился выпить сейчас тут же безотлагательно, но как-то храня во взгляде память о бутылке, щедрым запорожским жестом сдернул галстук и удивленно обернулся: галстук бесследно исчез вместе с Фимой.

Какой ханжою стала записной!

Достоявшись в очереди на мочеиспускание, швед с постепенным приятным облегчением подумал о загадочной русской душе и исчез, первая ласточка, из Фиминой судьбы и тем самым из нашего повествования. Экая жалость, что История не донесла до нас имени первого объекта того громадного бизнеса, который именуется фарцовкой.

Не шутки - что вы! - правила морали

Фима же, небрежно при выходе нацепив галстук на собственную шею, как бы приводя себя в порядок после духоты и толкотни музея, погулял небрежно в Александровский сад и шлепнулся на скамью у памятника Пржевальскому.

С зевотой пополам глотают в зале.

— Это тебе не верблюдов доить, — с назидательной покровительственностью сказал он памятнику.

Но автор мой сестрицам в наставленье

Перечитал, смял и на всякий пожарный случай выкинул в урну листочек с самодельным своим русско-английским разговорником: английским он владел, как всякий нормальный советский инженер, несколько лучше обезьяны, но гораздо хуже эскимоса.

Веселое подносит представленье.

— Боже, какой писк моды! потрясэ! — оценили в отделе буйный попугайский колер его добычи. — Где оторвал?

Вам ханжество, о музы, не под стать!

— Дядя в подарок привез, из Швеции, — с удовольствием поведал Фима, легко опровергая теорию о невозможности для мужчины родить, причем сразу пожилого ответственного двоюродного дядю, бывающего в загранкомандировках.

Правдивостью вам должно поучать.

Галстук он загнал одному из жаждущих пижонов прямо на работе, выгадав на своей первой сделке всего пятнадцать рублей.

И в этом деле автор просит всех

И твердо решил на работе больше никаких сделок не совершать.

Ему помочь завоевать успех.

Лиса не трогает ближний курятник.

И я, Пролог, к суду друзей взываю

4. Бомбардир

И о поддержке вашей умоляю.

Есть много способов бомбить фирму.

Возможно ль ярость критика презреть

В гостиницах и прямо в аэропортах, в кабаках и в театрах, в музеях и непосредственно на улице.

И навыки собратьев одолеть?

Можно просто клянчить мелочи на бедность, брать мелочи покрупнее в благодарность за общение или гостеприимство, можно менять на сувениры или на водку, можно покупать за рубли, можно принимать в уплату за девочек, такси и угощение в ресторане. Можно споить или припугнуть.

Поспорить, об ошибках рассудить

Отшумел достославный Московский Фестиваль, и вряд ли кто из знаменитых на весь мир его участников извлек из него столько пользы, сколько маленький и незаметный Фима Бляйшиц.

И гвалт газетный смехом обличить?

В течение месяца, методично и крайне осмотрительно, избегая оперов, дружинников, а главное — страшное КГБ, подозревая стукача в каждом и тщательно выстраивая каждый вечер несокрушимую версию абсолютной своей невиновности в случае если чего, не появляясь дважды в одном и том же месте, прощупывал и познавал он все ходы.

Возможно ль одному в неравный бой

Открытия, которые насмешили бы своей наивной очевидностью барыг и знатоков уголовного мира, он делал самостоятельно, сам искал решений и — новичок, не знающий законов, не ведает и запретов, — шел в мыслях и планах дальше тех, кто был до него и вокруг него.

Отважиться с несметною толпой?

Открытие первое: будь ты хоть трижды чист перед Законом, но коли контакты с иностранцами негласно не одобряются и находятся под особым контролем, тебе всегда сумеют поломать ребра в милиции и вломить срок, или в крайнем случае накатят телегу и уволят из комсомола и с работы, а потом от черного досье век не избавишься.

Какой смельчак бесчисленную рать

Вывод — древний: не подмажешь — не поедешь.

Сумеет в одиночку раскидать?

Он занялся определением тех, кому надо совать в лапу, и поисками путей к ним.

Вот почему в сей доблестный поход

Швейцары брали поголовно, но поголовно же и стучали.

Поголовно были осведомителями ГБ гиды и шофера «Интуриста» (и остаются поныне).

Себе на помощь автор вас зовет.

В каждом кабаке и в каждой гостинице постоянно дежурили менты и гэбэшники в штатском.

Практически всех иностранцев «водили» беспрерывно.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

— От всех на свете не отмажешься, — поучительно сказал Фима полюбившемуся ему Пржевальскому. — Информация — королева бизнеса.

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Трудно сказать, знал ли он тогда о Ротшильде, которому голубок принес весть о Ватерлоо в несведущий Париж, но он уяснил это задолго до пресловутого информационного бума.

Комната в доме Дэнгла. Дэнгл и миссис Дэнгл за завтраком читают газеты.

«Платить надо хозяину, а не шестеркам». В безумном приступе гордыни он мечтал взять на содержание прямо начальника ленинградского КГБ. К чести его надо отметить, что здравый смысл одержал верх, и он для себя остановился на противоположной модели: платить именно шестеркам, а уж они пусть сами, блюдя свои интересы, разбираются со своим начальством. Если он сумеет платить им больше, чем начальство, то и работать, естественно, они будут на него, а не на начальство.

Дэнгл (пробегая газету). \"Брут - лорду Норту\". \"Второе письмо о положении в армии...\" Тьфу! \"Первому лорду Адмиралтейства. Подлинная выдержка из письма с острова Сен-Китс!\" \"Нам сообщают из Кок-Хитса. Окончательно подтверждается, что сэр Чарльз Харди...\" Черт! Все только про флот да про нацию. Терпеть не могу политики, никакой политики не признаю, кроме театральной! Где \"Морнинг кроникл?\"

Эта удобная и естественная пирамида с широким основанием и узким верхом стоит и поныне.

Миссис Дэнгл. Да, вот это ваша газета!

Второе же открытие заключалось в следующем: не крутись сам, заставляй крутиться других — ты один, а их много.

Он насел на сбор информации, прокачивая всех одноклассников, друзей детства, их друзей и родственников: он выходил на систему «Интуриста» и треста гостиниц.

Дэнгл. Ага, вот оно. (Читает.) \"Экстренные театральные новости. Нам сообщают, что в театре Дрюри-Лейн идут репетиции новой Трагедии под названием \"Испанская Армада\". Пьеса, по слухам, принадлежит перу мистера Пуфа, человека, пользующегося весьма широкой известностью в театральном мире. Если верить отзывам исполнителей, на чье суждение, вообще говоря, не всегда можно положиться, пьеса отличается поразительными достоинствами, отвечающими всем узаконенным требованиям современного драматического искусства\". Вот как! Скажите! Ну что ж, я очень рад, что трагедия моего друга Пуфа скоро появится на сцене. Миссис Дэнгл, дорогая моя, я хочу сообщить вам приятную новость: трагедия мистера Пуфа...

По ночам он срочно учил английский; знакомая учительница ставила произношение.

В транспорте на работу и обратно обдумывал схемы всеохватной и подстрахованной сети.

Миссис Дэнгл. Ах, боже мой, мистер Дэнгл, не приставайте ко мне с таким вздором! Ну, конечно, сезон начался, и теперь у меня не будет ни минуты покоя. Мало того, что вы сами стали посмешищем для всех из-за этой вашей страсти к театру, вам непременно надо, чтобы и я разделяла ваши фантазии. Уж если вам так не терпится оседлать вашего конька, прошу вас, не заставляйте меня трястись позади вас на его крупе.

По вечерам и выходным фарцевал, не стремясь урвать большой кусок сегодня, но дальновидно проверяя варианты для светлого завтра.

Дэнгл. Но, дорогая моя, я просто хотел вам прочесть...

Бабки летели вихрем: постановка дела требовала расходов.