– Готова.
— Тот тоже живой! Неси! Неси! — услышал я из страшной дали писклявый голос санинструктора Денникова — и сразу не то уснул, не то кто-то выключил рубильник, и всюду стало темно и тихо.
– Господин Тургонес!
Из соседнего помещения вдруг вышел человек в длинном белом одеянии, заляпанном сажей и кровью. Человек этот растерянно щурил красные глаза. Пряди совершенно белых волос падали ему на спину, на плечи, как ленты. «Альбинос»,- с отвращением подумал Конан.
Альбинос пробормотал:
29. Опять в Ленинграде
– Кто вы такие? Клянусь Сетом, я отправлю вас в преисподнюю!
Этот госпиталь был развернут в помещении Дома культуры. Первые дни я лежал на правом боку в небольшой четырехкоечной послеоперационной палате, у самого окна. Оконный проем доходил почти до пола, и днем, когда поднимали синюю бумажную штору, я мог видеть улицу. Это была улица военного времени; и если б на моем месте лежал какой-нибудь марсианин, свалившийся сюда прямо с неба, он и то понял бы, что дело в городе неладно. Две витрины, заделанные досками, и угловое окно в нижнем этаже, забранное кирпичом, и узкая бетонированная амбразура в этом окне; а все остальные окна крест-накрест перечеркнуты бумажными полосами.
– Не стоит торопиться, мой господин, – начал кланяться Конан.
Ранение мое оказалось не то чтоб несерьезным, но для жизни не опасным. Просто я потерял много крови, так как нас с Логутенком не сразу хватились и не сразу нашли. Мне поранило левую руку чуть ниже плеча, не осколком бомбы, а обломком доски. Кость была цела, но в мускульной ткани застряло несколько щепок. Крупные щепки вытащили или вырезали — я не помню, как это происходило, — мелкие еще сидели во мне и выходили с гноем. Рука вздулась и болела.
Кланялся он плохо, совершенно негибко и без всякой искренности.
Но постепенно я привык к боли. А когда я привык, то боль стала постепенно уходить. После каждой перевязки я чувствовал себя все лучше. Осталась только слабость, и все время хотелось есть, хотя кормили в госпитале хорошо: голодное время еще не началось.
Как только я немного очухался и начал понимать, что к чему, я попросил сестричку написать Леле; несмотря на то, что повреждена была левая рука, я правой писать не мог еще. Письмо пошло к Леле, и я стал ждать ее. По моим расчетам, Леля должна была явиться в госпиталь через день.
– Не стоит торопиться! Я бедный земледелец… Точнее, бедный землевладелец, меня зовут Конан, я привел тебе одну женщину…
Мне почему-то казалось, что ее пропустят в палату в любое время, кроме ночи, конечно. Я представлял себе, как она войдет. Ее шаги я услышу еще издалека и притворюсь, будто сплю. Она войдет, но сразу меня не увидит, потому что я ведь лицом к окну. Она спросит Гамизова, что лежит на соседней койке, где же я. Тогда я запою будто бы пьяным голосом: «Скажите, девушки, подружке вашей…» Она засмеется, а может, и засмеется и заплачет, и подбежит ко мне.
Альбинос с размаху бросился на постель, раскинул руки. Конан и Дертоса стояли над ним. Они немного растерялись. Глядя в потолок невидящими глазами, Тургонес произнес:
Миновал день отправки письма и настал следующий. На душе у меня было спокойно и ясно. Сегодня к вечеру письмо придет по адресу, а завтра Леля придет ко мне, и сегодня я могу заранее радоваться завтрашнему дню. И сводка сегодня не такая уж плохая: наши крепко держатся под Лугой. Вдобавок я начал ходить. И теперь, выйдя в коридор, миновав умывалку, я спустился по лестнице на шесть маршей. Лестница была запасная, я никого не встретил. Потом, пройдя длинный коридор, я уперся в широкую стеклянную дверь, толкнул ее ногой и очутился на большой парадной площадке. Здесь за белым столиком сидела санитарка, около нее на стене чернел телефон. Санитарка читала книгу и при виде меня захлопнула ее. Это было «Красное и черное» Стендаля.
– Несколько раз ко мне приводили женщин на случку. Это было просто глупо! – Он вдруг резко сел и тряхнул головой. – По-твоему, у меня есть время на такие глупости? И все же иные землевладельцы, особенно горцы, полагают, будто мое семя способно творить чудеса! Якобы если женщина родит от меня ребенка, то…
— Девушка, можно позвонить?
– Нет, я совсем не для этого ее привел, – поспешно перебил Конан. Его начинало подташнивать, но признаваться в этом обстоятельстве варвар не хотел даже себе самому. – Видишь ли, великий Тургонес, я прослышал о том, что ты охотно покупаешь девственниц хорошего происхождения. Вот я и привел к тебе мою сестру. Ее происхождение – вполне приличное: мы хоть и бедны, но благородны, и она рождена в законном браке. В отличие от меня, хе-хе… – Он судорожно сглотнул, борясь с отвращением, и продолжил не без труда: – Она девственна, в чем ты сможешь убедиться.
Она посмотрела в коридор.
— Звоните, но только чтоб недолго. И потом тут кнопки перепутаны. — Она подняла на меня глаза, и я понял, что она только что плакала. «Очевидно, из-за аббата Сореля», — подумал я.
– Каких же услуг ты потребуешь за эдакое сокровище? – иронически изогнул бровь Тургонес.
Я снял трубку и, держа ее в руке, нажал на кнопку «Б», назвал барышне номер. Сквозь телефонные писки и хрипы я услышал шум примусов от кухни, чьи-то шаркающие шаги. На самом деле ничего этого слышать я не мог.
– Благ? – Конан пожал могучими плечами.
— Номер не отвечает, — проговорила барышня.
— Вы потом можете еще раз позвонить, — сказала санитарка, пристально посмотрев на меня. — Это вы домой?
Киммериец вдруг сообразил, что его великолепный план имел одно слабое место. Подставляться придется не только Дертосе, которую продают палачу-магу для того, чтобы он мог ставить на ней свои опыты. Подставляться вынужден будет и Конан, ведь обычная цена рабыни – ритуалы черных зеркал. Именно ради этих ритуалов люди и приходят в башню магов. Именно ради того, чтобы получить волшебный дар – могучую силу, глубокий ум, память, удачливость…
— Да, — ответил я. — Но там нет никого.
Конан склонился в глубоком поклоне, пытаясь скрыть ужас:
— Вы потом можете еще раз позвонить, — повторила девушка, встав с белого стула. — Я еще два часа дежурю… Скажите, вы часто писали домой, пока вас не ранило?
– Я хотел бы просто получить за нее деньги…
— Меня очень быстро ранило, — ответил я. — А что?
– У меня нет денег, – нетерпеливо произнес Тургонес. – Деньги, богатство, славу – все это ты заработаешь себе сам. Здесь, в башне, ты обретешь невиданные силы. Неужели ты не слышал о чудесах, которые творят черные зеркала Дарантазия?
— Папа нам каждый день писал с фронта, а теперь одиннадцатый день нет письма. Как вы думаете?
— Просто полевая почта плохо работает. Потом вам сразу целая пачка писем придет, — небрежно ответил я, направляясь к стеклянной двери.
– Слышал, слышал, – сказал Конан. – И даже видел пару раз людей, которые, несомненно, побывали здесь и нашли свою удачу… Они произвели на меня сильное, впечатление, не скрою. Но какие такие великие силы могут потребоваться скромному землевладельцу…
— Это вы серьезно говорите? — спросила она, забегая вперед и распахивая передо мной дверь.
— А с чего мне вам врать!
Тургонес вдруг пощупал двумя пальцами мышцы на плече Конана. Киммерийца передернуло от отвращения.
Я зашагал по коридору, не оглядываясь. Я знал, что полевая почта не так уж плохо работает.
– Ну, сил у тебя больше чем достаточно, – уважительно заметил Тургонес. – Я бы посоветовал тебе попросить удачи и ума. Да и с обаянием у тебя неважно. Обаяние – важная составляющая часть личности. Многим она пригодилась даже больше, чем везение или богатство. Имей это в виду, когда будешь разговаривать с верховным магом. – Он зевнул. – А теперь ступай. Черномазый… как там его… привратник, ты его видел… Он отведет тебя к господину Фульгенцию. Я хочу остаться наедине с твоей сестрой. Проверю заодно, действительно ли она девственна, как ты утверждаешь…
Добравшись до своей палаты, я прошел мимо дверей, поднялся по какой-то лесенке в пять ступенек и очутился в узеньком безлюдном коридорчике, куда выходили узкие коричневые двери. «Костюмерная» — прочел я на одной, а на другой — «Гримерная». Я толкнул ногой дверь в гримерную. Это была маленькая комнатка с круглым, как иллюминатор, незамаскированным окошком и темно-вишневыми стенами. В одном углу ее стоял жестяной ящик с надписью «гипс медицинский», связками лежали тонкие деревянные брусочки, а подальше стояло красное плюшевое кресло; весело блестело большое, почти во всю стену, зеркало.
В глазах Дертосы стоял ужас, но Конан уже повернулся к ней спиной и вышел из комнаты. В конце концов, эта юная девушка – в два раза старше киммерийца. Друиды дали ей свою магическую защиту, тайная стража Эброндума преподнесла ей в дар амулет, а ее предки-болотники наделили ее тайными дарами, свойственными их расе. Как-нибудь справится с одним-единственным неряшливым колдуном.
Осторожно, боясь удариться перевязанной рукой о подлокотник, я уселся в кресло. Из зеркала на меня глядел бледный, но не исхудалый бритоголовый субъект в серых полосатых пижамных штанах, в рубашке с завязками вместо пуговиц. «Вот до чего — и то ничего», — подумал я и стал смотреть в круглое окно.
Окно выходило на север. Внизу лежали застывшие волны крыш. Если бы стать великаном — можно было бы побежать по ним, с гребня на гребень, перепрыгивая через дворы и улицы, через Обводный, Фонтанку, канал Грибоедова, Мойку, Неву… Через десять минут был бы на Васильевском острове!»
Потом я загадал: сосчитаю до ста; если никто сюда не заявится и не погонит меня в палату, значит, завтра, и послезавтра, и вообще, и в частности, и во веки веков все будет хорошо. Я честно, не торопясь и не пропуская ни одной цифры, досчитал до сотни. Никто не вошел. Но я не торопился уходить. Давно не бывал один, все на людях, все на виду у какого-нибудь хоть маленького, да начальства. Я соскучился по самому себе. Теперь одиночество, как большое спокойное море, омывало меня, уносило куда-то. С каждой минутой на душе становилось легче. Затем я тихо вышел из комнатки, тихо вернулся в палату.
— «Доской раненный» пришел! Ура! — громогласно объявил Гамизов. — Ну, как первый выход?
Дертоса смотрела на своего нового господина, и страх боролся в ее душе с отвращением. В то же время девушка знала: для того, чтобы успешно действовать против мага, ей необходимо если не начать испытывать к нему своего рода симпатию (что было невозможно), но, по крайней мере, понимать его. Принимать близко к сердцу его интересы, вникать в суть его опытов.
Мне совсем не нравилось это дурацкое прозвище. Но рассказывать о том, что доской садануло меня, когда я вытаскивал Логутенка, было как-то неловко. Да и поди проверь: из медсанбата его отвезли в другой госпиталь.
Такой подход, помимо всего прочего, позволит ей отвлечься от предстоящей физической боли.
— Слушайте, ребята, завтра ко мне должна прийти одна знакомая, так вы при ней так меня не называйте, — попросил я.
Альбинос махнул Дертосе рукой:
— Ладно, никто завтра тебя не будет звать «доской раненный», — ответил за всю палату Гамизов. — И никто девушке не скажет, что тебя повредило заборной доской. Ты герой-летчик: ты сбил пять «мессершмиттов», а шестой сбил тебя. Страна должна знать своих героев! Девушка будет гордиться тобой.
– Садись рядом на постель, милая. Не бойся меня. Я совершенно не так страшен, как изображают меня на кухнях и в опочивальнях молодых красавиц.
— Она знает, что никакой я не летчик.
– Я не знаю, как вас изображают на кухнях, мой господин, – робко ответила Дертоса, присаживаясь рядом. – Потому что я никогда не бывала на кухнях. Для этого у нас дома имеются слуги.
— Не бойся, все будет в порядке. Мы ж понимаем… — Он уткнулся в «Борьбу миров» Уэллса, держа книгу обеими руками над лицом. Мне была видна обложка с зеленым гигантским марсианином; на трех железных ногах он шагал над горящим Лондоном. Гамизов много читал, но никак не мог привыкнуть, что в книгах действуют вымышленные люди. Вот и теперь, не отрываясь от книги, он начал выражать недовольство:
– Так ты выросла в богатом доме? – заинтересовался альбинос. – Твой братец что-то болтал о бедности…
— Плохой, сволочной человек — и ничего больше! Трепач чертов!
— Чего ты ругаешься? — спросил я его. — Кто трепач?
– Мой брат – ужасный человек, – шепнула Дертоса. – Ему хочется стать по-настоящему богатым господином. Иметь много слуг, много лошадей. Завести псовую охоту. Выстроить вместо нашего удобного, красивого дома настоящий каменный замок. Когда умерли наши родители, Конан совершенно обезумел.
— Артиллерист этот трепач — вот кто! Натрепал языком: будем с марсианами бороться, и то, и се — а потом размагнитился, пить стал, сдрейфил. Не люблю таких.
– Кажется, твой брат не вполне брат тебе, во всяком случае, так он сказал, – заметил Тургонес.
— Опять ты переживаешь! Ведь это только на бумаге.
«Проклятье, он все запоминает и все замечает, – подумала Дертоса. – Нужно держаться очень внимательно с этим человеком».
— Сам знаю, что на бумаге, — обиженно ответил Гамизов. — Но не люблю нечестных людей… Вот нам бы сейчас такой тепловой луч, как у марсиан! Мы бы живо перешли в наступленье, а там и до Берлина бы дошли.
Она вдруг поняла, что слишком давно оставила свое ремесло шлюхи. Прежде она никогда не позволила бы себе подобную ошибку. Противоречить только что сказанному? Никогда! Она очаровывала клиентов, обманывала их, и ни у кого ни разу не появлялось и тени подозрения, покуда Дертоса находилась рядом. Нужно сосредоточиться.
— Луч в книжке только. Ты вот без луча дойди.
– Да, Конан… не вполне законный сын. Наш отец, правда, признал его, но… У нашей матери был… любовник. – Дертоса глубоко вздохнула. – Какой-то конюх или красавец загонщик, кажется. Меня не поставили в известность. Я росла настоящей наследницей земли, никакие грязные сплетни не должны были касаться моего слуха.
— Это ты дойди. Я никуда уже не дойду, — тихо ответил Гамизов, и мне стало стыдно за свои слова: у него была ампутирована правая ступня.
— Ты, Гамиз, извини меня. Я что-то не то сказал…
– Конан – старший брат или младший? – продолжал допытываться Тургонес.
— Ты ж не со зла, просто не подумавши…
«Еще одна промашка. Если Конан старший, то как я вообще могла подозревать его незаконность? Вся история с красавцем загонщиком, он же конюх, должна была произойти до моего рождения…»
– Конан – старший, – уверенно ответила Дертоса. – Я ни о чем не подозревала, пока не скончалась мать. Вот тогда и пошли слухи. Как ни пытались ограждать меня от дурных разговоров, кое-что просочилось… А после смерти отца Конан все подтвердил. Да, мы не родные по крови. Единоутробные, но не единокровные. И поэтому он, как мужчина и старший, намерен взять свое. Так он сказал. А я, – добавил он, – послужу тому, что наши владения будут процветать. У меня не было сил ни спорить, ни сопротивляться. Он просто взял меня, скрутил и увел в рабство.
– Что ж, история знакомая, – Тургонес вдруг зевнул, и у Дертосы отлегло от сердца: маг не то поверил этой путаной истории, не то попросту не придал ей большого значения. В конце концов, многие приходили в башню магов с подобными же баснями.
На следующий день я проснулся рано. До обеда Леля как бы с каждой минутой приближалась ко мне. Вот она уже выходит из дому, вот идет по Симпатичной линии к трамваю, вот входит в подъезд Дома культуры… Несколько раз я спускался на первый этаж встречать ее. Становился у стены, покрашенной бледно-зеленой масляной краской, под табличкой со стрелкой «Буфет» — и ждал. Проходили ходячие раненые, санитарки, медсестрички, врачи. Меня никто не гнал отсюда, но каждый, проходя мимо, скользил взглядом по мне, и стоять было неловко. Я переходил к другой стене, где висела другая табличка со стрелкой — «Радиоузел ДК». Потом шел наверх. На душе было тревожно, но рука почти совсем не болела и голова от ходьбы не кружилась.
Девушка по-прежнему сидела на пропахшей потом разобранной постели возле мага и смотрела ему в лицо.
После ужина мне стало казаться, что Леля не придет никогда. Теперь она с каждой минутой отдалялась от меня. Я уже не мог представить ее шагающей по улице, входящей в подъезд. Леля где-то там, на Васильевском. И Васильевский далеко-далеко и, как корабль, отплывает все дальше и дальше. Да, наверно, Костя прав: «Она не для тебя, Чухна. Когда-нибудь она от тебя уйдет и не вернется». Нет, этого быть не может!.. А если она больна?
– Что я должна делать, мой господин?
— Что ты мрачно молчишь? — подал вдруг голос Гамизов. — Нечего психовать! Если девушка не пришла, то это еще ничего не значит. Сейчас время военное… Ты по телефону звонил ей?
— Нет у нее телефона.
— А у ее родных?
— У тетки ее есть на работе, да я не помню номера. А записная книжка пропала, ее, наверно, вместе с гимнастеркой выбросили. И справочное бюро теперь не действует.
– Ничего. – Он опять зевнул. – Я все сделаю сам. Отдыхай. Хочешь, приляг рядом. Клянусь, я и пальцем к тебе не прикоснусь. Это не в моих интересах. Видишь ли, мне нужна девственница, и я очень рад, что ты таковой оказалась.
— А ты говорил, что у тебя дома есть телефон.
— Я два раза звонил. Никто не отвечает.
Дертоса улеглась рядом, положила голову на тощее плечо Тургонеса. Она должна была заставить себя относиться к нему как к одному из своих клиентов. Внушить ему чувство, будто она испытывает к нему страсть, будто он также полон желания по отношению к ней. Обмануть, облапошить, усыпить бдительность – и нанести удар в тот момент, когда он ожидает этого менее всего.
— А ты третий раз позвони.
Для успеха операции ей необходимо было испытывать к Тургонесу хотя бы крошечную толику симпатии. Вызывать в себе это ощущение искусственно Дертоса умела.
Он рассеянно погладил ее по волосам.
Я молча поднялся с койки, натянул пижамные штаны. В палате было тихо. Дежурная дремала в соседней маленькой комнатке на белом клеенчатом диване. Спустившись по запасной лестнице, я прошел знакомым коридором до стеклянной двери. За белым столиком опять дежурила та же санитарка. Глаза у нее на этот раз были не заплаканные, а какие-то выплаканные. Она сидела ссутулясь, глядя в одну точку, и хоть и узнала, но почти не обратила на меня внимания. Расспрашивать ее ни о чем я не стал. Нажав на кнопку «Б», которая на самом деле была кнопкой «А», я назвал номер.
– Ты довольно красива, – заметил он. – Я всю ночь работал, устал… Я хочу отдохнуть. Учти, если ты попытаешься сбежать… – Он снова зевнул, едва не вывихнув себе челюсть. – Словом, у тебя ничего не получится. Лучше просто передохни рядом со мной. Когда мы проснемся, нас ждет трудная работа. Тебя и меня. Я расскажу тебе позже, за завтраком…
— Кто там? Кто там? Кого надо? — услышал я громкий испуганный голос тети Ыры. Она всегда говорила в трубку таким тоном, будто абонент стоит за дверью квартиры с топором в руке. Всю жизнь она не могла привыкнуть к телефону. Узнав мой голос и узнав, что я в госпитале, она расплакалась, потом успокоилась и стала торопливо сообщать новости. От Кости писем пока что нет. Дядя Личность дней десять тому назад зашел на квартиру на полчасика. Он в военной форме, поздоровел, не пьет; сам о себе сказал, что был свинья свиньей, а теперь ради такого дела человеком стал.
— А Леля не заходила?
И он заснул, доверчивый, как дитя, рядом с совершенно незнакомой женщиной. Дертоса внимательно рассматривала его, пока он спал. Он явно не привык к мысли о том, что одна из его рабынь может оказаться опасной. Вероятно, он прав: никакая женщина, никакой мужчина сейчас не в состоянии совладать с этим магом.
— Барышня твоя? Как же, как же, заходила! Дай бог памяти, сегодня воскресенье… Во вторник, пять дней тому назад заходила. Сказала, на окопы ее посылают, сказала, что тетя ее тоже на окопах, только не припомню где.
— А Леля где?
Сейчас – нет. Но Дертоса будет терпеливо ждать подходящей минуты. Она уверена была в том, что у Тургонеса есть слабое место. Осталось лишь выяснить – какое и где.
— Она там, где я в доме отдыха запрошлый год отдыхала. Только чуть-чуть в сторонку. Она адрес тут оставила, я тебе принесу.
За этими размышлениями девушка и сама не заметила, как сон смежил ей веки. Обняв своего будущего палача, будущая жертва безмятежно спала, а в соседней комнате булькал на синеватом огоньке какой-то жуткого вида мутный эликсир в закопченной колбе.
Отдыхала тетя Ыра в Сестрорецке, это я помнил. Она всей квартире уши прожужжала этим домом отдыха — ей там очень понравилось. Значит, Леля где-то недалеко оттуда.
— А тебя как отыскать? — спросила тетя Ыра. — Я, может, к тебе соберусь.
Над телефоном висел свежеприколотый рукописный плакат «Не раскрывай адресов! Береги военную тайну! Враг подслушивает!». Под текстом был изображен молодой красноармеец с телефонной трубкой, а в другом углу плаката — смеющаяся девушка, тоже с трубкой. Между ними, в каком-то таинственном сводчатом подвале, сидел на ящике шпион. Телефонный провод входил в одно его ухо и выходил из другого. Шпион был в штатском, на зеленых губах его играла злорадная улыбка. Плакат этот рисовал, наверно, какой-нибудь выздоравливающий или легкораненый. Я стал иносказательно объяснять тете Ыре, как найти меня. Она, очевидно, поняла.
— Папирос-то принесть? — спросила она. — Курить на фронте не бросил?
— Пожалуйста, тетя Ыра! Каких угодно.
– Хочешь сама заказать завтрак? – спросил Тургонес.
— Да уж по средствам принесу, «казбегов» и «пальмиров» от меня не жди… Ну, до свиданья.
Он проснулся ближе к полуночи и разбудил Дертосу. Она улыбнулась ему и этим сразу же завоевала его сердце. Немногие из рабынь вот так безоглядно начинали ему доверять.
Я повесил трубку. Мне вдруг так захотелось курить, что даже во рту сухо стало. С тех пор как меня садануло этой чертовой доской, я не сделал ни одной затяжки. Сперва я был без сознания, а потом, когда пришел в себя, мне было ни до чего, и уж никак не до курева.
– Сейчас ночь, мой господин, – сказала Дертоса робко.
— Больше не будете говорить? — спросила санитарка тихим, безразличным голосом.
– Я только что проснулся, следовательно, нам предстоит завтрак, – возразил Тургонес. – Ну, если тебе так угодно, – поздний завтрак.
— Нет, больше не с кем. Спасибо вам большое. Понимаете, до дому наконец дозвонился. Думал, что…
– Хорошо, – отозвалась Дертоса. И вдруг хихикнула: – Какая замечательная идея!
Девушка уткнулась лицом в ладони, стала тихо всхлипывать. Я стоял около нее, не зная, что мне делать. Никаких слов, чтоб ей стало легче, придумать я не мог. Я отошел от ее белого столика с чувством вины. «Ничего-ничего не могу для нее сделать, — подумал я. — Пусть сейчас она отплачется, а потом пусть всегда-всегда все у нее будет хорошо».
– Тебе нравится? – Он склонил голову набок. – Что бы ты хотела съесть? Учти, тебе понадобятся все силы, какие у тебя имеются, так что советую выбрать что-нибудь мясное.
По пути в свою палату я зашел в курилку, длинную и узкую комнату перед уборной. Здесь был госпитальный клуб, народу — полным-полно, дым стоял — хоть ножом режь. Какой-то ходячий раненый досказывал анекдот. Анекдот был глупый и мирный, военных еще не успели придумать… «А он по стеночке, по стеночке взял да и вышел. Это про покойника-то!» Все стали хохотать. Мне припомнилась курилка в техникуме и как мы бегали туда каждый перерыв все четверо. Впереди несся Володька, за ним я с Костей, а Гришка, самый степенный, трусил рысцой позади. Здесь, в госпитальной курилке, такой же табачный дым, и стены такого же цвета, и разговорчики похожи. Только на окне — шторы из синей бумаги: светомаскировка. И если приподнять уголок шторы и заглянуть — ничего не увидишь. Ни огонька, ни лучика. Как в финскую. Только тогда затемнение быстро кончилось. А когда кончится это затемнение?
– В таком случае, нужно попросить слуг принести жареного мяса, – решила Дертоса. – И немного вина.
Я выбрал курящего помоложе и подобродушнее на вид и попросил оставить «сорок». Когда затянулся, голова сладко закружилась, сердце захолонуло. Будто нырнул в глубокий и теплый омут. Потом все быстро прошло, и я понял, что вот теперь-то я совсем окреп, и что скоро и рука совсем заживет, и что пора психически готовиться к выписке.
Яства доставили нескоро и нехотя. Для Дертосы было очевидно, что слуги очень не любят младшего мага. Она пыталась сообразить, какую можно извлечь пользу для себя из этого обстоятельства, но так ни до чего и не додумалась.
Тетя Ыра пришла через день.
Валяясь в постели и жуя мясо, которое он держал в кулаке, Тургонес обляпался жиром. Дертоса с тайным отвращением смотрела, как ест ее повелитель. Аппетит у нее отбило окончательно.
Я сидел на койке и читал «Саламбо» Флобера, когда она вошла в сопровождении дежурной сестры. В руках тетя Ыра держала клеенчатую темно-зеленую кошелку. Поклонившись всем обитателям палаты, она выложила на мою койку пять пачек «Звездочки», пачку печенья «Школьник» и банку крабов «Чатка». Когда сестра вышла из палаты, тетя Ыра очень быстро и ловко вынула из своей кошелки четвертинку водки и сунула мне под подушку.
Наконец Тургонес заметил это. Он протянул блюдо к девушке и произнес строго:
— Солдату не грех водочки выпить, если в меру, — сказала она. — А крабы эти тебе от инженерши нашей. Она их банок тридцать купила, они свободно продаются… Некоторые, которым денег девать некуда, запасаются… И сухари некоторые сушат… Только сухариками-то не спасешься, потому все в руце божией. Как он распорядится — так и будет… А вас тут как кормят?
– Ты должна поесть. Говорят тебе, потребуется много сил. Не хочешь же ты испортить мою работу?
— Кормят нормально, жаловаться нельзя, — ответил я. — А на гражданке поджимает, говорят, с продовольствием?
Дертоса покачала головой. Тургонес вдруг рассердился:
— Поджимает, но ничего. Жить можно… Только дальше что будет? Сводки непонятные пошли, не разберешь, где немцы сейчас… Слухи идут, что они близко к городу… В семнадцатую квартиру двух беженок вселили из Елизаветина. А Елизаветино — это ж близко совсем.
– Отвечай!
Мы вышли в коридор.
– Не хочу, – сказала Дертоса.
— А как Леля выглядит? — спросил я. — Она здорова?
– Ну и правильно, – кивнул Тургонес. – Потому что если ты испортишь мое дело, я тебя накажу…
— Больной не выглядит, — ответила тетя Ыра. — Серьезная барышня. Порядочная, видать. Не то что иные вертихвостки… Хотя, если правду сказать, теперь и вертихвостки кой-какие за ум взялись. Вот Симку взять из девятнадцатого номера… Все, бывало, на темной лестнице с ребятами хороводилась, а теперь ночами на крыше дежурит, строгая стала. И убежище рыла со всеми вчера… Я тоже вчера после работы в Соловьевском саду укрытия копала. От жакта послали… Господи, чуть адреска-то не забыла тебе отдать. — И она откуда-то из-за пазухи вытащила бумажку, где Лелиной рукой был написан ее окопный адрес. Название деревни было незнакомое, но тетя Ыра тут же сказала, что это где-то недалеко от Сестрорецка и Белоострова.
– О, – отозвалась она, улыбаясь, – это было бы даже интересно… Хотите, мой господин, я причешу ваши волосы?
Мне хотелось вытянуть из тети Ыры еще что-нибудь про Лелю, но тетя Ыра слишком мало ее знала. Леля была для нее «порядочной барышней», только и всего. Тетю Ыру больше интересовали другие люди.
– Ты умеешь? – обрадовался он. – Обычно женщины совершенно не умеют расчесывать длинные волосы. Дергают, делают больно… Я терпеть не могу, когда мне делают больно.
– Я буду очень осторожна, – обещала Дертоса.
— …А Камышова-то из двадцать девятого номера поначалу раз по десять в милицию с улицы таскали, — повествовала она. — Он лицом на заграничного шпиона очень похож, да еще в брюках этих навыпуск, в гульфах — чистый диверсант. Как выйдет из дому в магазин — двух домов не пройдет, к нему сразу же женщина какая-нибудь привяжется: «Пройдемте-ка в милицию, проверьтесь на личность!» Тут другие еще подойдут, обступят — и в пятнадцатое отделение тянут. Только его оттуда отпустят, выйдет, пройдет три дома — опять какая-нибудь подкатится, опять та же история. Он уж взмолился в милиции: «Дайте мне, Христа ради, справку, что я нормальный гражданин, что не диверсант я! Ведь я пенсионер, холостой, в магазины за меня ходить некому. Я питаться должен!» А в милиции ему: «Снимите ваши гульфы, наденьте нормальные штаны — и ваше дело сразу полегчает»… Ну, теперь-то уже за шпионами гоняться перестали. Настоящий-то шпион в штанах навыпуск, в ботинках на толстой подошве ходить не будет, он…
Она взяла костяной гребень, украшенный искусной резьбой, но сломанный наполовину, и взялась за дело. Брала прядь за прядью, пропускала между пальцами, протаскивала через гребешок. Волосы у Тургонеса были сальные, но все же не такие грязные, как он сам, из чего Дертоса сделала вывод: маг худо-бедно заботился о своей прическе. Вряд ли он считал волосы средоточием своей магической силы. Будь так, он нипочем не позволил бы рабыне прикасаться к ним. Нет, он просто был тщеславен в том, что касалось его внешности. По-своему, но тщеславен. Забавная, чисто человеческая черточка. Нужно и ее запомнить.
— Тетя Ыра, а Костя как на фронт ушел? — прервал я ее рассуждения. — Какой у него вид был? Не грустный?
Наконец туалет Тургонеса был окончен.
Он поцеловал Дертосу в лоб.
— А с чего ему веселым быть! — отрезала тетя Ыра. — Кому сейчас веселье, когда нехристи на нас напали!.. Костя все суетился, бегал по делам, потом два дня пропадал, потом вдруг в полной форме домой явился. Гимнастерка зеленая, военная, а брюки синие диагоналевые, как вроде у милиции. Это им всем добровольцам такую форму выдали… Угостил меня и инженершу плодоягодным вином, сам тоже хватил. Потом бутылку трах об стену. «На счастье», говорит… Я кинулась было осколки собирать, а он мне: «Осколки пусть валяются, я их уберу, когда с фронта вернусь».
— Что-то долго от него письма нет, — сказал я. — Моего нынешнего адреса он не знает, но мог бы вам написать. А может, он Леле написал и письмо лежит в кружке!
– Ты просто умница. А теперь я расскажу тебе суть моего опыта. Дело в том, что я исследую проблемы боли. Я создаю особый эликсир, который продлевает жизнь жертвы и сохраняет ей сознание до последнего мгновения. Лучше всего испытывать эликсир на девственницах из хороших семей. По какой-то причине именно такие, как ты, держатся с наибольшим достоинством. Поверь, я начинал с мужчин. С воинов, у которых были руки толщиной с твою ногу, а ноги – толщиной с твое туловище. Их мускулы бугрились, их лица наливались свирепостью… и они расклеивались почти сразу. Они визжали, умоляли о пощаде, словом, вели себя как девчонки. А вот сами девчонки – совершенно обратная картина. Молчали до последнего. Некоторые даже соглашались сотрудничать со мной, рассказывали о своих ощущениях. Я уважаю их. Я и тебя очень уважаю. Я убью тебя медленно, я причиню тебе множество страданий, и каждое мгновение, что ты будешь страдать, я буду испытывать к тебе глубочайшее почтение.
— Ему и писать, верно, некогда. Ты-то много с фронта писал?
– О, – молвила Дертоса, бледнея, – я благодарна вам, мой господин! Ни один мужчина на свете не сделал бы для меня больше.
— Я недолго был. А от Кости пора бы письму.
— Вежливый здесь персонал, — переменила разговор тетя Ыра. — И порядок не хуже, чем в доме отдыха. Докторша-то меня до самой палаты проводила.
Глава восемнадцатая
— Это не докторша, это дежурная сестра по отделению.
— Все равно хороший порядок… На той неделе опять тебя навещу. А к Николе пойду — свечку за твое здоровье поставлю. Перебои, правда, со свечками сейчас.
— Не надо мне свечек, тетя Ыра. Никакого толку от них нет.
Туризинд вошел в Дарантазии приблизительно в то самое время, когда Дертоса спала в объятиях Тургонеса. Рассудком наемник понимал, что у них не было другого выхода: продать Дертосу магам было оптимальным решением, и Конан принял его, не колеблясь. Более того, Туризинд знал и другое: хоть начальник тайной стражи и позволил киммерийцу при случае пожертвовать любым из своих спутников, на самом деле Конан сделает все, чтобы вызволить девушку из лап магов.
— Хорошие вы ребята, порядочные, а в бога не веруете, — сокрушенно проговорила тетя Ыра. — А чудеса-то есть! Запрошлое воскресенье я от обедни из церкви шла, так старушка одна прибочилась ко мне, аккуратная такая. Эта старушка мне по большому секрету сказала: «Это было недавно. В Лавре Александро-Невской на старинном кладбище старичок с крыльями появился. Ходит между могилок, сам собой светится, а ни слова не говорит. Тут милицию вызвали выявить, кто такой и откуда. А он взлетел на склеп и заявляет оттуда: „Руками не возьмете, пулей не собьете, когда схочу — сам улечу. Делаю вам последнее предупреждение: идет к вам черный с черным крестом, десять недель вам сидеть постом, как встанет у врат — начнется глад, доедайте бобы — запасайте гробы. Аминь!“ Сказал он это — и улетел, только его и видели… Не к добру такое, Толя!
Да, киммериец сделает все. Другое дело, что этого «всего» может оказаться недостаточно. А чистая совесть в таких случаях служит весьма слабым утешением.
— Тетя Ыра, это вражеская пропаганда, они сейчас листовки всякие бросают на Ленинград. Вам бы эту старушку божию до отделения проводить и сдать. Она с чужого голоса поет.
Туризинд больше не обманывался. Он любил Дертосу, несмотря на ее ремесло, невзирая на ее происхождение, на всю ту ложь, что существовала между ними – по ее вине, кстати! Если она погибнет, для наемника жизнь потеряет всякий смысл. Он больше никогда не встретит такую девушку. Дертоса – одна-единственная на всю Хайборию.
— Ну-ну, уж так в отделение ее и тащить… Какой ты прыткий! — отмахнулась тетя Ыра. — Значит, навещу тебя на той неделе.
По плану, Туризинд должен был поселиться где-нибудь на постоялом дворе неподалеку от башни магов. Ему предстояло наблюдать, не возникнет ли каких-нибудь странных явлений в самой башне, вроде вспыхивающих окон или звуков жуткой битвы. Затем, получив любой сигнал о том, что один или оба мага убиты, Туризинд должен был открыть ворота Гайону и его людям. План отличался первобытной простотой и потому должен был сработать.
Туризинд не находил себе места. Сперва он решил просто бродить возле башни и наблюдать, но после того, как один или два стражника показали на него пальцем и обменялись какими-то короткими, неслышными издалека фразами, Туризинд оставил эту затею и принял иное решение. Он засел в маленькой таверне, взял кувшин дешевого вина, немного хрустящих хлебцев и принялся слушать разговоры завсегдатаев.
Тетя Ыра ушла, а я пошел в библиотеку. Книги в ней остались от Дворца культуры, а библиотекарша была госпитальная, в белом халате. Она дала мне лист бумаги и четыре канцелярские кнопки. Прикнопив листок к обтянутому гранитолем столу, я написал письмо Леле.
Здесь он чувствовал себя как дома. Сколько интересных деловых предложений он получил именно в таких местах! А сколько важных сведений узнал!
Ночью мне приснился этот дурацкий летающий старичок. Он порхал на прозрачных стрекозиных крыльях над крышами и дворами, в руке держал венок желтых одуванчиков. Потом крылья его стали мутнеть, тяжелеть. Теперь оказалось, что я сам летаю, очень плавно и медленно. Вдруг кто-то дернул меня за крыло, и я упал и проснулся.
Поначалу ему опять не везло. Люди попадались сплошь неинтересные. Трактирщик вообще не разговаривал с клиентами, даже цену на напитки и закуски не называл, а показывал пальцем: на стене было написано несколько цифр.
— Вниз, вниз! — приказала санитарка. — Все ходячие — вниз своим ходом!
«Интересно, а как он обходится с неграмотными? – подумал Туризинд. – Не все же умеют читать».
За стеной выли сирены воздушной тревоги, били зенитки. Взрывов бомб не было. По запасной лестнице в бомбоубежище нехотя спускались ходячие, слышался стук костылей о ступени. Тяжелых санитары несли на носилках. Старший медперсонал наводил порядок, поторапливал отстающих. Сквозь поток движущихся вниз торопливо пробирались вверх дежурные по крыше — в ватниках поверх белых халатов, в дерюжных рукавицах. В свете синих лестничных лампочек все лица казались бледными. Город продолжал выть во все сирены, будто большой корабль, идущий в густом тумане.
Он просидел в пивной достаточно времени, чтобы увидеть, что малограмотным трактирщик показывает пальцы: два, три, пять… У совсем тупых попросту отбирает кошель и отсчитывает оттуда требуемую сумму. Судя по всему, у трактирщика была репутация исключительно честного человека: ни один из тех, у кого он забирал кошель, не протестовал. Видимо, здесь не обсчитывали.
В большом и теплом подвале светились матово-белые плафоны, стояли широкие скамейки и ряды серых фанерных шкафчиков — словно в предбаннике. Я вспомнил бомбоубежище в техникуме, где у нас шли занятия по военному делу и где произошел мой конфликт с Витиком Бормаковским.
Наконец Туризинду повезло. К нему подсел человек, явно расположенный поболтать. Это был рослый господин, одетый в черное. Серебряные украшения странным образом гармонировали с проседью, обильно пронизавшей его черные волосы.
Теперь я вспомнил Витика без всякой злобы. В сущности, я должен быть ему благодарен во веки веков. Ведь не произойди тогда этой стычки — не надо было бы мне ехать на Амушевский завод, и я никогда бы не встретился с Лелей… Но нет! В первую очередь я должен быть благодарным Люсенде. Именно ей. Ведь не ущипни я ее тогда по ошибке, не рассердись она на меня — и все бы пошло по-другому. Люсенда — щипок — стычка — разговор на чердаке с Жеребудом — Амушево — Леля. Значит, Лелю я встретил благодаря Люсенде.
– Ты, как я вижу, здесь чужестранец, – произнес человек, усаживаясь на табурет напротив Туризинда.
Объявили отбой. Все заторопились в свои палаты. Я сразу уснул, и ничего мне больше в эту ночь не снилось.
Тот кивнул, решив не тратить лишних слов. Новый собеседник сразу не слишком-то понравился наемнику. Что-то в нем имелось до странного знакомое. И неприятное. Должно быть, когда-то они уже имели дело. Такие, как Туризинд, скитаясь по дорогам, нередко зарабатывали себе врагов – и зачастую даже не помнили их в лицо. Такова уж участь меча на продажу.
Туризинд был одет в плащ с капюшоном. Капюшон наполовину скрывал его лицо, так что собеседник видел только кончик носа, рот и подбородок сидящего напротив человека. Кроме того, кем бы ни был этот господин в черном, – если они с Туризиндом и встречались, то давным-давно. Вероятно, он тоже не сразу вспомнит наемника… Если вообще вспомнит.
30. Встреча
– Вот и я приезжий, – сообщил человек в черном. – До сих пор не могу прийти в себя от радости, знаешь ли! Удачная была мысль – прийти сюда. А ты еще не был в башне?
Через два дня меня перевели в «большую палату», где находились выздоравливающие. Она была развернута в танцевальном зале. Из конца в конец зал этот уставили койками и больничными тумбочками — и все равно зал не казался тесным. Койки стояли где-то на самом его дне, а он своими белыми стенами, розоватыми пилястрами уходил ввысь, к молочно-синеватому потолку, к хрустальным люстрам. И хоть на каждой койке лежал человек, и соседи разговаривали друг с другом, в зале никогда не бывало шумно. Все слова, все возгласы всплывали вверх, как воздушные пузырьки, а внизу оставался негромкий, слитный, нераздражающий гул.
– Нет, – ответил Туризинд.
– Напрасно! Решайся скорей, не пожалеешь. Здесь такое творят… Сказка!
Еще недавно здесь танцевали. В проходах паркет стал уже шершавым, а под кроватями он был еще гладок и блестящ. Ночью, сквозь запах медикаментов и хлорки, робко пробивались прежние бальные запахи зала. Вдруг потянет восковой мастикой, духами, пудрой, туфельным лаком — и еще чем-то празднично-мирным, довоенным.
Туризинд видел, что человека в черном переполняют эмоции. Он просто лопался от восторга. Очень хорошо: расспрашивать собеседника, когда он в таком состоянии, проще простого.
Оттого, что теперь, в сущности, я был здоров, а делать было нечего, мне стало плохо спаться. Чтобы чем-то заполнить ночную пустоту, я вспоминал читанные книги и виденные фильмы. Вспоминал свою жизнь до встречи с Лелей. О Леле ночью я старался не думать. Но книги, фильмы, воспоминания — все это было как маленькие комочки земли, а бессонная ночь была — как глубокий ров, и эти комочки падали на его дно, а он оставался таким же глубоким.
– И что с тобой случилось в башне магов? – осторожно осведомился Туризинд. Он решил изображать деревенщину, человека, который сперва хотел обратиться за помощью, но в последний момент начал колебаться, снова взвешивать все «за» и «против» и сейчас многое бы отдал за хороший совет.
Потом я научился растягивать минувшее время, расплющивать его, чтобы оно, как плоский, но все же прочный мост, повисало над черным оврагом бессонницы. Я вспоминал детдомовскую дачу в Орликове, где был огород и где каждый из ребят шефствовал над каким-нибудь его участком. Мне тогда очень нравилось копать гряды и сажать петрушку, укроп и редиску, а потом полоть, поливать, следить день за днем, как посеянное вырастает. И вот теперь я каждую ночь мысленно вскапывал грядки, и полол их, и следил, как растет все, что на них посеяно и посажено. Теперь я видел каждую грядку, каждое растение, каждую струйку воды из лейки и каждый след своих сапог в проходах между грядками.
– Со мной? Случилось? Да, «случилось» – точное слово! – человек в черном рассмеялся. – Это было как стихия… Человеческая воля почти не участвовала в этом. Я выпил некий эликсир, после чего меня отвели в комнату, полную зеркал. Сам ритуал был долгим и в некоторых своих частях даже болезненным, но благодаря эликсиру я вытерпел все… И теперь я не просто стал сильнее или лучше, нет! Я превратился в совершенно другого человека. Это воистину так, поверь.
Когда мой ночной огород дал мне все, что он мог дать, я начал думать о швертботе. Года три тому назад мы с Володькой мечтали построить свой швертбот или где-нибудь утащить старый и переделать его заново. Мы даже читали книги — как надо строить и ремонтировать спортивные суда. И вот теперь я стал представлять себе ночью, как бы мы с Володькой переоборудовали старенький, купленный по дешевке шверт. Я начал с того, какая будет каюта и какой кокпит, какие будут банки, и полочки, и шкафчик для еды. Я работал не спеша, обмозговывал каждую деталь. Из-за формы окошек мы с Володькой поспорили: он хотел, чтобы они были круглые, как иллюминаторы на большом корабле; я настаивал на прямоугольных — они дадут больше света, и в каюте можно будет читать, сидя на боковой банке. Потом Володька меня уговорил. Вернее, я вспомнил, что его нет в живых и надо с ним соглашаться. Мы покрасили суденышко в светло-зеленый цвет, а ниже ватерлинии — суриком. Теперь оставалось дать имя, и на это ушло много времени. Я предлагал простые имена: «Надежда», «Удача», «Симпатия»; Володьке нравились странные названия: «Саранчук», «Визионер», «Бандюга», «Инфекция». Потом мы пришли с ним к соглашению, и я изготовил из плотного картона трафарет; на носовых скулах судна появилась синяя надпись «Вероятность». Теперь надо было достать парусину и такелаж.
– А в чем именно заключалось твое превращение? – спросил Туризинд. И изобразил смущение: – Прости, может быть, я не имею права любопытствовать… Ты связан словом хранить тайну?
И вот швертбот был готов. На нем можно было отправляться в плаванье. Он стоял в ковше яхт-клуба, и я видел его так ясно, что, казалось, достаточно легкого толчка извне — и он возникнет в полной вещественности.
– Нет, какая там тайна! Маги ничего не говорили мне о тайне. С другой стороны, понимаешь, это такая вещь, которую невозможно объяснить словами. Это можно только пережить самому, почувствовать на собственной шкуре – никак иначе. Наверное, поэтому они и не просят своих клиентов молчать. Все равно никто не поверит. Не поймет до конца.
А иногда я мысленно отправлялся шляться по линиям Васильевского острова. Я не спеша бродил по Сардельской, по тихой Многособачьей линии, по уютному Кошкину переулку, выходил на проспект Замечательных Недоступных Девушек. Здесь было много народу, иногда попадались какие-то странные люди в странной одежде: ведь город принадлежит не только тем, кто в нем живет, но и тем, кто в нем жил, и еще тем, кто в нем будет жить после нас. Но я никогда не сворачивал на Симпатичную линию, не подходил к дому Лели. Что-то удерживало меня от этого. Я ждал, что Леля сама придет ко мне, не мысленно придет, а на самом деле. Неужели мое письмо до нее не дошло? Или ее не отпускают?
– Я попробую понять, – сказал Туризинд и протянул новому знакомцу свой кувшин с вином. – Угощайся. Пойми, я расспрашиваю не из пустого любопытства. Мне позарез требуется совет опытного человека.
– Должно быть, твоя нужда не так сильна, как моя. – Человек в черном отхлебнул вина, сморщился. – Отныне я буду пить только самые лучшие вина! Но сперва я должен завершить мое дело… Ты спрашиваешь о ритуале? Я уже ответил: немного боли, немного терпения…
– Но, может быть, маги что-то требуют взамен? Что-то очень важное?
– Они берут деньги, – сказал человек в черном. – Или, особенно в последнее время, стали интересоваться рабынями. Полагаю, этим занимается младший из магов, господин Тургонес. Что ж, он в своем праве. Не он единственный, кто пользуется рабынями для разных, не всегда приятных целей.
В тот августовский ранний вечер я бродил по госпитальному саду. Только что кончилось занятие лечебной гимнастикой, до ужина оставалось час с небольшим, и можно было делать что хочешь: сидеть на скамейке под тополем и читать или ходить по дорожкам и думать о чем угодно. В саду еще не выгорел яркий желто-красный киоск, в котором когда-то продавалось мороженое и минеральные воды; теперь в нем в хорошую погоду сидела госпитальная культработница и выдавала для чтения журналы и книги. Еще не помутнели кривые зеркала за дощатой загородкой в «павильоне смеха». Можно было совсем бесплатно подойти к любому зеркалу и увидеть себя то толстым до смешного безобразия, то длинным и тощим, то каким-то уродцем с маленькой птичьей головой и круглым, как луковица, пузом. Из зеленой шестигранной беседки слышался хрипловатый патефонный тенор. Патефон заводила санитарка, раненые сидели и слушали.
– Он убивает их? – немеющими губами спросил Туризинд.
Человек в черном весело рассмеялся.
Я подошел к высоким кованым, плотно закрытым воротам — теперь входить в сад можно было только через внутренний двор. По тротуару торопливо шагали хмурые прохожие; по мостовой, гремя и оставляя на асфальте белесоватую цепочку следов, прошли два танка; грузовой трамвай, звеня и натужно гудя, вез за собой две открытые платформы; на них стояли серые бетонные надолбы, бетон был еще влажен. К госпитальному въезду приближалась военная санитарная машина с красным крестом на темно-зеленом кузове.
– Какой ты чувствительный! Думаю, да, убивает. После того, как они перестают быть ему полезны. Да тебе-то какое дело? Или у тебя есть на примете красотка, и ты не знаешь, на что тебе решиться: то ли продать ее ради собственной выгоды, то ли оставить при себе и уйти отсюда ни с чем?
Сегодня комиссар госпиталя сделал в «большой палате» сообщение о положении на фронтах. Враг подступает к Ленинграду. Я понимал, что это так и есть, что это правда, но сразу привыкнуть к этой правде я не мог — а привыкать было надо. Надо было понять для себя самого, что это такое. Но неужели по этой вот мостовой могут шагать чужие солдаты и вот по этому самому тротуару важно попрется какой-нибудь немецкий офицер, а жители будут уступать ему дорогу и будут опускать глаза, и все будет не так, как было еще недавно?! А что тогда будет с Лелей?
– Вроде того, – выговорил Туризинд.
Я отошел от ворот, вынул из кармана больничной куртки пачку «Звездочки», коробок спичек, чиркнул спичкой. Левая рука уже действовала, но еще не так ловко, как правая. Коробок упал, раскрылся, спички высыпались на плотно утрамбованную песчаную дорожку.
Человек в черном убедительным жестом накрыл его ладонь своей.
— Не горюй, спички рассыпать — к нежданным деньгам, — сказал раненый, ковылявший мимо на костылях.
– Послушай меня. Не пожалеешь! Отдай свою рабыню и прими услуги здешних магов. Это изменит всю твою судьбу. Ты никогда не вспомнишь о девушке, которой ты заплатил за свою новую жизнь. Она и сама будет рада послужить тебе… Пойми: ты никогда не будешь более счастливым…
— Почему к деньгам?
– Похоже, ты меня уговорил! – засмеялся Туризинд. Ему стоило великих сил засмеяться: теперь он не сомневался в том, что Дертоса находится даже в большей опасности, чем предполагали они с Конаном.
— Морская примета. Сколько спичек — столько рублей.
– Вот и отлично. Выпьем. А какая страшная нужда заставила такого человека, как ты, обратиться к магам? – спросил Туризинд.
— Не надо мне сейчас никаких рублей.
– Месть, – коротко ответил человек в черном. – Интересно?
— Ну и чудишь! — строго возразил раненый. — Без денег только кошки мяучат… У тебя что, беда какая?
– Очень… Потому что мне тоже… хотелось бы отомстить… одному человеку.
— Так… Плохо как-то…
– Ну, что же ты так мямлишь! – человек в черном смеялся все веселее. – Месть – весьма сладкое занятие, и я предвкушаю миг, когда проклятый наемник сдохнет от моего клинка! Видишь ли, человек, которого я хочу убить, – не вполне обычен.
— А кому сейчас хорошо? Мне, думаешь, хорошо? Или вон ему хорошо? — он кивнул в сторону ворот, за которыми в это время проходил пожилой человек в кепке. — Всем плохо. А потом будет получше. Только не сразу. Они нам из-за угла в поддыхало дали, а отдышимся — дело пойдет.
– Наемник? Не вполне обычен? – Туризинд насторожился: уж не о нем ли самом идет речь, и потому притворился еще более наивным, чем прежде. Он даже начал по-дурацки растягивать слова, как это делал один солдат, из деревенских.