Я замолчал, поскольку внутри у меня все кипело и нужно было немного остыть. Я смерил маму тяжелым взглядом – холодным, как металл зимой.

– Бремер сказал, еще раз такое повторится – и он вышвырнет вас вон.

Я повернулся и направился к своей машине. При этом краем глаза я наблюдал за Ларри, ожидая лишь малейшего предлога, чтобы снова ему врезать.

Уже сворачивая с подъездной дорожки, я увидел в окне Джереми. Я помахал ему рукой, но он мне не ответил. Он просто стоял и смотрел на меня. Всем остальным его лицо могло показаться ничего не выражающим, но я знал Джереми как никто другой. Я был его братом. И только я один мог заметить грусть, притаившуюся за его безмятежными голубыми глазами.

Глава 17

На следующее утро стук в дверь стряхнул с меня дурной сон.

Мне приснилось, что я снова в средней школе, участвую в соревнованиях по рестлингу и пытаюсь уклониться с помощью простого приема. Когда я вырвался из хватки соперника, обхватившего меня за пояс, чья-то рука схватила меня за грудь, а еще одна продолжала тянуть за руку. И стоило мне освободиться от одной новой руки, как возникали еще две, совсем как у лернейской гидры, у которой отрастали все новые головы. И очень скоро мне оставалось лишь извиваться и кричать, пытаясь отбить атаку множества рук, тянувших и рвавших меня. Но потом я услышал шум и проснулся. Не сразу сумев сбросить с себя ядовитый дурман сна, я сел в постели, не уверенный, что все это мне не причудилось. Я прислушался – стук повторился. Поспешно натянув шорты и фуфайку, я пошел открывать и обнаружил за дверью Лайлу с двумя чашками кофе в руках и канцелярской папкой под мышкой.

– Я прочла дневник. – Лайла прошла мимо меня в квартиру и протянула чашку кофе. – Ты ведь пьешь кофе, да?

– Да, я пью кофе. – Я снял с крючка бейсболку, чтобы прикрыть всклокоченные после сна волосы, и прошел вслед за Лайлой к дивану.

Два дня назад, когда мне пришлось срочно рвануть в Остин, я оставил Лайле коробку с материалами процесса у себя в квартире. Она унесла кое-какие папки к себе, включая ту, на которой стояла пометка «дневник», чтобы прочесать их в мое отсутствие.

– Я прочла ее дневник вчера ночью, – сказала она.

– Дневник Кристал?

Лайла посмотрела на меня как на идиота. Хотя я просто еще не совсем очнулся от сна. Пожав плечами, Лайла начала излагать мне ход своих мыслей:

– Она начала вести дневник в мае тысяча девятьсот восьмидесятого. – Лайла разложила свои записи на кофейном столике передо мной. – Первые несколько месяцев это была обычная подростковая чушь. На одной странице она была в восторге, что переходит в девятый класс, а на другой – уже боялась до мокрых штанов. Короче, обычная счастливая малышка. Между июнем и сентябрем она пятнадцать раз упоминала Карла, чаще всего называя его извращенцем по соседству или Мерзким Карлом.

– И что она о нем пишет? – заинтересовался я.

Лайла пометила некоторые страницы желтыми стикерами. Она открыла первую заложенную страницу с записью от 15 июня:



15 июня. Я тренировалась на заднем дворе и увидела Мерзкого Карла, который следил за мной из своего окна. Извращенец поганый.



– Как и говорил прокурор, – прокомментировала Лайла, переходя к следующей закладке. – «Он снова за мной подглядывает. Он пялился на меня, когда я делала упражнения». – Перелистав дневник Лайла, нашла следующую закладку. – Вот тут.



8 сент. Мерзкий Карл снова пялился на меня из окна. Он был без рубашки. Уверена, штанов на нем тоже не было.



Лайла вопросительно посмотрела на меня.

Я пожал плечами.

– Понимаю, почему прокурору так понравился этот дневник. – Похоже, Лайла ждала от меня более эмоциональной реакции, но я только спросил: – А что еще ты нашла?

– В августе все было тихо-мирно. А когда начались занятия в школе, она встретила того парня, Эндрю Фишера, на уроке машинописи. Она пишет о своих планах уговорить Энди пригласить ее на школьный бал. Что он и сделал. Затем, ближе к середине сентября, записи становятся все более мрачными. Прочти вот эту.



19 сентября. Припарковалась в переулке вместе с Энди. И когда дело дошло до самого интересного, Мерзкий Карл подошел к машине и заглянул в окно, совсем как Ларч из «Семейки Аддамс» или типа того. Мне хотелось умереть.



– Ну да, все как и говорил прокурор, – заметил я. – Карл застукал их, когда они обжимались в машине.

– Но спустя два дня она начинает писать о том, что с ней происходит нечто очень плохое, но записи зашифрованы.

– Зашифрованы?

– Да. Несколько абзацев написаны с использованием шифра подстановки. Ну ты понимаешь, с использованием цифр вместо букв. – Лайла вытащила из папки стопку страниц из дневника; зашифрованные записи были отмечены зелеными стикерами. – Вот, посмотри.



21 сентября. Сегодня ужасный день. 3,29,20,4,12,16,3,14,11,27,7,4,15,10,7. У меня крыша едет. Все очень, очень плохо.



– Что это значит? – удивился я.

– Я ведь сказала, что это шифр. Может, таким образом Кристал пыталась обезопасить себя. Чтобы приемный отец не отправил ее в частную школу в том случае, если бы нашел дневник.

– Да, но это шифр четырнадцатилетней девочки, – сказал я. – А ты не пробовала подставить вместо цифр буквы?

– То есть ты имеешь в виду: если «А» равно одному, то «Б» равно двум, так? – Лайла закатила глаза и вытащила блокнот, где уже подобрала к цифрам соответствующие буквы. – Я попробовала прямой алфавитный порядок. Я попробовала обратный порядок. Я пробовала двигать буквы, чтобы «А» начиналась с цифры 2, потом с 3 и так далее. Я попыталась сопоставить самую часто встречающуюся цифру с буквой «Е» или «Т», потому что это наиболее употребляемые буквы алфавита. Я искала в ее дневнике ключ к расшифровке. Пусто. Сплошная тарабарщина.

– А Интернет ты не пробовала? Мне казалось, там есть сайты, которые взламывают коды.

– Об этом я тоже подумала, – сказала Лайла. – Кристал не оставляла пробелов между словами. Просто ряд цифр. Нет, ничего похожего я в Интернете не нашла. Существует восемь миллиардов возможных комбинаций букв и цифр.

– Восемь миллиардов? – удивился я. – Блин!

– Вот именно. Возможно, она где-то спрятала ключ или запомнила шаблон соответствия определенной буквы конкретному числу. А иначе я просто не представляю, что там еще может быть. – Лайла разложила странички на столе. – Здесь только семь зашифрованных записей, причем последняя сделана в день убийства. Я выписала их отдельно. – Лайла положила лист со своими записями на страницы дневника.



21 сентября. Сегодня ужасный день. 3,29,20,4,12,16,3,14,11,27,7,4,15,10,7. У меня крыша едет. Все очень, очень плохо.



28 сентября. 30,30,2,3,14,22,29,19,20,4,7,4,15,10,7. Если я не сделаю того, что он хочет, он всем расскажет. Он разрушит мою жизнь.



30 сентября. 31,4,27,30,13,4,15,7,19,14,29,20,16,13,16,10,4,11. Я его ненавижу. Меня тошнит.



8 октября. 30,30,2,3,29,4,27,30,14,29,27,4,15,10,7. Он продолжает мне угрожать. 4,3,25,4,15,29,27,15,27,4,26,21,31,9,30,29,19,14,19,14,29,20,16,20,7,3,29,27.



9 октября. 31,30,14,19,14,30,30,2,27,4,15,27,4,4,3,8,13,4,9,7,19. Он меня заставил. Я хочу себя убить. Я хочу его убить.



17 октября. 31,30,2,9,30,29,19,14,19,5,27,4,9,3,4,17,14,4,3,26,21,19,4,15,29,3,23,12,13,16,26,21,20,20,3,29,26,21,19,4,26,4,19,23,3,4.



29 октября. 5,27,4,7,24,3,14,9,7,19,4,17,14,3,7,29,4,3,20,29,3,31,7,24,3,14,9,7,19,4,17,14,19. Миссис Тейт так сказала. Она сказала: разница в возрасте означает, что его определенно посадят. Сегодня все закончится. Я так счастлива.



– Двадцать девятое октября – день, когда ее убили, – сказала Лайла.

– С чего ты взяла, что она имела в виду Карла?

– Здесь десяток страниц, где она пишет, что Карл извращенец, который пялится на нее из окна, – заявила Лайла. – Он шпионил за ней, когда она занималась сексом с Энди. Вряд ли это простое совпадение, что угрозы начались сразу после того случая.

– Ключ к шифру мог бы все изменить.

– Но ведь есть и другие записи, которые не зашифрованы, – сказала Лайла. – Посмотри на запись от двадцать второго сентября, сделанную на следующий день после того «ужасного дня», когда ее застукали с Энди Фишером.



22 сентября. Если они узнают, мне конец. Они отправят меня в католическую школу. Прощай, чирлидинг; прощай, жизнь.



– Тебе не кажется, что она уж слишком все драматизирует? – спросил я. – Я хочу сказать, что в католических школах ведь тоже есть команда чирлидеров. Разве нет?

Лайла бросила на меня скептический взгляд:

– Нет, ты определенно не понимаешь, как устроены мозги у девочки-подростка. Для нее абсолютно все – конец света. Они эмоциональны на грани суицида. – Лайла замолчала, словно о чем-то задумавшись, а затем продолжила: – Некоторые вещи могут реально казаться концом света.

– А кто такая миссис Тейт? – спросил я, перечитав последнюю запись.

– Ты что, не прочел стенограммы? – В голосе Лайлы слышалось явное раздражение.

– Да вроде бы прочел. Но что-то не припомню никакой миссис Тейт.

– Это школьный психолог. – Лайла выудила из коробки папку со стенограммами и начала быстро пролистывать их в поисках свидетельских показаний миссис Тейт. – Ага, нашла.

Она протянула мне стенограмму, и я начал читать.



Вопрос: В тот день, когда вы встречались с Кристал Хаген, что именно ее беспокоило? О чем она говорила?

Ответ: Она была очень уклончивой. Хотела знать, считается ли оральный секс сексом. Я имею в виду, она хотела знать, является ли изнасилованием принуждение к оральному сексу.

В.: А она сказала, зачем ей это нужно было знать?

О.: Нет. Она не захотела. Твердила, что ее попросила узнать подруга. Такое часто случается в моей практике. Я пыталась ее разговорить. Спросила, не принуждает ли ее кто-нибудь к оральному сексу. Она не ответила. Потом она спросила, является ли насилием, если человек заставляет тебя это делать, угрожая открыть твой секрет.

В.: И что вы ей ответили?

О.: Я сказала, что это может считаться принуждением. А потом она спросила: «А что, если парень старше?»

В.: И каков был ваш ответ?

О.: Как школьный психолог, я прошла специальный тренинг по знанию законов, касающихся подобных вещей. Я сказала ей, что, учитывая ее возраст, если мужчина более чем на два года старше, в принципе не имеет значения, имело место принуждение или нет. Вопрос о согласии также не стоит. Если совершеннолетний мужчина занимается сексом с четырнадцатилетней девушкой, это считается изнасилованием. Я сказала, что, если с ней происходит нечто подобное, она непременно должна признаться или мне, или полиции, или родителям. Сказала, что если с ней произошло нечто подобное, то мужчину ждет тюремное заключение.

В.: И что она вам на это ответила?

О.: Она просто широко улыбнулась. Поблагодарила меня и вышла из моего кабинета.

В.: Вы абсолютно уверены, что разговор имел место двадцать девятого октября прошлого года?

О.: Разговор имел место в тот день, когда убили Кристал. В этом я абсолютно уверена.



Я закрыл стенограмму:

– Значит, Кристал вернулась домой, сделала запись в дневнике, после чего отправилась к Карлу домой, чтобы с ним разобраться. Так, что ли?

– Или она в тот день взяла дневник с собой в школу, – нахмурилась Лайла. – Вроде бы не лишено смысла? Кристал знала, что у нее все козыри на руках. Будет разрушена не ее жизнь, а его.

– Итак, именно в тот день, когда она собиралась положить этому конец, Карл поехал покупать пистолет?

– Может, он тоже планировал положить этому конец? – предположила Лайла. – Может, он с самого начала планировал убить ее?

Я уставился на зашифрованные страницы: содержащаяся там тайная информация словно насмехалась надо мной.

– Жаль, что не удалось подобрать ключ к шифру, – сказал я. – Поверить не могу, что его адвокат ничего не предпринял, чтобы взломать код.

– Нет, он сделал все, что мог. – Лайла достала из папки страницу и протянула мне.

Это была копия письма в министерство обороны. Судя по дате на письме, оно было отправлено за два месяца до начала процесса. Подписано Джоном Петерсоном, адвокатом Карла. В письме Петерсон просил министерство обороны помочь ему найти ключ к шифру дневника.

– Интересно, а он получил ответ из министерства обороны? – спросил я.

– Нет. По крайней мере, я его не нашла, – ответила Лайла. – Здесь нигде не упоминается о том, что записи вообще были расшифрованы.

– По идее, они должны были землю носом рыть, чтобы найти ключ к шифру до начала процесса.

– Если только… – Лайла подняла на меня глаза и пожала плечами.

– Если только – что?

– Если только Карл заранее не знал, что там написано. Быть может, он вовсе не хотел, чтобы записи были расшифрованы, понимая, что это будет последним гвоздем в крышку его гроба.

Глава 18

На следующий день я позвонил Джанет, договорился вечером встретиться с Карлом. Мне хотелось спросить его насчет дневника и шифра. Хотелось узнать, почему не нашлось контраргументов для такой важной части обвинительного заключения. Мне нужно было увидеть его лицо, когда он скажет, знал он или не знал, что имела в виду Кристал Хаген, когда писала в своем дневнике, что «сегодня все закончится». Мне хотелось проверить Карла на вшивость. Но сперва нужно было поговорить с Бертелом Коллинзом. Я несколько раз пытался до него дозвониться, каждый раз оставляя сообщения, но, когда Бертел наконец перезвонил, я уже был на пути в «Хиллвью манор».

– Джо, чем могу быть полезен? – спросил Бертел.

– Спасибо, что перезвонили, мистер Коллинз. Я наткнулся на нечто интересное в материалах процесса и хотел кое-что уточнить у вас.

– Это дела давно минувших дней, но я сделаю все возможное, чтобы ответить на твой вопрос.

– Там был дневник. Дневник Кристал Хаген. Но некоторые записи зашифрованы. Вы помните?

Коллинз замолчал, после чего, понизив голос, мрачно произнес:

– Да, я помню.

– Я нашел письмо в министерство обороны, где мистер Петерсон просит помочь ему найти ключ к шифру. Так чем все это закончилось?

После очередной длинной паузы Коллинз произнес:

– Под письмом стоит подпись Петерсона, но на самом деле письмо написал я. Так сказать, мой вклад в это дело. Тогда, в тысяча девятьсот восьмидесятом, у нас еще не было персональных компьютеров, по крайней мере всех тех средств, что есть сейчас. Поэтому мы прикинули, что в министерстве обороны могут найтись технические возможности подобрать ключ к шифру. Поэтому Петерсон поручил мне связаться с министерством обороны. Я потратил кучу времени, пытаясь найти хоть кого-нибудь, кто откликнется на мою просьбу. И вот после парочки недель безуспешных попыток я нашел парня, который сказал, что посмотрит, чем можно помочь.

– Итак, что случилось? Вы получили от них ответ?

– Нет. У нас события начали развиваться со скоростью света, а иметь дело с министерством обороны было все равно что плавать в желе. Не знаю, нашел ли ты это в деле, но Айверсон потребовал ускоренного рассмотрения дела.

– Ускоренного рассмотрения дела? А что это значит?

– Подсудимый может попросить, чтобы его дело было рассмотрено в суде в течение шестидесяти дней. Как правило, мы этого не делаем, потому что чем дольше длится процесс, тем больше шансов у защиты. Мы раскапываем много нового, у нас остается больше времени на собственное расследование, свидетельские показания становятся менее правдоподобными. У Айверсона не было никаких оснований требовать ускоренного рассмотрения дела, но он это сделал. Я присутствовал при том, как Петерсон уговаривал его отозвать свое требование. Нам необходимо было время для подготовки. Нам нужно было дождаться ответа из министерства обороны. Но Айверсона это не волновало. Помнишь, я говорил тебе, что он совсем не помогал нам с защитой, да? Он вел себя так, словно смотрел телевизор. Именно это я и пытаюсь тебе объяснить.

– А что у вас там вышло с министерством обороны? Почему им не удалось расшифровать записи?

– Наш запрос не был для них в числе приоритетных. Все это случилось еще до твоего рождения, но тогда, в тысяча девятьсот восьмидесятом году, иранцы захватили пятьдесят двух американских заложников. А еще это был год выборов. Все сосредоточились на кризисе с заложниками, и я не мог найти никого, кто согласился бы поговорить со мной или хотя бы перезвонить мне. Письма, которые я им послал, будто провалились в черную дыру. После процесса я позвонил сказать им, что больше нет необходимости работать над дешифровкой. А они и понятия не имели, о какой дешифровке идет речь.

– А прокурор пытался расшифровать дневник?

– Сомневаюсь. Я хочу сказать, чего ради ему это делать? Все свидетельствовало против Айверсона. Прокурору не было нужды расшифровывать записи в дневнике. Он знал: жюри присяжных прочтет там то, что он скажет им прочесть.

Я въехал на парковку «Хиллвью», остановил машину и откинул голову на подголовник. У меня оставался последний вопрос, но я не решался его задать. Где-то в глубине души мне хотелось верить, что Карл не был тем монстром, о котором говорил прокурор. Но я хотел знать правду.

– Мистер Коллинз, по мнению моей подруги, Карл не хотел, чтобы дневник расшифровали. По ее мнению, он знал, что дневник будет свидетельствовать против него.

– Твоя подруга очень проницательна, – задумчиво произнес Коллинз. – Тридцать лет назад у нас возник аналогичный вопрос. Думаю, Джон Петерсон придерживался того же мнения, что и твоя подруга. Похоже, Джон не особо жаждал, чтобы я нашел ключ к шифру, вот потому-то и дал мне это задание. В то время я был самым незначительным клерком в их конторе. Полагаю, Джон хотел задокументировать факт, что мы попытались, но на самом деле не хотел получить результаты, потому что… ну… – Коллинз тяжело вздохнул. – По правде говоря, иногда очень трудно самоотверженно защищать человека, который, как вы знаете, убил свою жертву.

– А вы когда-нибудь спрашивали Карла о ключе к шифру?

– Конечно. Как я уже говорил, Джон пытался убедить Карла отозвать прошение об ускоренном судопроизводстве, поскольку после дешифровки дневника мы смогли бы получить веские доказательства в пользу ответчика.

– А что сказал Карл?

– Это невозможно объяснить. Большинство парней, которые виновны, идут на сделку о признании вины. Но он отказался от второй степени. Ну и еще одно. Большинство парней, которые действительно невиновны, будут стараться оттягивать процесс, чтобы дать возможность лучше подготовить их дело. Но Карл потребовал ускоренного процесса. Мы пытались расшифровать записи, но у нас было такое чувство, будто Карл работает против нас. Должен сказать тебе, Джо, по-моему, Карл Айверсон хотел, чтобы его посадили в тюрьму.

Глава 19

Я направился к Карлу и сел в шезлонг возле него, его скользнувший по мне взгляд был единственным свидетельством того, что он в курсе моего появления. Секунду спустя он нарушил молчание:

– Чудесный день.

– Да, так и есть. – Я не решался приступить к интервью, поскольку не собирался начать с того, на чем мы остановились в прошлый раз, когда говорили о днях его призыва на военную службу. Нет, мне не терпелось узнать, почему он стремился ускорить судебный процесс и почему не был заинтересован в расшифровке дневниковых записей. Но я опасался, что выбранный предмет разговора испортит Карлу остаток дня, поэтому я сперва попытался ненавязчиво втянуть его в разговор.

– Сегодня я разговаривал с Бертелом Коллинзом, – произнес я.

– С кем?

– С Бертелом Коллинзом. Он был одним из ваших адвокатов.

– Моим адвокатом был Джон Петерсон, – возразил Карл. – И он давным-давно умер. По крайней мере, я так слышал.

– Коллинз работал помощником адвоката по вашему делу.

Карл на секунду задумался, явно пытаясь вспомнить Коллинза, после чего сказал:

– Похоже, припоминаю какого-то мальчонку, который сидел в конторе. Но это было очень давно. Он что, стал адвокатом?

– Он теперь главный общественный защитник Миннеаполиса, – ответил я.

– Что ж, очень рад за него. А с какой стати ты разговаривал с мистером Коллинзом?

– Пытался понять, что означали зашифрованные записи в дневнике Кристал Хаген.

Карл продолжал смотреть на балкон дома напротив. Похоже, в его душе ничего не всколыхнула затронутая мной тема дневника. Он встретил мои слова так равнодушно, будто я просто рыгнул.

– Итак, – задумчиво произнес Карл, – значит, ты у нас теперь заделался детективом, да?

– Нет. Но я люблю хорошие головоломки. А эта, похоже, реально не для среднего ума.

– Ты хочешь разгадать головоломку? Тогда посмотри на те фото.

Разговор явно начинал принимать нежелательное направление.

– Я видел фото. – У меня в памяти тотчас же всплыли жуткие картины обезображенного трупа Кристал Хаген. – Меня чуть не стошнило. И у меня нет ни малейшего желания смотреть на них еще раз.

– Ох… нет. Не эти фото. – Впервые за все время нашего разговора Карл повернулся ко мне; его лицо заливала смертельная бледность. – Я сожалею, что тебе пришлось увидеть эти фото. – Похоже, представленные на процессе фотографии навсегда врезались в память Карла, черты его лица исказились под тяжестью воспоминаний тридцатилетней давности. – Эти фото были ужасными. Никто не должен на такое смотреть. Нет, я имею в виду фотографии пожара, сделанные до приезда полиции. Ты их видел?

– Нет. А что с ними не так?

– В детстве ты когда-нибудь читал журнал «Хайлайтс»?

– «Хайлайтс»?

– Да, этот журнал всегда лежал в кабинетах дантистов и в приемных у докторов. Короче, журнал для детей.

– Нет, никогда такого не видел.

Карл улыбнулся и кивнул:

– Так вот, там есть такие картинки. Две картинки, которые на первый взгляд кажутся одинаковыми, но все же незначительно различаются. Задача состоит в том, чтобы найти эти отличия.

– Ну да, – кивнул я. – Я делал нечто подобное в начальной школе.

– Если ты любишь разгадывать головоломки и ребусы, найди фотографии, которые были сделаны до и после того, как приехали пожарные, и взгляни на них. Сыграй в эту игру. Попробуй обнаружить несоответствие. Его очень трудно заметить. У меня ушли годы на то, чтобы обнаружить нелогичность. Однако повторяю еще раз: у меня не было того преимущества, которое будет у тебя. Я дам тебе подсказку. То, что ты ищешь, возможно, смотрит прямо на тебя.

– У вас в тюрьме были эти снимки, да?

– Мой адвокат прислал мне копии большей части материалов по делу. После приговора у меня была уйма времени, чтобы прочесть их.

– Но почему вы не проявляли особого интереса к вашему делу до того, как вас осудили? – поинтересовался я.

Карл посмотрел на меня, словно рассматривал сложный шахматный ход. Возможно, он уже понял, куда я клоню, ведь мой подход не отличался особой тонкостью.

– Что ты имеешь в виду?

– Коллинз сказал, что вы потребовали ускоренного рассмотрения дела.

После некоторого раздумья Карл произнес:

– Все верно.

– Но почему?

– Длинная история.

– Коллинз сказал, что им нужно было больше времени, но вам не терпелось поскорее начать процесс.

– Чистая правда.

– Он думает, вы стремились попасть в тюрьму. – Карл не ответил, снова уставившись в окно, а я продолжил его дожимать: – Я хочу знать, почему вы отказались бороться за свободу.

После некоторой заминки Карл ответил:

– Я думал, это поможет избавиться от кошмарного сна.

Ну вот, уже теплее, подумал я и переспросил:

– Кошмарного сна?

Карл задержал дыхание и тяжело сглотнул. Затем произнес низким спокойным голосом, голосом, казалось, идущим из глубины души:

– Я делал такие вещи… вещи, с которыми со временем надеялся примириться… но не вышло.

– Это ваше предсмертное признание. – Я попытался проникнуть в мысли Карла в надежде смазать рельсы, приближающие его к катарсису. – Вот потому-то вы и рассказываете мне историю вашей жизни. Снять груз с души. – Я увидел в его глазах готовность капитулировать, желание рассказать мне свою историю. Мне хотелось наорать на Карла, требуя признания, однако, чтобы его не вспугнуть, я прошептал: – Я вас выслушаю. И не буду вас осуждать. Обещаю.

– Приехал сюда для отпущения грехов, да? – едва слышно произнес Карл.

– Кто я такой, чтобы отпускать вам грехи? Но если вы расскажете мне правду, вам, быть может, станет легче. Говорят, исповедь очищает душу.

– Значит, говорят, да? – Карл повернулся ко мне. – А ты сам-то согласен с теми, кто так говорит?

– Конечно. Мне кажется, если вас что-то тревожит… то самое лучшее с кем-нибудь поделиться.

– Так ты считаешь, что нам стоит попытаться? Проверить твою идею на практике, так?

– Думаю, стоит, – ответил я.

– Тогда расскажи о своем дедушке.

Я вдруг почувствовал тупой удар в грудь, который меня оглушил, и поспешно отвернулся от Карла, пытаясь собраться с мыслями.

– А что именно вы хотите узнать о моем дедушке?

Карл наклонился ко мне поближе и произнес все тем же тихим, спокойным голосом:

– В твой первый приезд сюда я упомянул твоего деда. Мимоходом спросил, как он умер. И ты оцепенел. Тебя явно что-то гложет. По твоим глазам вижу. Расскажи, что с ним случилось.

– Он умер, когда мне было одиннадцать. Вот и все.

Карл очень долго молчал, дав мне возможность сполна почувствовать всю тяжесть бремени собственного лицемерия, потом вздохнул и пожал плечами:

– Я понимаю. Всего лишь проект для колледжа.

Внезапно у меня в голове зазвучал тревожный голос; подпитываемый чувством вины, голос этот нашептывал мне, уговаривая открыть Карлу свой секрет. Почему бы не рассказать ему правду, твердил этот голос, ведь через несколько недель Карл унесет твою тайну с собой в могилу. И кроме того, это будет честная плата за признание, которое он уже почти готов сделать. Но затем другой голос, более спокойный и рассудительный, сказал, что честность здесь ни при чем и я вовсе не потому собирался открыть Карлу свою тайну. Я хотел ему рассказать.

Карл перевел глаза на свои руки и тихо добавил:

– Ты не обязан мне ничего рассказывать. Это не входило в наш уговор…

– Я видел, как умирает мой дедушка. – Слова, сбежав из головы, сами слетели у меня с языка, прежде чем я успел захлопнуть рот. Карл, не ожидавший, что я прерву его своим признанием, посмотрел на меня с неприкрытым удивлением.

Ну а я, подобно человеку, решившему прыгнуть в воду с отвесной скалы, уже не мог повернуть время вспять, остановив безумный порыв смелости или безрассудства. И теперь уже я, совсем как Карл много раз до того, уставился в окно, собирая по крупицам воспоминания. А когда в голове окончательно прояснилось, я сказал:

– Я никому этого не говорил. Но дедушка умер из-за меня.

Глава 20

Больше всего мне запомнились руки дедушки Билла, мощные бульдожьи лапы с короткими пальцами толщиной с зажимную гайку, проворно разбиравшие небольшие двигатели, починкой которых он занимался. Помню, как он держал меня маленького за руку, и это дарило мне ощущение, что все будет хорошо. Помню, с каким абсолютным терпением он шел по жизни, уделяя максимум внимания любой стоящей перед ним задаче, даже когда нужно было всего-навсего протереть очки или, наоборот, помочь моей маме пережить очередной трудный день. В моих ранних воспоминаниях он всегда был рядом с ней, его шепот заглушал ее крики, его рука, лежащая у нее на плече, помогала усмирить любую бурю. Мама всегда страдала биполярным расстройством, а это совсем не та болезнь, которую можно случайно подцепить, точно грипп, но пока мой дедушка Билл был жив, волны ее настроения никогда не превращались в пенистые валы.

Дедушка частенько рассказывал мне истории о том, как он ловил сомов и судаков на реке Миннесота, неподалеку от города Манкейто, где он вырос, и я всегда мечтал в один прекрасный день поехать с дедушкой на рыбалку. И вот, когда мне уже было одиннадцать лет, этот день наконец наступил. Дедушка одолжил у друга лодку, и мы, отчалив от пристани в Джадсоне, поплыли вниз по реке, с ее медленным, но сильным течением, запланировав закончить наше путешествие еще до захода солнца в парке Манкейто.

В ту весну река вышла из берегов из-за талых вод, но уже к июлю, когда мы отправились на рыбалку, вода ушла. Наводнение оставило за собой усеявшие дно реки тополя, которые торчали кверху, их ветви пронизывали поверхность воды, словно скелетообразные пальцы. Дедушка Билл переключил мотор нашей маленькой рыбацкой лодки на холостой ход, чтобы мы могли при необходимости маневрировать вокруг деревьев. Время от времени я слышал, как дерево скребет по алюминию: это спрятавшаяся под поверхностью ветка царапала обшивку лодки. Я поначалу пугался, но дедушка Билл вел себя так, будто это просто листва вокруг нас шелестит от дуновения легкого ветерка. И я сразу почувствовал себя в безопасности.

Свою первую рыбу я поймал за первый же час рыбалки. Я сиял так, будто наступило Рождество. Прежде мне еще ни разу не доводилось рыбачить, и я был счастлив видеть, как на моей удочке бьется рыба, как она поднимается в воздух и дергается из стороны в сторону. Я стал рыбаком. День шел своим чередом под ясным голубым небом: дедушка поймал немного рыбы, я поймал намного больше. Думаю, он какое-то время просто ловил без наживки, чтобы дать мне возможность вырваться вперед.

К полудню у нас уже был приличный улов. Дедушка велел мне бросить якорь, чтобы можно было оставить лески в воде и спокойно съесть ланч. Якорь, который был прикреплен к носу лодки, где я сидел, протащившись по дну, наконец зацепился, и лодка остановилась прямо на середине реки. Мы вымыли руки водой из фляжки, и дедушка Билл достал из пластикового пакета сэндвичи с ветчиной и сыром. Мы ели лучшие сэндвичи, какие мне только доводилось пробовать, запивая их холодным рутбиром. Роскошный ланч, который мы ели на середине реки в разгар идеального дня.

Закончив есть, дедушка тщательно свернул пакет из-под бутербродов и аккуратно положил в пакет, который стал теперь мешком для мусора. Допив свой рутбир, он так же аккуратно сунул пустую бутылку в пластиковый мешок. Затем он протянул мешок мне, чтобы я последовал его примеру. «Всегда держи лодку в чистоте, – сказал он. – Не разбрасывай кругом мусор и не оставляй ящик для рыболовной снасти открытым». Я слушал его вполуха, попивая рутбир.

Когда я осушил свою бутылку, дедушка Билл велел мне поднять якорь – это еще одна вещь, которой я никогда раньше не делал. Дедушка занялся мотором, подкачивая маленькой грушей бензин, чтобы завести мотор. Он не увидел, что я положил пустую бутылку на дно лодки. Выброшу позже, сказал я себе. Я схватил нейлоновый трос, привязанный к якорю, и начал тянуть. Якорь не поддавался. Тогда я потянул сильнее и почувствовал, как лодка медленно поворачивается против течения, а якорь так и не двигается с места. Лодка имела плоский форштевень, поэтому я уперся в него ногами и тянул за трос, перебирая его руками, подтягивая лодку к якорю до тех пор, пока она не остановилась. Дедушка Билл, наблюдая за моей борьбой с якорем, советовал тянуть влево и вправо, чтобы освободить якорь, но он упорно отказывался подниматься.

Я услышал, как за моей спиной дедушка Билл заерзал на сиденье. И почувствовал, как лодка начинает раскачиваться. Оглянувшись, я увидел, что дедушка пробирается на нос лодки, чтобы помочь мне. Перешагивая через разделяющую нас банку, он наступил на валявшуюся на дне лодки пустую бутылку. У него подвернулась лодыжка, ногу повело в сторону. Он опрокинулся и упал на спину, врезавшись бедром в борт лодки и беспомощно взмахнув руками. Верхняя часть его тела как-то неестественно вывернулась, он полетел лицом в воду. Меня обдало фонтаном брызг, и река поглотила моего дедушку.

Я отчаянно звал дедушку, но он исчез в мутной воде. Я успел крикнуть два раза, когда дедушка вынырнул на поверхность и попытался ухватиться за борт лодки, но не дотянулся буквально на ширину одного пенни. Вторая попытка тоже не удалась. И тут течение подхватило его и отнесло от лодки, а я сидел и держался за трос от якоря, не понимая своей дурацкой башкой, что если бы я отпустил трос, то лодка проплыла бы вниз по течению рядом с дедушкой по крайней мере футов двадцать или около того. Но к тому моменту, как он справился с течением, до лодки уже было не дотянуться, даже если бы я и отпустил трос.

Я кричал, и молился, и уговаривал его плыть. Но все произошло так быстро.

А потом дела приняли совсем плохой оборот. Дедушка Билл начал судорожно дергаться, молотить руками, хвататься за воду, его нога намертво застряла в чем-то скрытом под водой. Уже позже шериф скажет моей маме, что дедушкин ботинок зацепился за ветку поваленного тополя прямо под поверхностью воды.

Я смотрел, как дедушка отчаянно старается держать лицо над водой, а течение утаскивает его вниз. Дедушка не застегнул на молнию спасательный жилет. Жилет слез на верхнюю часть рук, и они поднялись над головой, словно пытаясь вытащить из воды плечи и торс, но мешал застрявший ботинок. И только тогда меня осенило, что нужно ослабить трос. Я отпустил его и принялся грести рукой, пока трос окончательно не натянулся в тридцати футах выше по течению от дедушки. Я видел, как он пытается содрать с себя спасательный жилет. Но не мог сдвинуться с места. И уже не мог соображать. Я просто стоял в лодке, и смотрел, и кричал до тех пор, пока дедушка не перестал сопротивляться и течение не закружило его обмякшее тело.

Я рассказывал Карлу свою историю, давясь слезами и периодически останавливаясь перевести дух. А закончив, обнаружил, что Карл положил руку мне на плечо, чтобы успокоить. И к своему удивлению, я не стал стряхивать его руку.

– Знаешь, тут не было твоей вины, – сказал Карл.

– Ничего я не знаю, – ответил я. – Это та самая большая ложь, которой я успокаиваю себя последние десять лет. Я мог положить бутылку в мешок для мусора, мог отпустить трос, когда дедушка упал в воду. У меня ведь был нож в ящике со снастью. Я мог перерезать трос и спасти дедушку. Можете мне поверить, я прокручивал это в голове миллион раз. Я мог много всего сделать по-другому. Но я не сделал вообще ничего.

– Ты был всего лишь ребенком, – произнес Карл.

– Я мог его спасти, – возразил я. – У меня был выбор: попытаться что-то предпринять или просто наблюдать. И я выбрал второе. Со всеми вытекающими последствиями.

– Но…

– Я не желаю больше говорить на эту тему, – оборвал я Карла.

Джанет похлопала меня по плечу, я резко обернулся.

– Прости, Джо, – сказала она. – Но часы приема посетителей закончились.

Я взглянул на часы на стене и обнаружил, что уже десять минут девятого. Оказывается, я проговорил все время, отпущенное мне на посещение, и теперь чувствовал себя опустошенным. У меня путались мысли, сорванные с привязи Карлом Айверсоном воспоминания о том страшном дне, вырвавшись на свободу, кружились и вертелись в голове. Я чувствовал себя обманутым, потому что мы так и не поговорили о самом Карле. И в то же время я испытал огромное облегчение, открыв свой секрет другому человеку.

Я встал и извинился перед Джанет за то, что так сильно задержался. Кивнул Карлу и, не сказав «до свидания», направился к выходу. На пороге комнаты отдыха я остановился, чтобы оглянуться на Карла. Он сидел неподвижно, его лицо отражалось в темном стекле. Карл прикрыл глаза, словно от невыносимой боли, и у меня невольно возник вопрос: был это очередной приступ болезни или нечто совсем другое?

Глава 21

Чтобы немного успокоиться, по дороге домой я слушал через свои раздолбанные динамики классический рок. И подпевал звездам одного хита до тех пор, пока мне не удалось отогнать от себя черные мысли прочь и сосредоточиться на головоломке, которую подкинул Карл. Сама идея разгадать эту головоломку, несомненно, интриговала, но, положа руку на сердце, меня куда больше вдохновляла мысль, что это весьма удобный предлог провести время с Лайлой. Вернувшись домой, я порылся в коробке и нашел две папки с фотографиями горящего сарая. Затем я потратил два часа, чтобы удостовериться, что это те самые фотографии, после чего, сунув папки под мышку, направился к двери квартиры Лайлы.

– Ты любишь игры? – спросил я Лайлу.

– Смотря какие, – ответила она. – А что у тебя на уме?

Ее ответ застал меня врасплох. На секунду-другую мне показалось, будто я увидел у нее на губах кокетливую улыбку. И я сразу забыл, зачем пришел. Просто улыбнулся в ответ и, пересилив себя, произнес:

– Я тут принес кое-какие фотографии.

Лайла немного опешила, но затем кивком головы пригласила меня подойти к обеденному столу.

– Большинство парней приносят цветы, – сказала она.

– Я не отношусь к большинству, – ответил я. – Я особенный.

– Кто бы спорил, – согласилась Лайла.

Я выложил на стол две подборки фотографий, всего семь штук. На трех фотографиях из первой подборки было заснято бушующее пламя еще до прибытия пожарных. Фотографии были плохо центрированы, свет никуда не годился, а одно фото оказалось вообще не в фокусе. Фотографии из второго набора оказались более профессиональными. На первом фото были запечатлены пожарные, вытаскивающие из машины шланг, на заднем плане – полыхающий сарай. На втором фото – струя воды, направленная на сарай. Еще на двух, с двух разных ракурсов, – пожарные, заливающие огонь водой. Одну из этих фотографий я уже видел в газете из хранилища библиотеки.

– Итак, в чем прикол? – поинтересовалась Лайла.

– Вот эти фото… – я показал на первые три снимка, – были приложены к показаниям свидетеля по имени Оскар Рейд. Он жил в доме через дорогу от Карла и Локвудов. Рейд увидел пламя и вызвал «911». И пока ждал пожарную машину, схватил свой старенький кодак и отщелкал несколько снимков.

– Вместо того, чтобы – ну я не знаю – схватить шланг с водой?

– Он сказал детективу, что надеялся продать фотографию в газету.

– Настоящий гуманист, – заметила Лайла, после чего показала на четыре других фото: – Ну а эти?

– Эти были сделаны профессиональным фотографом из газеты Олденом Кейном. Он услышал о пожарной тревоге и примчался сделать несколько снимков.

– Ладно, – кивнула Лайла. – Так что нужно искать?

– Помнишь, в начальной школе учителя показывали нам картинки, которые выглядели совершенно одинаково, но имели ряд отличий? И ты должна была эти отличия найти.

– Это что, игра такая? – удивилась Лайла.

– Вот именно. – Я разложил фотографии в ряд. – Ты что-нибудь видишь?

Мы внимательно изучили фотографии. На более ранних снимках языки пламени вырываются из окна сарая, выходящего в переулок и смотрящего в окно дома напротив, где находился фотограф. Крыша сарая оставалась нетронутой, плотные клубы черного дыма выбивались из пустот там, где на стенах лежали толстые балки. На фотографиях, сделанных чуть позднее, огненный столб уже тянется к небу, точно смерч, из дыры в крыше. Прибывшие пожарные еще только начинают заливать пламя водой. Похоже, Кейн снимал примерно с той же точки, что и Рейд, поскольку ракурсы и задний план на обеих фотографиях совпадают.

– Не вижу никакой разницы, – сказал я. – Разве что пожарные все время перемещаются.

– Я тоже, – согласилась Лайла.

– Карл велел искать то, что совпадает на обоих снимках. Поэтому не смотри на пламя, так как оно меняется по мере увеличения площади пожара.

Мы вгляделись в снимки более внимательно, изучив задний план на предмет различий. Если не считать усиления яркости света от разгорающегося огня, дом Карла на обеих фотографиях выглядел совершенно одинаково. Потом я посмотрел на дом Локвудов на снимках, сделанных Рейдом: стандартный двухэтажный дом рабочего человека, с маленьким задним крыльцом, с тремя окнами в ряд на втором этаже, с окнами по обе стороны задней двери. Я вгляделся в дом Локвудов на фотографиях Кейна. И опять же фотографии были светлее из-за яркого пламени, но в остальном все то же самое. Я переводил взгляд с одной фотографии на другую, невольно задаваясь вопросом, а не решил ли Карл надо мной подшутить.

И тут Лайла увидела это. Она взяла со стола две фотографии: одну – сделанную Рейдом, а другую – Кейном – и внимательно их изучила.

– Вон там, – сказала она. – В окне справа от задней двери Локвудов.

Я забрал у нее фотографии и напряженно всмотрелся в окно, переводя взгляд с одной фотографии на другую, пока не увидел то, что заметила Лайла. Окно справа от задней двери Локвудов полностью закрывали горизонтальные жалюзи. На фотографии Рейда жалюзи спускались до нижнего края окна. А на фотографии, сделанной чуть позже Кейном, жалюзи были подняты на несколько дюймов. Я поднес снимок к глазам и увидел нечто, похожее на очертание головы, а возможно, и лица человека, вглядывающегося в щелку.

– Какого черта?! – воскликнул я. – А это что еще за хрен?

– Хороший вопрос, – сказала Лайла. – Похоже, кто-то подглядывает в щелку у нижнего края окна.

– Значит, в доме кто-то был? – удивился я. – Наблюдал за пожаром?

– Мне именно это и кажется.

– Но кто?

Я увидел, как Лайла усиленно роется в памяти, пытаясь воскресить свидетельские показания Локвудов.

– Есть ограниченное число возможностей. Можно по пальцам пересчитать.

– Скорее по пальцам трудовика, – заметил я.

– По пальцам трудовика? – озадаченно переспросила Лайла.

– Ну, ты… понимаешь… у трудовиков всегда не хватает каких-то пальцев… так что вариантов раз, два и обчелся! – Я натужно ухмыльнулся.

Лайла выразительно закатила глаза и вернулась к разбору свидетельских показаний:

– Дуглас Локвуд, отчим Кристал, сказал, что в тот вечер они с сыном были в их салоне по продаже автомобилей. Дуглас занимался бумагами, а Дэнни – сервисным обслуживанием машины. Дуглас сказал, что они вернулись домой уже тогда, когда пожар был потушен.

Я поспешил добавить запомнившуюся мне информацию:

– А мама Кристал работала в вечернюю смену в кафе «У Дилларда».

– Все верно, – кивнула Лайла. – Это подтвердил ее босс Вуди.

– Ее босс Вуди? Ты все это выдумала.