Его офис превратился в штаб по ликвидации последствий аварии. В открытую дверь я увидел полицейских в зеленом, пожарников в голубом, химиков в белом и нескольких директоров в сером.

— Что, собственно, произошло? — спросил я фрау Бухендорфф.

— У нас произошла небольшая авария, ничего серьезного. Просто городская администрация сдуру объявила смоговую тревогу, и это вызвало переполох. А с вами-то что случилось?

— Меня слегка поцарапало во время вашей небольшой аварии.

— А как вы там очутились? Ах да, вы же собирались к Шнайдеру. Его, кстати, сегодня и нет.

— Я что, единственный пострадавший? А погибшие есть?

— Ну что вы, господин Зельб! Все ограничилось оказанием первой помощи на месте. А вам мы можем еще чем-нибудь помочь?

— Помогите мне выбраться отсюда.

У меня не было желания пробиваться к Фирнеру, чтобы услышать: «Приветствую вас, господин Зельб».

Из кабинета вышел полицейский, мундир которого пестрел знаками отличия.

— Господин Херцог, вы ведь едете в Мангейм? Не могли бы вы захватить с собой господина Зельба? Его тут немного поцарапало, не хотелось бы задерживать его здесь.

Херцог, крепкий мужчина, согласился меня подвезти. У проходной стояло несколько полицейских машин и репортеры.

— Постарайтесь сделать так, чтобы вас не сфотографировали с этой повязкой.

У меня и самого не было желания фотографироваться, поэтому, когда мы проезжали мимо репортеров, я наклонился к прикуривателю.

— А как получилось, что они так быстро объявили смоговую тревогу? — спросил я, когда мы ехали по словно вымершему вдруг Людвигсхафену.

Херцог проявил завидную осведомленность.

— После нескольких смоговых тревог осенью восемьдесят четвертого года мы решили провести эксперимент в Баден-Вюртемберге и Рейнланд-Пфальце, по новым технологиям, на новой правовой основе, при участии нескольких федеральных земель и разных ведомств. Идея заключается в том, чтобы мгновенно регистрировать вредные выбросы, соотносить их с метеорограммой и тут же объявлять смоговую тревогу, а не тянуть до последнего момента, когда объявлять ее уже поздно. Сегодня мы как раз впервые опробовали эту модель на практике. До этого мы только примерялись к подобным ситуациям.

— А как насчет взаимодействия с заводом? Я видел, как полицию не хотели пускать на территорию.

— Да, это одно из больных мест проекта. Химическая промышленность борется против нового закона на всех уровнях. В настоящий момент в Конституционном суде рассматривается жалоба на нарушения закона в данной области. По закону мы имеем право въехать на территорию завода, но пока, на этой стадии, стараемся не обострять отношения.

Дым от моей сигареты раздражал его, и он открыл окно.

— Черт побери!.. — воскликнул он и тут же поднял стекло. — Потушите, пожалуйста, вашу сигарету.

От едкого запаха, проникшего в машину через открытое окно, у меня сразу же начали слезиться глаза, а во рту появился какой-то ядовитый привкус, потом у нас обоих начался приступ кашля.

— Хорошо, что у этих ребят респираторы, — сказал Херцог.

У въезда на мост Конрада Аденауэра мы увидели перекрытую улицу, и оба полицейских, закрывших движение, были в противогазах. У края проезжей части стояло штук пятнадцать или двадцать машин. Водитель первой машины что-то говорил полицейскому, раздраженно жестикулируя и прижимая при этом к лицу цветной платок, — довольно смешное зрелище.

— Что же будет в час пик, когда все поедут с работы?

Херцог пожал плечами:

— Посмотрим, как поведет себя хлорный газ. Мы надеемся за послеобеденные часы постепенно дать возможность разъехаться по домам рабочим и служащим РХЗ. Это существенно облегчит ситуацию с транспортом в час пик. Сотрудникам других предприятий, возможно, придется переночевать на своих рабочих местах. Мы объявим об этом по радио и с помощью подвижных звуковещательных станций, если понадобится. Честно говоря, я не ожидал, что нам так быстро удастся очистить улицы.

— А эвакуации не ожидается?

— Если концентрация хлорного газа в ближайшие двенадцать часов не снизится наполовину, нам придется эвакуировать жителей из районов восточнее Лёйшнерштрассе и, может быть, даже из Неккарштадта и Юнгбуша.^[15] Но у метеорологов обнадеживающие прогнозы. Где вас высадить?

— Если концентрация окиси углерода в воздухе позволяет, я был бы рад, если бы вы высадили меня на Рихард-Вагнер-штрассе перед дверью моего дома.

— Из-за одной только окиси углерода мы бы не стали объявлять смоговую тревогу. Самое страшное — это хлор. Тут уж, конечно, людям лучше сидеть дома или в офисе — во всяком случае, не болтаться по улицам.

Он остановил машину перед моим домом.

— Господин Зельб, а вы не частный детектив? — спросил он на прощание. — Если не ошибаюсь, мой предшественник как-то имел с вами дело. Помните регирунгсрата^[16] Бендера и историю с парусными яхтами?

— Надеюсь, на РХЗ мы с вами занимаемся не одним и тем же делом. Вы уже что-нибудь знаете о причинах взрыва?

— А у вас есть какие-нибудь подозрения, господин Зельб? Вы ведь не случайно оказались на месте происшествия. Может, на РХЗ ожидали террористических актов?

— Об этом мне ничего не известно. Я занимаюсь относительно безобидным делом, которое не имеет к этой истории никакого отношения.

— Поживем — увидим. Нам, возможно, придется задать вам несколько вопросов, в управлении. — Он посмотрел на небо. — А пока что молите Бога, чтобы послал сильный ветер, господин Зельб.

Я поднялся на свой верхний этаж. Рана на руке опять начала кровоточить. Но меня больше волновало другое: неужели мое расследование действительно пойдет по совершенно другому руслу? Была ли это случайность — то, что Шнайдер сегодня не вышел на работу? Не слишком ли рано я отбросил версию о шантаже? А может, Фирнер не все мне рассказал?..

8

Можно спать спокойно

Я выпил стакан молока, чтобы избавиться от привкуса хлора во рту, и попытался наложить себе новую повязку, но мне помешал телефонный звонок.

— Господин Зельб, это ведь вы уезжали с РХЗ вместе с Херцогом? Вас что, руководство завода подключило к расследованию?

Титцке, один из последних настоящих журналистов. После того как закрылся «Хайдельбергер тагеблатт», он нашел себе место в «Райн-Неккар-цайтунг», но это был нелегкий хлеб.

— Какое расследование, Титцке? Не обольщайтесь понапрасну. У меня на РХЗ совсем другие дела, и я был бы вам очень благодарен, если бы вы меня сегодня вообще не увидели.

— Однако вам все-таки разумнее было бы сказать мне чуть больше, если вы не хотите, чтобы я просто написал, что видел.

— О своем заказе я при всем желании говорить не могу. Но я попробую устроить вам эксклюзивное интервью с Фирнером. Я сегодня еще буду звонить ему.

Мне понадобилось несколько часов, чтобы поймать Фирнера в перерыве между заседаниями. Он сказал, что версию о саботаже не может ни подтвердить, ни исключить. Шнайдер, по его сведениям, лежал в постели с воспалением среднего уха. Значит, его тоже заинтересовала причина, по которой тот не явился на работу. Он неохотно согласился принять завтра Титцке. Фрау Бухендорфф свяжется с ним.

После этого я попытался дозвониться до Шнайдера. Никто не брал трубку, что еще ничего не значило, хотя и было странно. Я лег в постель, и мне удалось уснуть, несмотря на боль в руке. Проснулся я к вечернему выпуску новостей. Диктор сообщал, что облако хлорного газа уходит в восточном направлении и что опасность, которой на самом деле и не существовало, окончательно минует в течение вечера. Комендантский час, которого, по сути, тоже никто не объявлял, прекращает свое действие в двадцать два часа. Я нашел в холодильнике кусок горгонцолы и приготовил из него соус к тальятелли,^[17] которые два года назад привез из Рима. Стряпня доставляла мне удовольствие. Надо же — стоило им объявить комендантский час, как я опять начал готовить.

Мне не надо было смотреть на часы, чтобы понять, что 22.00 уже наступило. На улицах поднялся такой шум, как будто «Вальдхоф»^[18] стал чемпионом Германии. Я надел свою соломенную шляпу и отправился в ресторан «Розенгартен». Рок-группа, именующая себя «Just for Fun», исполняла старые шлягеры. В пустых бассейнах фонтана, расположенных уступами, танцевала молодежь. Я в ритме фокстрота продвигался сквозь толпу. Музыке вторил скрип гравия под ногами танцующих.

На следующее утро я обнаружил в своем почтовом ящике бандероль от Рейнского химического завода с заявлением по поводу вчерашних событий, каждое слово в котором было выверено до микрона. Из этого послания я узнал, что «РХЗ стоит на страже жизни» и что одним из важнейших приоритетов его научных разработок является сохранение жизнеспособности немецкого леса. Ну, значит, можно спать спокойно.

К заявлению прилагался маленький пластиковый кубик с запаянным внутри живым семенем немецкой ели. Довольно милая штучка. Я показал кубик коту и поставил на камин.

Потом я отправился погулять по Маннхаймер-Планкен,^[19] приобрел по пути недельный запас «Свит Афтон», купил на рыночной площади горячий сэндвич с печеночным паштетом и горчицей, навестил своего турка, торгующего хорошими маслинами, какое-то время наблюдал за тщетными усилиями «зеленых» — установивших информационный стенд на Параде-плац — нарушить мир и согласие между РХЗ и населением Мангейма и заметил среди собравшейся публики Херцога, которому организаторы акции тоже всучили несколько листовок.

После обеда я сидел на скамейке в Луизен-парке. Вход в парк стоит недешево, почти как в Тиволи,^[20] поэтому в начале года я обзавелся годовым абонементом, и теперь мне надо было оправдывать затраты. Поглядывая на пенсионеров, кормивших уток, я читал «Зеленого Генриха».^[21] На мысль перечитать роман меня навело имя фрау Бухендорфф.

В пять часов я отправился домой. Чтобы пришить пуговицу к смокингу, мне с моей больной рукой понадобилось целых полчаса. Наконец, взяв у водонапорной башни такси, я поехал в казино РХЗ. Над входом висел транспарант с китайскими иероглифами. На трех флагштоках трепетали на ветру флаги Народной Республики Китай, Федеративной Республики Германия и РХЗ. У входа, справа и слева, стояли две женщины в национальных костюмах Пфальца и выглядели так же убедительно, как кукла Барби в роли берлинского медведя. К воротам вереницей подъезжали автомобили. Все выглядело чинно и благородно.

9

Государство запустило экономике руку в декольте

В фойе стоял Шмальц.

— Как ваш сынишка? — спросил я.

— Спасибо, хорошо. Если можно, я хотел бы поговорить с вами потом и как следует вас поблагодарить. Сейчас не могу, надо быть здесь.

Я поднялся по лестнице и вошел через распахнутые двустворчатые двери в большой зал. Гости стояли маленькими группками, официанты и официантки разносили шампанское, апельсиновый сок, шампанское с апельсиновым соком, кампари с апельсиновым соком и кампари с газированной минеральной водой. Я не спеша прошелся по залу. Все было как обычно на приемах, перед тем как начинаются речи и открывается буфет. Я осматривался в поисках знакомых лиц и заметил рыжеволосую веснушчатую девушку. Мы улыбнулись друг другу. Фирнер увлек меня к одной из групп и представил трех китайцев, фамилии которых состояли из разных комбинаций одних и тех же трех слов: Сан, Цзинь и Ким, а также господина Эльмюллера, заведующего вычислительным центром. Эльмюллер пытался объяснить китайцам, как в Германии обстоит дело с защитой информации. Не знаю, что им в его словах могло показаться таким смешным, но они вдруг захохотали, как голливудские китайцы из какой-нибудь экранизации Перл Бак.^[22]

Потом зазвучали речи. Кортен потряс гостей своим ораторским искусством. Начав с Конфуция, он быстро добрался до Гёте, перепрыгнул через Боксерское восстание и культурную революцию и упомянул бывший филиал РХЗ в Цзяочжоу только для того, чтобы вплести в свою речь комплимент для китайцев, напомнив, что последний руководитель этого филиала перенял у китайцев новый способ изготовления ультрамарина.

Глава китайской делегации не уступал ему в красноречии. Он рассказал о своей учебе в Карлсруэ, отдал должное немецкой культуре и экономике от Бёлля до Шляйера,^[23] сыпал техническими терминами, которые я не понимал, и заключил свое выступление словами Гёте о том, что «Восток и Запад уж более неразделимы».^[24]

После речи премьер-министра федеральной земли Рейнланд-Пфальц даже гораздо более скромный буфет произвел бы неизгладимое впечатление. Я начал с устриц с шафраном в соусе из шампанского. Хорошо, что там имелись столики. Терпеть не могу фуршеты, на которых приходится жонглировать сигаретой, стаканом и тарелкой, хотя целью этих мероприятий не в последнюю очередь является прием пищи. За одним столиком я заметил фрау Бухендорфф и рядом с ней свободный стул. Она выглядела восхитительно в своем костюме из «дикого шелка». Все пуговицы ее блузки были на месте.

— Вы позволите присоединиться к вам?

— Только принесите себе другой стул. Или вы готовы сразу же усадить вашу китайскую коллегу к себе на колени?

— Скажите, пожалуйста, а китайцы знают о взрыве?

— О каком взрыве? Шучу. Они вчера были сначала в замке Эльц, а потом испытывали новый «мерседес» на Нюрбургринге.^[25] Когда они вернулись, все уже кончилось, а пресса сегодня освещает эту историю главным образом с метеорологической стороны. Как ваша рука? Вы ведь, можно сказать, герой! Вашему подвигу, правда, не суждено было стать темой газетных публикаций. А жаль — получилась бы неплохая история.

Явилась китаянка. У нее было все, что делает азиаток предметом мечтаний западного мужчины. Была ли она и в самом деле сотрудником службы безопасности, я тоже не смог понять. Я спросил ее, есть ли в Китае частные детективы.

— Нет частной собственности — нет частных детективов, — ответила она и в свою очередь спросила, есть ли в Германии женщины-сыщики.

Это привело к дискуссии на тему женского движения, переживающего упадок.

— Я плоцитала поцти вся немецкая зенская лителятуля. Как объяснить, сто муссины в Гельмании писут зенские книги? Китаес потеляль бы свое лисо.

Ссясливая Китая, подумал я.

Официант передал мне приглашение Эльмюллера пересесть за его столик. По дороге к нему я запасся морскими языками по-бременски.

Эльмюллер представил мне своего соседа, поразившего меня ювелирной точностью, с которой он распределил свои немногочисленные волосы на почти голом черепе, — профессора Остенрайха, заведующего правовым отделом и почетного профессора Гейдельбергского университета. Эти господа не случайно сошлись для совместной трапезы. Пора приниматься за работу. Меня после разговора с Херцогом очень занимал один вопрос.

— Господа, вы не могли бы объяснить мне, в чем суть новой модели смоговой тревоги? Господин Херцог из полиции в беседе со мной затронул эту тему и упомянул, что по поводу данной модели пока нет полного единодушия. Что, например, конкретно означает непосредственная регистрация вредных выбросов?

Остенрайх счел своим долгом выступить в роли главного докладчика.

— Это — un peu délicat,^[26] как сказали бы французы. Вам следовало бы прочитать заключение профессора Венцеля, который скрупулезнейшим образом раскладывает по полочкам всю проблематику, связанную с определением границ компетенций, и вскрывает законодательную спесь Баден-Вюртемберга и Рейнланд-Пфальца. Le pouvoir arrête le pouvoir^[27] — регулирование закона об охране окружающей среды от воздействия экологически вредных выбросов на федеральном уровне блокирует исполнение данного закона на уровне федеральных земель. Кроме того, мы имеем дело со свободой права собственности, защитой предпринимательской деятельности и частной сферой предприятий. Законодатель решил, что можно одним росчерком пера снять все эти противоречия. Mais la vérité est en marche,^[28] существует еще, heureusement,^[29] федеральный Конституционный суд в Карлсруэ.

— Ну а как же все-таки работает новая модель смоговой тревоги? — Я вопросительно посмотрел на Эльмюллера.

Однако Остенрайх не намерен был уступать роль ведущего дискуссии.

— Это хорошо, что вы интересуетесь технической стороной, господин Зельб. Я думаю, господин Эльмюллер вам сейчас все объяснит. Однако корень, l\'essence,^[30] нашей проблемы заключается в том, что государство и экономика лишь в том случае могут добиться плодотворного сосуществования и союза, если сохранят некоторую дистанцию по отношению друг к другу. А государство в данном случае, прошу прощения за столь смелую метафору, позволило себе запустить экономике руку в décolleté.^[31] — Он звонко расхохотался, и Эльмюллер из приличия присоединился к его веселью.

Когда они отсмеялись и вновь воцарилось спокойствие или, как говорят французы, silenc,^[32] Эльмюллер сказал:

— С технической точки зрения тут все довольно просто. Служба защиты окружающей среды обычно действует так: носители эмиссии, вода или воздух, проверяются на предмет концентрации вредных веществ. Если допустимые нормы превышены, предпринимаются попытки обнаружить и обезвредить источник загрязнения. Смог может возникать за счет того, что то или иное предприятие превышает допустимую норму выбросов. С другой стороны, смог может возникать и тогда, когда предприятия соблюдают нормы выбросов — если погода не справляется с этими выбросами.

— А как люди, которые отвечают за смоговую тревогу, определяют, с каким видом смога они в данный момент имеют дело? Они ведь, наверное, в зависимости от ситуации должны реагировать совершенно по-разному? — Эти вопросы становились для меня все интереснее. Я даже отложил на неопределенный срок следующий поход к буфету и закурил.

— Совершенно верно, господин Зельб. В принципе их действия в одном и в другом случае должны быть разными, но эти случаи трудно отличить друг от друга обычными способами. Например, из-за какой-нибудь одной угольной электростанции, которая резко превысила допустимые нормы выброса и которую не смогли вовремя выявить как источник загрязнения и призвать к порядку, останавливается все движение, а предприятия вынуждены сокращать производство. Чем новая модель непосредственной регистрации вредных выбросов особенно хороша, так это тем, что она, во всяком случае теоретически, позволяет избежать указанных вами проблем, господин Зельб. С помощью датчиков параметры выбросов измеряются там, где они возникают, и передаются в Региональный вычислительный центр, который таким образом имеет полную картину вредных выбросов. Более того, вычислительный центр вводит данные о выбросе или выбросах в электронную модель региональных метеорологических условий на ближайшие сутки, то есть составляется метеорограмма, позволяющая прогнозировать смог. Система раннего оповещения, которая на практике работает не так хорошо, как в теории, по той лишь причине, что метеорология попросту еще не выросла из детских штанишек.

— А как вы в этой связи оцениваете вчерашнюю ситуацию? Оправдала себя новая модель или скорее подвела?

— Она, конечно, сработала… — Эльмюллер задумчиво теребил свою бородку.

— Нет, нет, господин Зельб, тут я все-таки должен расширить узкотехнический взгляд на проблему до общеэкономической tour d\'horizont.^[33] Раньше бы ничего подобного не случилось. А у нас вчера разразился этот хаос с объявлениями через репродукторы, полицейскими проверками и комендантским часом. И для чего? Облако рассеялось само по себе, без всякого участия защитников охраны окружающей среды. А сколько страху! Подорвано доверие населения, пострадал престиж РХЗ — tante de bruit pour une omelette.^[34] To есть этот случай как раз может послужить для федерального Конституционного суда наглядной иллюстрацией несоответствия нового законодательного регулирования.

— Наши химики сейчас выясняют, могут ли вчерашние показатели вообще оправдать объявление смоговой тревоги, — вновь взял слово Эльмюллер. — Они сразу же приступили к анализу данных о выбросе, которые мы тоже регистрируем в своей системе МЕТ и в информационной системе управления производством.

— Во всяком случае, за промышленностью все-таки было признано право на онлайн-доступ к государственной системе регистрации вредных выбросов, — сказал Остенрайх.

— Господин Эльмюллер, вы допускаете, что авария и случаи внедрения в компьютерную систему завода взаимосвязаны?

— Я и сам уже думал об этом. У нас практически все производственные процессы управляются с помощью компьютеров, и существует множество перекрестных связей между управляющей ЭВМ и системой MBI. Манипуляции из системы MBI? Я не могу исключить такой возможности, несмотря на множество защитных устройств. Однако о вчерашней аварии я знаю недостаточно, чтобы подтвердить обоснованность этой версии. Страшно представить себе последствия, если она подтвердится.

Остенрайховская интерпретация вчерашней аварии так меня заинтересовала, что я даже чуть не забыл про свою руку на перевязи. Я распрощался с ними и удалился в сторону буфета. Запасшись порцией филе барашка под корочкой из зелени на подогретой тарелке, я озирался в поисках Фирнера, когда ко мне подошел Шмальц.

— Господин доктор, мы с супругой были бы рады выпить с вами хотя бы кофе. — Похоже, он откопал мой титул и был рад с его помощью лишний раз обойтись без шипящего звука.

— Спасибо за приглашение, господин Шмальц, это очень любезно с вашей стороны, — сказал я как можно приветливее. — Но понимаете, до конца расследования я, к сожалению, не располагаю своим временем.

— Ну, значит, в другой раз. — Шмальц заметно огорчился, но, зная, что служебные интересы стоят выше личных, он с пониманием отнесся к моему отказу.

Я наконец отыскал глазами Фирнера, который как раз с тарелкой в руке возвращался от буфета к своему столику. Он на минутку остановился.

— Приветствую вас. Ну что, выяснили что-нибудь? — спросил он, неловко держа тарелку перед грудью, чтобы прикрыть пятно от красного вина на рубашке.

— Да, — ответил я просто. — А вы?

— Как прикажете вас понимать, господин Зельб?

— Представьте себе шантажиста, который сначала посредством манипуляций в системе MBI, а затем с помощью взрыва газа хочет продемонстрировать свою силу. Потом он потребует от РХЗ десять миллионов. Кому из руководства первому ляжет на стол это требование?

— Кортену. Потому что только он может принимать решения по таким суммам.

Фирнер наморщил лоб и непроизвольно взглянул в сторону стола на небольшом возвышении, за которым сидели Кортен, руководитель китайской делегации, премьер-министр и другие важные гости. Я напрасно ждал какого-нибудь замечания вроде: «Ну что вы, господин Зельб! Это уже из области фантастики». Он опустил тарелку. Пятно от вина довершило метаморфозу: из-под маски уверенности и независимости показался растерянный и напряженный Фирнер. Словно позабыв обо мне, он сделал несколько шагов в сторону открытого окна, потом взял себя в руки, вновь, как щит, поднял перед собой тарелку, коротко кивнул мне и решительно направился к своему столику.

Я пошел в туалет.

— Ну что, мой дорогой Зельб, есть прогресс? — Кортен пристроился к соседнему писсуару и принялся расстегивать ширинку.

— Ты имеешь в виду мое дело или мою простату?

Он, не прерывая процесса, захохотал. Он смеялся так, что ему пришлось даже опереться рукой о стену. Наконец я понял причину его веселья. Однажды мы уже так стояли перед писсуарами, в туалете гимназии имени Фридриха Вильгельма. Это был приготовительный маневр, перед тем как удрать с урока. Если бы учитель, господин Брехер, спросил про нас, староста класса должен был встать и сказать: «Кортену и Зельбу было плохо на перемене, и они сейчас в туалете. Я схожу посмотрю, может, им уже полегчало». Но учитель решил «посмотреть» сам, застукал нас бодрыми и веселыми перед писсуарами и велел в наказание простоять так еще час под присмотром сторожа-швейцара.

— Сейчас придет Брехер с моноклем! — опять прыснул Кортен.

— Тошнотик, сейчас придет Тошнотик! — вспомнил я его кличку.

Мы стояли с расстегнутыми штанами, хлопали друг друга по плечу и смеялись так, что у меня уже слезы катились градом и кололо в боку.

Тогда это могло закончиться для нас плачевно. Брехер нажаловался на нас директору, и я уже представлял себе взбешенного отца, плачущую мать и накрывшееся медным тазом освобождение от платы за учебу. Но Кортен все взял на себя, сказал, что я не виноват, что это он меня подбил удрать с урока. Так что письмо к родителям понес домой он, но его отец только посмеялся.

— Господин учитель, можно мне выйти? — сказал Кортен, застегивая ширинку.

— Как — опять?.. — Я все еще смеялся. Но веселье уже прошло; к тому же Кортена ждали китайцы.

10

Воспоминания о голубой Адриатике

Когда я вернулся в зал, все уже начали расходиться. Фрау Бухендорфф, проходя мимо, спросила меня, как я доберусь домой, ведь с больной рукой не могу вести машину.

— Сюда я приехал на такси.

— Я с удовольствием подвезу вас, мы ведь соседи. Через пятнадцать минут у выхода, идет?

Столики опустели, гости собирались в маленькие группки, которые тут же рассеивались. Рыжеволосая девушка еще стояла с бутылкой вина наготове, но все уже достаточно выпили.

— Привет! — сказал я.

— Ну как вам прием?

— Буфет был превосходный. Я даже удивляюсь, что еще что-то осталось. Кстати, раз уж что-то осталось — не могли бы вы организовать мне маленький пакетик для моего завтрашнего пикника?

— На сколько персон? — Она в шутку изобразила книксен.

— Если у вас найдется время, то на двоих.

— О, к сожалению, я завтра занята. Но я все-таки скажу, чтобы вам приготовили угощение на двоих. Одну минутку.

Она исчезла за створчатыми дверями и вскоре вернулась с довольно объемистой картонной коробкой.

— Видели бы вы лицо нашего шеф-повара! — хихикнула она. — Мне пришлось сказать ему, что вы хоть и со странностями, но важная птица. А узнав, что вы обедали с самим господином генеральным директором, он даже сунул в коробку бутылку «Форстер Бишофсгартена» позднего урожая.

Фрау Бухендорфф, увидев меня с коробкой, удивленно подняла брови.

— Я упаковал сюда вашу китаянку. Вы же видели, какая она маленькая и изящная? Руководитель делегации не отпустил бы ее со мной.

С ней мне почему-то приходили в голову только идиотские шутки. Если бы это было лет тридцать назад, мне пришлось бы признаться себе, что я влюблен. А что думать по этому поводу сейчас, в моем возрасте, когда уже не влюбляются?

У фрау Бухендорфф был «альфа-ромео-спайдер», еще старый, без этого жуткого спойлера.

— Поднять верх? — спросила она.

— Я привык даже зимой ездить на мотоцикле в плавках.

Нет, мой юмор и в самом деле с каждой минутой становится глупее. В довершение ко всему она неверно истолковала мою дурацкую шутку и принялась поднимать верх. И все оттого, что у меня не хватило духу сказать, что для меня нет ничего приятнее, чем ехать теплой летней ночью в кабриолете рядом с красивой женщиной.

— Нет-нет, оставьте, фрау Бухендорфф! Мне нравится ездить теплой летней ночью в открытой спортивной машине.

Мы ехали по висячему мосту над Рейном и портом. Я смотрел то на небо, то на мощные тросы моста. Ночь была светлой и звездной. Когда мы съехали с моста, то прежде чем нас поглотил лабиринт улиц, перед нами на несколько секунд открылась панорама Мангейма с его церквями, башнями и высотными домами. Перед светофором рядом с нами остановился мощный мотоцикл.

— Давай еще съездим на Адриатику!^[35] — крикнула девушка с заднего сиденья своему другу в шлем, стараясь перекричать рев мотора.

Летом 1946 года я часто бывал на этом озере в бывшем карьере, в название которого мангеймцы и людвигсхафенцы вложили свою тоску по южным краям. Тогда мы с женой еще были счастливы, и я наслаждался этим счастьем, миром и первыми сигаретами. Значит, туда все еще ездят. Сегодня это, конечно, проще и быстрее. Заманчиво — разок окунуться после кино в ночное озеро.

До этого мы ехали молча. Фрау Бухендорфф вела машину быстро, сосредоточив все внимание на дороге. Теперь она закурила.

— Голубая Адриатика… Когда я была маленькая, мы иногда ездили туда на нашем «опеле-олимпии». Ячменный кофе из термоса, холодные отбивные котлеты и ванильный пудинг в стеклянной банке… Мой старший брат уже считал себя взрослым, разъезжал на собственной «виктории-аванти», у него была уже какая-то своя жизнь. Тогда появилась мода — вечером, перед сном, ездить купаться. Сегодня мне все это кажется идиллией, а тогда, в детстве, эти поездки были сплошное мучение.

Тем временем мы подъехали к моему дому, но мне хотелось еще хоть немного продлить эту сладкую муку охватившей нас обоих ностальгии.

— Почему мучение?

— Мой отец хотел научить меня плавать, а с терпением у него было плохо. Боже, сколько я наглоталась воды на этих уроках плавания!

Я поблагодарил ее за то, что она подвезла меня.

— Это была очень приятная поездка под ночным небом.

— Спокойной ночи, господин Зельб.

11

Жуткая история

Хорошая погода ушла, подарив нам на прощание ослепительно-солнечный день. Мы с моим другом Эберхардом устроили пикник у Фойденхаймского шлюза и явно переоценили свои силы. Эберхард прихватил с собой деревянный ящичек с тремя бутылками довольно приличного бордо, и, открыв «на десерт» еще и «Форстер Бишофсгартен» с РХЗ, мы совершили роковую ошибку.

В понедельник я проснулся с жестокой головной болью. Кроме того, разыгравшийся от дождя ревматизм впился мне в поясницу и в бедра. Может, я именно поэтому неправильно повел себя с Шнайдером. Он вновь вышел на работу. Не под конвоем заводской охраны, а сам по себе. Я нашел его в лаборатории одного из коллег — его собственная сгорела во время аварии.

Он стоял, склонившись к холодильнику, и обернулся, когда я вошел. Это был высокий худой мужчина. Он нерешительным жестом предложил мне сесть на лабораторный табурет, а сам остался стоять со скрещенными на груди руками. У него было серое лицо, а пальцы левой руки пожелтели от никотина. Безукоризненно чистый белый халат должен был скрывать распад личности. Но этот человек дошел до предела. Если он был игрок, то проигравший и потерявший последнюю надежду. Один из тех, что в пятницу заполняют билет лото, а в субботу даже не смотрят, выиграли ли они.

— Я знаю, о чем вы хотите говорить со мной, господин Зельб, но мне нечего вам сказать.

— Где вы были в день аварии? Это-то вы должны знать? И куда вы потом исчезли?

— У меня, к сожалению, проблемы со здоровьем, и в последние дни я себя плохо чувствовал. А авария меня окончательно добила — пожар уничтожил важные документы.

— Но это же не ответ на мой вопрос.

— Что вам от меня нужно? Оставьте меня в покое!

В самом деле, что мне от него было нужно? Я не видел в нем гениального вымогателя. Эту руину я не мог представить себе даже в роли орудия, которым воспользовался кто-нибудь, не имеющий отношения к заводу. Но это еще ничего не значило, в моей практике всякое бывало. К тому же этот Шнайдер чего-то не договаривал, а зацепок у меня было не так уж много. На свою и на мою беду, он попал в списки подозреваемых. А тут еще мои муки похмелья и ревматизм и этот плаксиво-обиженный тон Шнайдера, который действовал мне на нервы. Если я уже не в состоянии справиться даже с таким типом, значит, мне пора на пенсию. Я собрался с силами и опять пошел в атаку:

— Господин Шнайдер, речь идет о расследовании актов саботажа, в результате которых завод понес миллионные убытки, и о предотвращении дальнейших угроз. До сих пор мне все охотно оказывали всяческое содействие. И ваше нежелание помочь мне, скажу вам прямо, наводит на подозрения. Тем более что в вашей биографии имеются криминальные страницы.

— Играть я бросил несколько лет назад. — Он закурил сигарету. Руки его дрожали. Курил он торопливо, мелкими затяжками. — Но если это вас интересует, пожалуйста: я был дома, лежал в постели. А телефон мы по выходным часто отключаем.

— Господин Шнайдер, сотрудники заводской службы охраны были у вас дома и никого не застали.

— Вы ведь все равно мне не верите. Поэтому я вообще больше ничего говорить не буду.

Такое мне приходилось слышать не раз. Иногда полезно было убедить собеседника в том, что ты ему веришь, какую бы чушь он тебе ни рассказывал. Иногда мне удавалось прикоснуться к боли, спрятанной под какой-нибудь нелепой, детской реакцией, так что она сама прорывалась наружу. Сегодня я был не способен ни на то, ни на другое. У меня пропало желание продолжать этот разговор.

— Хорошо, значит, нам придется продолжить наш разговор в присутствии службы охраны и вашего начальника. Мне бы хотелось избавить вас от этого. Но если вы до вечера не изъявите желания пойти мне навстречу… Вот моя визитная карточка.

Не дожидаясь его реакции, я вышел из комнаты. Несколько минут я стоял под козырьком на крыльце, смотрел на дождь и курил. «Интересно, на берегах Афтона^[36] сейчас тоже идет дождь?» — подумал я. Я не знал, что делать дальше. Вспомнив, что эти парни из заводской охраны и вычислительного центра расставили свои ловушки, я решил посмотреть, как выглядят их «сети», и отправился в вычислительный центр. Эльмюллера на месте не оказалось. Один из его сотрудников по фамилии Таузендмильх, с бейджиком на груди, показал мне на мониторе извещение пользователей о ложной базе данных.

— Распечатать вам? Это секундное дело.

Я взял распечатку и пошел в кабинет Фирнера. Но ни Фирнера, ни фрау Бухендорфф на месте не оказалось. Какая-то секретарша принялась рассказывать мне что-то про кактусы. Я почувствовал, что на сегодня с меня хватит, и покинул завод.

Будь я моложе, я бы, несмотря на дождь, съездил на Адриатику, искупался и выветрил остатки хмеля. Если бы я мог хотя бы сесть за руль, я бы, наверное, так и сделал, несмотря на возраст. Но я все еще не мог водить машину из-за своей руки. Вахтер, тот самый, что дежурил в день аварии, вызвал мне такси.

— Это же вы, кажись, в пятницу привели сюда шмальцевского мальчишку, верно? Вы — Зельб? У меня тут для вас кое-что есть.

Он пошарил под своим сигнальным пультом, достал оттуда небольшой пакет и важно вручил мне его:

— Тут пирог. Сюрприз, короче! Фрау Шмальц испекла.

Я сел в такси и поехал в бассейн Хершельбад. Но в сауне был женский день. Тогда я велел таксисту отвезти меня в «Розенгартен», где я был завсегдатаем, и заказал сальтимбокка алла романа.^[37] После обеда я пошел в кино.

Первый послеобеденный сеанс имеет свою особую прелесть, независимо от того, что показывают. Публика обычно состоит из бездомных бродяг, тринадцатилетних подростков и разочарованных в жизни интеллигентов. Раньше, когда еще многие школьники должны были ездить на занятия из окрестных деревень и дальних пригородов, они тоже были частыми посетителями дневных сеансов. Скороспелые подростки раньше приходили на дневные сеансы целоваться. Моя знакомая, Бабс, директриса реальной школы, говорила мне, что теперь учащиеся целуются прямо в школе и к часу дня обычно уже успевают удовлетворить эту потребность.

На этот раз мне не повезло с выбором зала, которых в этом кинотеатре семь, и мне пришлось смотреть «Оn Golden Pond».^[38] Все артисты, исполнявшие главные роли, мне понравились, но когда фильм кончился, я лишний раз порадовался, что у меня нет ни жены, ни дочери, ни маленького выродка-внука.

По пути домой я заглянул в свою контору. Там меня ждало известие о том, что Шнайдер повесился. Фрау Бухендорфф наговорила мне все это сугубо деловым тоном на автоответчик и просила немедленно перезвонить.

Я налил себе рюмку самбуки.^[39]

— Он оставил какую-нибудь записку?

— Да. Она у нас здесь. Похоже, ваше расследование закончено. Фирнер хотел бы поговорить с вами об этом.

Я сказал фрау Бухендорфф, что немедленно выезжаю, и вызвал такси.

Фирнер был в веселом расположении духа.

— Приветствую вас, господин Зельб. Жуткая история! Он повесился в лаборатории, на электрическом шнуре. Его обнаружила девчонка-практикантка. Мы, конечно, приняли все необходимые меры, чтобы спасти его. Но ничего не помогло. Прочтите его прощальное письмо. Это он и был. Мы нашли того, кого искали.

Он протянул мне фотокопию наспех исписанного листка бумаги, скорее всего письмо жене.




Прости, Дорле! Не думай, что ты недостаточно сильно любила меня, — без твоей любви я бы сделал это еще раньше. Теперь я уже не могу иначе. Они все знают, и у меня нет выбора. Я хотел сделать тебя счастливой, хотел так много дать тебе. Пусть Бог пошлет тебе более светлую жизнь, чем та, что выпала тебе в эти последние страшные годы. Ты ее заслужила. Целую тебя. Твой до гроба, Франц.




— Вы считаете, что нашли того, кого искали? Но это письмо ничего не дает. Я сегодня утром говорил с Шнайдером. Его убил игрок, который в нем сидел.

— Вы пораженец! — Он громко расхохотался мне в лицо.

— Если Кортен считает, что дело завершено, он, конечно, в любой момент может освободить меня от расследования. Но я думаю, что вы поспешили с выводами. Если вы, конечно, не шутите. Или вы уже отменили вашу операцию «Ловушка»?

Мои слова не произвели на него впечатления.

— Это уже подпрограмма, господин Зельб. Разумеется, ловушки еще стоят. Но в целом дело можно считать законченным. Остается только выяснить некоторые детали. Прежде всего — как Шнайдеру удалось произвести эти манипуляции.

— Я уверен, что вы мне скоро опять позвоните.

— Поживем — увидим, господин Зельб. — Фирнер заложил большие пальцы в проймы жилетки своего костюма-тройки и забарабанил остальными пальцами «Янки дудл».^[40]

В такси по дороге домой я думал о Шнайдере. Был ли я виноват в его смерти? Или во всем виноват Эберхард, который взял с собой слишком много вина, в результате чего я с похмелья слишком грубо обошелся с Шнайдером? Или шеф-повар со своей бутылкой «Форстер Бишофсгартена» позднего урожая? А может, дождь и связанное с ним обострение ревматизма? Эти причинно-следственные цепочки и поиски виноватых можно было продолжать бесконечно.

Шнайдер в белом халате еще не раз вспоминался мне в последующие дни. Дел у меня было не много. Гёдеке потребовал еще один, более подробный отчет о вероломном руководителе филиала, а другой заказчик обратился ко мне, потому что не знал, что ту же информацию он мог получить от ведомства по делам общественного правопорядка.

В среду, когда моя рука уже заметно пошла на поправку, я смог наконец забрать свою машину со стоянки РХЗ. Хлор повредил лакокрасочное покрытие, придется включить это в счет. Вахтер поздоровался со мной и спросил, понравился ли мне пирог. Я забыл его в понедельник в такси.

12

Сычи

О причинно-следственных цепочках и проблеме вины я рассказал своим друзьям за доппелькопфом.^[41] Мы несколько раз в году встречаемся по средам в «Баденских винных подвалах», чтобы поиграть в карты. Гроссмейстер Эберхард, орнитолог и профессор Гейдельбергского университета на пенсии Вилли, хирург мангеймской городской больницы Филипп и я.

Филиппу пятьдесят семь лет; он среди нас самый младший. Эберхард — наш патриарх, ему семьдесят два. Вилли на полгода младше меня. Доппелькопф — это, собственно, лишь повод повидаться и поболтать.

Я рассказал о Шнайдере, о его пристрастии к игре и о своих подозрениях относительно его причастности к актам саботажа, которые мне и самому казались несерьезными, но из-за которых я слишком жестко говорил с ним во время нашей первой и последней встречи.

— Через два часа он повесился. Думаю, не из-за моих подозрений, а из страха, что все узнают о его прогрессирующей игорной болезни. Как вы считаете, я виноват в его смерти?

— Ты же юрист, — ответил Филипп. — У вас же должны быть критерии для оценки таких ситуаций?

— С юридической точки зрения я не виноват. Меня интересует моральный аспект проблемы.

Мои друзья не знали, что мне ответить.

— Значит, мне нельзя выигрывать в шахматы, — задумчиво произнес Эберхард, — потому что противник может оказаться слишком чувствительным человеком и проигрыш наведет его на мысль о самоубийстве?

— Ну, если ты знаешь, что проигрыш может стать последней каплей, которая переполнит чашу его депрессивных страданий, значит, держись от него подальше и найди себе другого противника.

Эберхарда не удовлетворило предложение Филиппа.

— А что мне делать на турнире, где я не могу выбирать противников?

— Возьмем для примера сычей… — вступил Вилли. — Я постепенно начинаю понимать, почему мне так нравятся сычи. Они ловят себе мышей и воробьев, выкармливают птенцов, живут в дуплах или норах, им не нужны ни общество, ни государство, они отважны и ловки, верны свои семьям, в глазах у них — мудрость, и вот такой вот плаксивой болтовни о преступлении и наказании я у них никогда не слышал. Между прочим, если уж вы рассматриваете не юридический, а нравственный аспект — то все люди виноваты во всем.

— Да-да! Ложись как-нибудь ко мне на операционный стол. Если у меня в самый ответственный момент выскользнет из рук скальпель, потому что операционная сестра сводит меня с ума своей задницей, — значит, виноваты, по-твоему, будут все присутствующие в этом зале? — Филипп сделал широкий жест в сторону других столиков. Официант истолковал этот жест по-своему и принес нам очередную порцию напитков: пиво, вино — «Лауфенер Гутэдель» и «Принтер Вулканфельзен» — и ромовый грог для простуженного Вилли.

— Во всяком случае, если ты зарежешь Вилли, то будешь иметь дело с нами, — сказал я и поднял бокал в сторону Вилли.

Тот не смог ответить мне тем же, потому что его стакан с грогом был слишком горячим.

— Не бойтесь, я же не идиот. Если я ему что-нибудь не то отрежу, мы же не сможем играть в доппелькопф.

— Правильно, сыграем еще разок, — сказал Эберхард. Но еще до того, как были объявлены «свадьбы» и названы «свинки», он задумчиво сложил свой лист пополам, потом еще и еще раз и бросил на стол. — Шутки в сторону — мне, как самому старшему из вас, логичнее поднять этот вопрос: что мы будем делать, если один из нас… ну, короче… вы понимаете, о чем я.

— Если нас останется трое? — ухмыльнулся Филипп. — Будем играть в скат.^[42]

— Есть у нас кто-нибудь на примете, кого мы уже сейчас могли бы привлечь в качестве пятого, запасного игрока?

— В нашем возрасте нам больше всего подошел бы священник.

— Нам необязательно все время играть. Тем более что мы все равно больше болтаем, чем играем. Можно просто вместе ужинать или ухаживать за женщинами. Вы только скажите, и я приведу каждому по сестричке.

— Женщины… — неодобрительно откликнулся Эберхард и вновь развернул свой листок.

— Насчет того, чтобы вместе ужинать, это неплохая мысль. — Вилли тут же велел принести меню, и мы все дружно заказали ужин.

Все было вкусно, и мы скоро забыли о проблемах вины и о смерти.

По дороге домой я заметил, что мне наконец удалось абстрагироваться от самоубийства Шнайдера. Интересно было только, когда позвонит Фирнер.

13

Вас интересуют детали?

В первой половине дня я редко бываю дома. Не только потому, что у меня много дел, а еще и потому, что меня как магнитом тянет в контору даже тогда, когда мне там делать нечего. Это пережиток моего прокурорского прошлого. Может, это еще и оттого, что в детстве я ни разу не видел своего отца дома в рабочее время, а тогда была еще шестидневная рабочая неделя.

В четверг я решил побороть эту привычку. Вчера вернулся из ремонта мой видеомагнитофон. Я взял напрокат несколько кассет. Вестерны уже много лет никто не снимает и не показывает, но я сохранил им верность.

Было десять часов утра. Я сунул в магнитофон кассету с фильмом «Heaven\'s Gate»,^[43] который не успел посмотреть в кино и который теперь уже нигде не увидишь, кроме как на видео, и предался зрелищу бега наперегонки во фраках, который выпускники Гарвардского университета устроили во время выпускного вечера. Крис Кристофферсон^[44] шел одним из первых участников состязания. Но тут зазвонил телефон.

— Хорошо, что я вас застала, господин Зельб.

— Вы думали, что я в такую погоду загораю на Голубой Адриатике?

За окном лило как из ведра.

— Вы в своем репертуаре, неисправимый сердцеед! Соединяю вас с господином Фирнером.

— Приветствую вас, господин Зельб. Мы уже думали, что дело закончено, а тут вдруг господин Эльмюллер говорит, что в системе опять кто-то похозяйничал. Я был бы рад, если бы вы заглянули к нам, хорошо бы сегодня. Как у вас со временем?

Мы договорились на шестнадцать часов. «Heaven\'s Gate» идет почти четыре часа, к тому же надо держать марку и набивать себе цену.

По дороге на завод я размышлял о том, почему Крис Кристофферсон плакал в конце фильма. Потому что старые раны не заживают? Или потому что они заживают и в один прекрасный день превращаются в бледные воспоминания?

Вахтер на главной проходной приветствовал меня как старого знакомого, но почтительно, приложив руку к козырьку фуражки. Эльмюллер встретил меня прохладно. Томас тоже присутствовал.

— Я вам рассказывал о ловушке, которую мы запланировали и приготовили, — сказал Томас. — И вот сегодня она захлопнулась.

— Но мышь вместе с салом благополучно унесла ноги?

— Можно и так выразиться, — с кислой улыбкой ответил Эльмюллер. — Произошло следующее: вчера утром главная вычислительная машина зарегистрировала обращение к нашей ложной базе данных с терминала ПКР 137, пользователь — номер 23045 ЦБХ. Этот пользователь, господин Кноблох, работает в главной бухгалтерии. Но в момент обращения к базе данных он был на совещании, у него была встреча с тремя сотрудниками финансового отдела. К тому же указанный терминал находится на другом конце завода, в здании очистной установки, и на нем как раз вчера в первой половине дня проводились профилактические работы офлайн.

— Господин Эльмюллер имеет в виду, что компьютер в этот момент был в нерабочем состоянии.

— То есть это означает, что за Кноблохом и его номером скрывается другой пользователь, а за ложным номером терминала — другой терминал. А вы разве не допускали, что злоумышленник постарается замести следы?

Эльмюллер с готовностью подхватил мою мысль:

— Конечно допускали, господин Зельб. Я все последние выходные думал о том, как бы нам его все-таки засечь. Вас интересуют детали?

— Ну, попробуйте объяснить. Если это окажется для меня слишком сложно, я скажу.

— Хорошо. Я постараюсь говорить как можно понятнее. Мы сделали так, чтобы работающие терминалы по определенной команде системы устанавливали в своей оперативной памяти маленький переключатель. Пользователь этого заметить не может. Команда была послана на терминалы в момент обращения к псевдобазе данных. Задача заключалась в том, чтобы позже по состоянию переключателя идентифицировать все терминалы, которые в тот момент были связаны с системой, причем независимо от номера терминала, который злоумышленник мог использовать как маскировку.

— Это что-то вроде идентификации украденного автомобиля не по фальшивому номеру, а по номеру двигателя?

— Ну что-то вроде того. — Эльмюллер ободряюще кивнул мне.

— Как же вы тогда объясните, что мыши в мышеловке не оказалось?

— Пока у нас нет этому объяснения, — ответил Томас. — То, о чем вы сейчас, возможно, думаете — внедрение в систему извне, — по-прежнему исключено. Ловушка, установленная почтой, все еще стоит и пока ничего подозрительного не зарегистрировала.

Нет объяснения! И это говорят специалисты! Меня раздражала моя зависимость от их специальных знаний. Правда, разъяснения Эльмюллера оказались мне по силам. Но проверить, насколько надежны принятые меры, я не мог. Вполне возможно, они с Томасом отнюдь не лучшие специалисты и перехитрить их не так уж сложно. Но что делать мне? Вникать во все эти компьютерные премудрости? Или заняться другими следами? Но какими? Я не знал, как быть дальше.

— Для меня и господина Эльмюллера эта история крайне неприятна, — сказал Томас. — Мы были уверены, что нам удастся изобличить преступника с помощью ловушки, и имели глупость заявить об этом. Время не терпит, но я все же не вижу другого пути, кроме как набраться терпения и тщательно, скрупулезно перепроверить все наши выводы и предпосылки. Может быть, стоит поговорить и с поставщиком системы, верно, господин Эльмюллер? Господин Зельб, вы можете нам сказать, как вы намерены действовать дальше?

— Сначала я должен как следует подумать.

— Было бы хорошо, если бы вы работали с нами в контакте. Давайте встретимся еще раз в понедельник в первой половине дня?

Когда мы уже встали и попрощались, я вдруг опять вспомнил про аварию.

— А что вам удалось выяснить о причинах взрыва и была ли в конечном счете оправданна смоговая тревога?

— Реакция РВЦ, Регионального вычислительного центра, похоже, была вполне обоснованной. А поиски причины аварии привели нас к выводу, что она не имеет отношения к нашей ЭВМ. Думаю, мне не надо вам говорить, какое облегчение я испытал, убедившись в этом. Сломанный вентиль — за это пусть отвечает производство комплектного оборудования.

14

Доходит как до жирафа

Под хорошую музыку хорошо думается. Я включил музыкальный центр, но пластинку с «Хорошо темперированным клавиром»^[45] пока не заводил, потому что мне надо было сначала достать пиво из холодильника на кухне.

Когда я вернулся, моя соседка этажом ниже громко включила радиоприемник, вынуждая меня слушать ее любимый хит последних дней «We\'re living in a material world and I\'m a material girl…».^[46]

Напрасно я топал ногой в пол. В конце концов я снял домашний халат, надел пиджак и туфли, спустился по лестнице и позвонил в дверь. Я хотел спросить «материальную девушку», не найдется ли в ее «материальном мире» немного места для уважения окружающих. На мой звонок никто не открывал, и за дверью квартиры я не слышал никакой музыки. Судя по всему, дома никого не было. Другие соседи были в отпуске, а над моей квартирой — уже чердак.

Потом до меня дошло, что музыка раздается из моей собственной квартиры. Радиоприемника я к своему музыкальному центру не подключал. Я повозился немного с усилителем, но убрать музыку мне не удалось. Я включил пластинку. На форте Бах легко заглушал зловещий радиоканал, но пиано ему приходилось делить с диктором Юго-Западного радио, читавшим новости. Что-то в моем музыкальном центре было не в порядке.

Возможно, именно из-за проблем с хорошей музыкой мне в этот вечер ничего путного в голову не пришло. Я мысленно проиграл сценарий, в котором злоумышленником оказался Эльмюллер. В этой версии меня устраивало все, кроме психологической стороны. Игроком, шутником, затеявшим грандиозный розыгрыш, он не был. Мог ли он быть шантажистом? Все, что мне в разное время довелось узнать о преступности, связанной с использованием вычислительной техники, говорило против этой версии: преступник, орудием которого является компьютер, применил бы это орудие иначе. Он воспользовался бы системой, но вряд ли стал бы глумиться над ней.

На следующее утро я еще до завтрака отправился в радиомагазин. Я снова проверил свой музыкальный центр, но на этот раз все работало нормально, что еще больше меня смутило. Я терпеть не могу капризов какой бы то ни было техники. Пусть автомобиль еще исправно ездит, а стиральная машина еще стирает — я не могу спать спокойно, если хоть одна какая-нибудь крохотная и незначительная сигнальная лампочка не работает с прусской четкостью.

Я попал на очень толкового молодого человека. В его глазах я читал сочувствие по поводу моей технической отсталости; он почти готов был с дружеской фамильярностью назвать меня «дедушкой». Я, разумеется, тоже знал, что радиоволны не «притягиваются» радиоприемником, а просто существуют. Радио лишь воспроизводит звук. Молодой человек объяснил мне, что в усилителе имеются почти точно такие же схемы, как те, что обеспечивают воспроизведение в приемнике, и при определенных атмосферных условиях усилитель начинает функционировать как приемник. И тут, мол, ничего не поделаешь, с этим надо смириться.

По пути от Зеккенхаймерштрассе к моему любимому кафе «Гмайнер» под аркадами у водонапорной башни я купил газету. В киоске, где я обычно покупаю свою «Зюддойче цайтунг», рядом с ней всегда лежит «Райн-Неккар-цайтунг», и не знаю почему, но в моей памяти засела аббревиатура РНЦ.

В кафе, в ожидании яичницы с салом, я вдруг поймал себя на том, что мне не дает покоя странное чувство: как будто я должен сказать кому-то что-то важное, но никак не вспомню, что именно. Может, это как-то связано с РНЦ? Мне вдруг пришло в голову, что я так и не прочитал интервью Титцке с Фирнером. Но это было не то, что я пытался вспомнить. Кажется, мне вчера кто-то говорил об РНЦ? Нет, это Эльмюллер упоминал РВЦ, объявивший смоговую тревогу. РВЦ отвечает за регистрацию выбросов и смоговую тревогу. Но было еще что-то, чего я никак не мог вспомнить. И это «что-то» имело отношение к усилителю, который мог превращаться в радиоприемник.

Когда мне подали яичницу, я заказал кофе. Официантка принесла его лишь после третьего напоминания.

— Вы уж извините, господин Зельб, я сегодня плохо соображаю, все доходит как до жирафа. Вчера весь вечер сидела с внуком, с дочкиным малышом. У них с мужем абонемент в театр. Так они вернулись аж ночью — «Гибель богов» Вагнера оказалась такая длиннющая!

Доходит как до жирафа. Ну конечно — до РВЦ все доходит как до жирафа! Херцог рассказывал мне, как работает модель непосредственной регистрации выбросов. Те же данные обрабатывает и РВЦ, говорил Эльмюллер. А Остенрайх говорил об онлайн-связи РХЗ с государственной системой контроля за вредными выбросами. Значит, вычислительный центр РХЗ и РВЦ должны быть как-то связаны друг с другом. Позволяет ли эта связь проникнуть из РВЦ в систему MBI? И могли ли на РХЗ просто упустить из виду такую возможность? Я стал восстанавливать в памяти подробности разговора и вспомнил, что, когда мы говорили о возможных местах внедрения в систему, речь шла о терминалах и телефонных линиях вовне. Линия, соединяющая РВЦ и РХЗ, как я ее себе сейчас представил, ни разу не упоминалась. Она не относилась ни к телефонным линиям, ни к линиям, связывающим отдельные терминалы. Она, по-видимому, отличалась от них тем, что ею редко пользовались как средством связи. Она больше служила «руслом» для безмолвного потока данных от «непопулярных» среди сотрудников датчиков к каким-то регистрационным лентам. Данных, которые никого не интересовали и о которых можно забыть, если не происходит ничего необычного — тревоги или аварии. Я понял, почему мне не давал покоя хаос в моем музыкальном центре — неполадки таились внутри.

Я рассеянно ковырял яичницу, а в голове у меня безостановочно кружилась карусель вопросов. Прежде всего мне была нужна дополнительная информация. Говорить с Томасом, Остенрайхом или Эльмюллером я сейчас не хотел. Если они действительно забыли про связь между РВЦ и РХЗ, то их этот факт будет занимать больше, чем сама связь. Мне надо было своими глазами взглянуть на РВЦ и найти там кого-нибудь, кто мог бы объяснить мне кое-какие детали.

Я пошел в телефонную будку рядом с туалетом и позвонил Титцке. Выяснилось, что этот Региональный вычислительный центр находится в Гейдельберге.