Она стояла передо мной и отчитывала так, как никто не отчитывал после смерти мамы. Если бы я встал, я оказался бы выше ее на целую голову и чары бы развеялись. Поэтому я остался сидеть и восхищенно любовался ею, пока ей не надоело. Она села и засмеялась.

— Разве я хоть словом обмолвился о том, чтобы вам «лезть в банк под покровом ночи»?

— Нет, — хихикнула она, — я сама! Я сама об этом заговорила и с удовольствием влезла бы и раскурочила бы все их программы и все файлы. Но нельзя. Даже если вместе с вами, ни словом не обмолвившимся, но подумавшим о том, чтобы туда залезть.

— А если без вас? Я бы мог без вас влезть в банк, включить компьютер и поискать данные?

— Разве не вы только что мне сказали, что ничего не смыслите в компьютерах?

— Не могли бы вы описать мне все, что вы тогда сделали? Шаг за шагом? Я…

— За один день стать хакером? Забудьте!

— Я…

— Уже почти одиннадцать, а сорбы рано ложатся спать. Выпьем еще по пивку, а потом я постелю вам на диване.

4

В кладовке

— Рассуждая сугубо гипотетически, существует ли в принципе возможность забраться в Сорбский кооперативный под покровом ночи?

Об этом я спросил ее за завтраком, и она ответила так быстро, что сразу стало понятно: она сама думала об этом ночью.

— Лучше было бы не делать этого под покровом ночи. В конце рабочего дня следовало бы открыть отмычкой кухонную дверь и сидеть там в кладовке, пока все не уйдут. Тогда банк остался бы в полном твоем распоряжении. Трудность не в том, как залезть, а в том, как потом выбраться. Вообще-то, лучше всего снова спрятаться к семи часам утра, когда приходят уборщицы, и подождать, пока банк откроется и можно будет смешаться с клиентами. Но кладовка для этого не годится, там хранятся швабры и ведра; в туалете, в копировальной, за перегородками и под столами уборщицы моют, а в помещения, где клиенты абонируют ячейки, и в зал с сейфом попасть невозможно.

— А как в банк попадают уборщицы?

— У них есть ключ от черного хода.

— А нельзя ли, когда они откроют, проскочить мимо них?

Она задумалась. На завтрак были яйца с жареным салом и картошкой, бутерброды с джемом и кофе. Она ела так, будто голодала несколько лет и теперь решила питаться про запас. Когда я капитулировал, отказавшись съесть второе яйцо, она опустошила и мою тарелку.

— Завтрак съешь сам, обед раздели с другом, а ужин отдай врагу! Уборщицы перепугаются и вызовут полицию… Ну и что? — заметила он и куском хлеба собрала с тарелок остатки.

— Продолжим гипотетические рассуждения?

Она засмеялась.

— Это же никому не повредит, верно?

— Если бы некто попал в банк, сел за компьютер и не смог разобраться в программах и файлах, но у него был бы сотовый, и он мог бы позвонить кому-то, кто в этом разбирается, то, наверное…

Она опять засмеялась. От смеха у нее затрясся живот, она схватилась за стол, как будто боялась свалиться со стула.

Я подождал, пока она успокоится.

— Фрау Собода, не могли бы вы на своем компьютере показать мне, что я должен сделать сегодня ночью? И не могли бы вы помочь мне сегодня ночью, если я сам не разберусь и позвоню вам по сотовому? Знаю, шансов что-то обнаружить у меня не много, но мне не будет покоя, если я не попытаюсь это сделать.

Она посмотрела на часы:

— Осталось шесть часов. У вас есть сотовый?

Я спросил, где находится соответствующий магазин, и купил телефон. Когда я вернулся, фрау Собода села со мной за компьютер. Показывала, объясняла, я задавал вопросы и тренировался. Включить. Ввести пароль. Какое слово может быть паролем? Как попасть из рабочей системы в протокол-файл? Как запросить в рабочей системе информацию по состоянию счетов и по изменениям, отмеченным в протокол-файле? Как пройти в систему отмывания денег? Как по телефону рассказать, что происходит на экране? К трем часам я совсем запутался.

— У вас есть пара часов, чтобы еще раз проработать всю схему. Новый шеф допоздна засиживается на работе, так что до восьми я бы вылезать из кладовки не стала.

Она объяснила, как прошмыгнуть на кухню.

— Удачи!

Я припарковался на боковой улочке и вошел в Сорбский кооперативный. Через общий зал, мимо кассы, в короткий коридор, который ведет к черному ходу и в начале которого расположены туалет и кухня, — это трудности не представляло. Пока я медленно шел по заполненному посетителями залу, никто не обращал на меня внимания, в коридоре я быстро открыл отмычкой дверь на кухню и закрыл ее за собой.

Кладовка оказалась набитой до отказа, мне пришлось осторожно переставлять метлы и перекладывать щетки, тряпки, ведра и чистящие средства, пока не освободилось немного места. Было очень неудобно. Я стоял по стойке смирно, в спину упирался ящик, ноги плотно сдвинуты, руки по швам. Сильно пахло чистящими средствами, не свежим лимоном, а смесью ядрового мыла, нашатырного спирта и гнилых фруктов. Сначала я приоткрыл дверцу, подумав, что вовремя услышу, если кто-то войдет. Но потом пришел человек, а я заметил его, только когда он уже стоял посреди кухни, и если бы он посмотрел в мою сторону, песенка моя была бы спета. Так что дверцу пришлось закрыть. Когда в четыре часа прием клиентов подошел к концу, кухня наполнилась людьми. Сотрудники, весь день просидевшие за окошечками и теперь вынужденные оформлять бумаги, устроили себе перерыв. Я слышал шипение и бульканье кофе-машины, звон чашек и ложек, разговоры о посетителях и сплетни про коллег. Мне было не очень уютно в моем укрытии. Зато время пролетело быстро.

А вообще-то, оно едва тащилось. Сначала я повторял все, что успел узнать о компьютерах. Но вскоре уже не мог думать ни о чем, кроме того, как бы еще переставить ноги хотя бы на сантиметр, как поменять положение рук, чтобы они меньше ныли. Я проникся уважением к солдатам, которые стоят в карауле у Букингемского или Елисейского дворцов, и дошел до того, что позавидовал их просторным будкам. Иногда до меня доносился какой-то шум. Но я не знал, находится его источник в зале или на улице, задвинул ли кто-то стул, или на улице столкнулись две машины, или это со строительных лесов упала доска. Большей частью я не слышал ничего, кроме шума крови в ушах и тихого тонкого посвистывания, которое не проникало извне, а жило где-то внутри меня. Я решил, что в восемь часов вылезу из шкафа, открою дверь и послушаю, что делается в зале.

Но без четверти восемь все закончилось. Снова раздался шум. Пока я спрашивал себя, откуда он идет и что означает, дверь кухни с треском распахнулась. На мгновение все стихло. Вошедший остановился, он, видимо, обвел взглядом посудомоечную машину, плиту, холодильник, стол и стулья, подвесной шкафчик над посудомоечной машиной и кладовку рядом с плитой. Потом сделал несколько энергичных шагов в мою сторону и рывком распахнул дверь.

5

В темном костюме с жилетом

Свет ослепил меня, я видел только, что передо мной стоит какой-то человек. Я зажмурился, открыл глаза и заморгал. И тут я его узнал. Передо мной стоял Ульбрих.

Карл-Хайнц Ульбрих в темном костюме с жилетом и красным галстуком и в очках с серебряной оправой, через них он устремил на меня взгляд, который в его представлении должен казаться решительным и грозным.

— Господин Зельб…

Я засмеялся. Я смеялся потому, что спало напряжение последней минуты и напряжение от долгого стояния в неудобной позе. Я смеялся над костюмом Ульбриха и над его взглядом. Я смеялся над тем, что меня застукали в кладовке, как будто я любовник кооперативного банка, а Ульбрих — его ревнивый супруг.

— Господин Зельб…

Голос его не звучал ни решительно, ни грозно. Как я мог забыть, какой этот Ульбрих обидчивый малый! Я попытался досмеяться так, чтобы в последних смешках он почувствовал, будто мы смеемся вместе, а не я смеюсь над ним. Но было уже поздно: он на меня обиделся.

— Господин Зельб, скоро вам будет не до смеха! Вы же проникли сюда противозаконно.

Я кивнул:

— Да, господин Ульбрих. Точно. Как вы меня нашли?

— Увидел вашу машину на соседней улице. Где же вас было искать, как не у нас?

— Это же надо такому случиться, чтобы в Котбусе кто-то узнал мою машину! Наверное, я должен был догадаться, что Велькер назначит вас сюда новым начальником.

— Вы намекаете… вы намекаете, что я… Господин Зельб, ваши намеки на то, что я шантажировал господина директора Велькера, — это гнусность, против которой я выражаю решительный протест по всей форме. Господин директор Велькер понял то, чего не поняли вы, и с радостью воспользовался моими услугами. Понимаете? С радостью!

Я начал вылезать из кладовки, и мои онемевшие ноги распихивали чистящие средства, ведра, тряпки, щетки, метлы. Ульбрих смотрел на меня с укором. Почему, когда я общаюсь с ним, меня раньше или позже начинает мучить совесть? Я ведь ему не отец. Я по определению не мог быть ему плохим отцом. Я ему не дядя, не кузен, не брат.

— Понимаю. Вы его не шантажируете. Он рад, что вы на него работаете. А сейчас я бы хотел уйти.

— Вы же противозаконно…

— Об этом мы уже успели поговорить. Велькер не захочет скандалов у себя в банке. Я и полиция — это был бы скандал. Полагаю, он даже не захочет знать, что я провел пару часов в его банке в непосредственной близости от метелок и ведер. Просто забудьте о противозаконном проникновении. Забудьте про него и выпустите меня.

Он отрицательно покачал головой, но тем не менее повернулся и вышел из кухни. Я последовал за ним к черному ходу. Он отпер дверь и выпустил меня за порог. Я посмотрел налево, направо и услышал, как за моей спиной щелкнул замок и дважды повернулся ключ.

Боковая улица была пуста. Я хотел выехать к старому рынку, но перепутал направление и выехал на незнакомую широкую улицу. Здесь тоже не было ни души. Вечер выдался теплый, как раз для прогулки, для посиделок на улице, для легких разговоров за бокалом вина или кружкой пива, для флирта и пустой болтовни, но похоже, жители Котбуса не большие поклонники подобного времяпрепровождения. За углом я обнаружил турецкую забегаловку, перед которой на тротуаре стояли стол и два стула, заказал пиво с турецкими голубцами и сел.

На другой стороне двое мальчишек возились с мопедами. Периодически взвывали моторы. Через некоторое время ребята тронулись с места, объехали квартал раз, другой, третий. Потом снова остановились на другой стороне, не выключая ревущие моторы, а через некоторое время опять стали нарезать круги. И так продолжалось до бесконечности. Мальчики выглядели вполне прилично, они кричали друг другу совершенно безобидные вещи. И тем не менее рев двигателей казался агрессивным, напоминая бормашину у стоматолога. Прежде чем начинает болеть зуб, боль появляется в мозгу.

— Вы не местный. — Владелец забегаловки поставил передо мной тарелки, стакан и бутылку.

Я кивнул:

— И как здесь живется?

— Вы же сами слышите. Все время что-то происходит.

Он ушел в помещение, прежде чем я успел спросить его, что, кроме появления мальчишек с мопедами, здесь происходит. Голубцы я ел руками. Приборов не было. Потом сам налил себе пива. Мне не верилось, что Ульбрих шантажировал Велькера. Скорее уж Велькер, которого я предупредил, сам позвонил Ульбриху, пригласил его и нанял на работу. Достаточно посмотреть на Ульбриха, чтобы понять: все, что он может получить путем шантажа, для него ничто в сравнении с приличной работой.

Неужели Велькеру не важно, что вместо старательной Веры Сободы теперь работает ничего не смыслящий в банковском деле Карл-Хайнц Ульбрих? Или так ему даже удобнее? А она оказалась чересчур догадливой? Но откуда ему известно, что она догадлива? Может быть, протокол-файл зарегистрировал ее действия? Допустим, Велькер все узнал и сознательно заменил Веру Сободу на профана Ульбриха, чтобы снова отмывать деньги. Что это мне дает для разгадки смерти Шулера?

6

Грязная работа

Не успела Вера Собода со мной поздороваться, как в дверь позвонили.

— Вы думали, что запугали меня? Вы думали, я вас поэтому отпустил? Правильно?

Карл-Хайнц Ульбрих с видом победителя смотрел на меня.

— Я просто хотел выяснить, кто вам помогает.

Потом он посмотрел на Веру:

— Вы об этом еще пожалеете! Если вы думаете, что можете получать зарплату в Сорбском банке и одновременно пакостить ему, то вы здорово ошибаетесь.

Она бросила на него такой взгляд, словно готова была его задушить. А ведь от него мало что осталось бы, да и от меня тоже, если бы я бросился между ними. Не спуская с него глаз, она спросила меня:

— Удалось разобраться?

— Нет. Но если Велькер вместо вас поставил его, то все сходится. Вы знаете, какая ведется игра. Он не знает. Правда, это не доказательство.

— Чего я не знаю?

— Идиот, полезный для дела!

Он был ей так отвратителен, что ей не требовались доказательства.

— Что…

— И нечего пыжиться! Как вы думаете, почему Велькер именно вас, понимающего в банковском деле примерно столько же, сколько я в разведении страусов, назначил новым директором? Потому что вы способны управлять Сорбским банком? Чушь! Единственная причина: вы не поймете, что в Сорбском кооперативном отмывают деньги. Нет, не единственная! Другая состоит в том, как вы обращаетесь с сотрудниками, на любую подлость пойдете и не поморщитесь.

— Ну, знаете ли! Не такая уж премудрость банковское дело. В чем надо — разбираюсь! Иначе как бы я вас обоих застукал? Раньше я работал в Главном управлении XVIII — безопасность народного хозяйства, а туда набирали лучших из лучших. Лучших! Отмывание денег… Это же смешно!

— Так вы были в Штази! — Сначала она посмотрела на него удивленно, а потом так, как будто давно не видела и теперь узнавала одну знакомую черту за другой. — Ну конечно! Один раз замарался — всегда будешь в дерьме. Работал на своих, теперь на этих. Кто бы ни позвал, лишь бы платили деньги.

— В дерьме? Да это ведь он незаконно проник на территорию, а вы выдвигаете чудовищные бездоказательные обвинения, вот это и есть настоящее дерьмо. И что такого, если теперь я работаю не на нас, а на них! Где мне теперь, скажите, пожалуйста, работать на наших? Вы говорите так, как будто я предал нас. Что за чушь вы несете! Нас больше нет. Теперь есть только они!

Он все еще пытался изображать видимость превосходства, но голос его звучал устало, в нем слышались нотки отчаяния. Судя по всему, он верил в Штази, любил свою работу и, оставшись не у дел, совсем потерялся. Просто осиротел.

Но Вера Собода не отступала. Как же, мол, сперва в Штази, теперь в сомнительном западном банке, будучи полным профаном в банковском деле, с коллегами вел себя подло, сначала совал свой нос во все, что бы она ни делала, а потом и вовсе выпер и сел на ее место! Она была так зла на него, что, даже видя его усталость и отчаяние, не могла ему сочувствовать. Хотя, возможно, требовать сочувствия в такой ситуации было бы слишком.

— Я знаю, что нас больше не существует. И ничего не говорю о предательстве. Но работенка у вас и раньше была грязная, и сейчас полное дерьмо. Вы ведь уже готовите увольнения, правда? И все это знают. Слышали, как вас называют? Ангел смерти! Только не воображайте, что вас боятся оттого, что вы такой страшный. Бояться можно и червяка, он ведь склизкий и противный.

— Фрау Собода… — Я хотел ее утихомирить. Но теперь уже Ульбрих не мог отступить.

— Не стройте из себя поборницу справедливости! Если в банке и отмываются деньги, то началось это не вчера, а когда вы еще там работали, причем вы все знали и все видели. А сами вы хоть пальцем шевельнули? Заявили в полицию? — Он снова смотрел на нее с видом победителя. — Дерьмо? Да вы сидели в этом дерьме и рады были бы там остаться. Если уж сравнивать вас и меня, то вы-то как раз и способны на любую низость!

Теперь уже обессилевшей выглядела Вера Собода. Пожала плечами, махнула рукой, прошла из прихожей, где мы стояли, в гостиную и села. Ульбрих поплелся за ней.

— Так просто вы от разговора не уйдете! Жду от вас как минимум извинения.

Что сказать еще, он не знал.

Я прошел на кухню, достал из холодильника три пива, открыл их и принес в гостиную. Одну бутылку поставил на стол перед Верой, вторую — перед пустым креслом, а с третьей сел на диван. Подошел Ульбрих, сначала постоял у пустого кресла, потом осторожно сел на самый краешек, потом взял бутылку и начал медленно крутить ее между ладонями. Было так тихо, что мы слышали, как в зимнем саду жужжит компьютер.

— Ваше здоровьичко! — Ульбрих приподнял бутылку и начал пить.

Вера Собода посмотрела на нас, как будто только что вспомнила о нашем существовании.

Ульбрих откашлялся:

— Мне очень жаль, что я вас уволил. В этом не было ничего личного. Мне ничего не объяснили, я просто получил указание, и что мне было делать? Сам знаю, что ничего не смыслю в банках. Но возможно, им и не нужен тот, кто в банках смыслит. Возможно, достаточно, чтобы человек умел говорить по телефону. Когда я чего-то не понимаю, я звоню, и мне тут же говорят, как надо. — Он еще раз откашлялся. — А что касается ваших слов, что я выполняю для других грязную работу, то мы здесь давно уже ничем не распоряжаемся, ни вы, ни я, никто, а если человек ничем не распоряжается, то он должен браться за ту работу, которую дают. Не в обиду вам будет сказано.

Он сделал большой глоток, тихонько рыгнул, рукой вытер рот и встал.

— Большое спасибо за пиво. Спокойной ночи.

7

Жареная картошка

— Он ушел?

Ульбрих так осторожно закрыл за собой дверь и так тихо спустился вниз по лестнице, что тишину не нарушил ни единый звук.

— Да.

— Я вела себя не очень-то прилично. И вместо того, чтобы под конец как-то все сгладить, я, наоборот, снова ляпнула что-то не то. Он же был прав и пытался быть вежливым. А я так разозлилась, что даже не смогла произнести «доброй ночи».

— Разозлились на него?

— На него, на себя, на то, что он такой противный!

— Он не противный.

— Знаю. И поэтому тоже злюсь. Вообще-то, нужно было мне перед ним извиниться.

— А колбасный салат в холодильнике — это нам?

— Да. Я хотела еще поджарить картошку.

— Я сделаю.

Я нашел отваренную картошку, лук, шпик и растительное масло. После стычки Веры Сободы и Ульбриха привычные действия, шипение масла на сковородке, знакомые запахи приносили облегчение. Нет, поражение не делает человека лучше, только мельче. Меня мои поражения лучше не сделали, вот и Вера Собода с Карлом-Хайнцем Ульбрихом стали мельче из-за поражения, связанного с объединением страны. Поражения лишают человека не только того, что он вложил. Они каждый раз забирают частичку надежды на то, что ты выдержишь следующее испытание и выиграешь следующую битву. Что сумеешь выжить.

Я накрыл на стол, мы поели. Вера Собода спросила, что произошло в Сорбском кооперативном, и я ей рассказал. Рассказал, как познакомился с Ульбрихом, и объяснил, почему считаю, что он не в курсе старого и нового отмывания денег.

— Он догадывался, что у «Веллера и Велькера» не все чисто, говорил о русской и чеченской мафии и, возможно, подозревал, что у них отмываются деньги. Но не знал ничего определенного, а Велькер наверняка его не посвящал. Если там вообще еще есть во что посвящать.

— Если… Я немного поторопилась с выводами.

— Да.

— Тогда, возможно, Ульбрих прав и тут действительно не нужен человек, понимающий в банковском деле. Наверное, банк вынужден экономить как раз потому, что деньги больше не отмываются, и предстоят увольнения, и с меня просто начали. Возможно, они хотели от меня избавиться, чтобы я не вмешивалась, когда начнут увольнять остальных. — Она посмотрела на меня, грустно улыбнулась и покачала головой. — Нет, это пустые фантазии. Я бы не помешала уволить остальных.

Я встал, вытащил из сумки мусорный пакет с деньгами Шулера. Рассказал, как ко мне попали эти деньги, как, предположительно, они попали к Шулеру.

— Вы сказали, что здесь предстоит многое сделать. Берите деньги и делайте.

— Я?

— Да, вы. Я, конечно, далек от мысли, что их хватит на все. Но хоть на что-то.

— Я… Это ведь… Это так неожиданно. Не знаю, могу ли… нет, конечно, идеи у меня есть. Но вы видели, какая я несдержанная, легко выхожу из себя и начинаю делать глупости. Может быть, предложите кому-нибудь, кто… кто лучше меня? Может быть, вы сами?

На следующее утро я увидел ее в ночной сорочке за кухонным столом. Большую часть денег она разложила в маленькие пакетики и теперь пересчитывала остаток, меня поразило, с какой ловкостью ее пальцы перебирают купюры.

— Да, — засмеялась она, заметив мой удивленный взгляд, — в свое время мы здорово наловчились считать деньги, а тот, кто считал быстрее всех, назывался передовиком.

— Вы будете работать?

— Здесь почти сто тысяч марок. Я представлю вам отчет по каждому пфеннигу.

Она протянула мне маленькую серую книжечку:

— Это я нашла среди денег.

Это был загранпаспорт Германского рейха. Я раскрыл его и обнаружил фотографию. Паспорт был выписан на имя Урсулы Сары Брок, родившейся 10 октября 1911 года. На запись была поставлена украшенная завитушками буква J.[14] Я понял, что вместе с деньгами Шулер оставил мне некий знак. И я растерялся. Полистал паспорт, повертел его в руках и сунул в карман.

8

Остерегайся!

Обратно я поехал по автобану. Хотелось спокойно плыть в общем потоке, не следя за дорогой и не уворачиваясь от встречных машин, мне надо было хорошенько подумать.

Кто такая Урсула Брок? Если она еще жива, то это очень старая дама, навряд ли она могла смертельно напугать Шулера. Может, его напугал Самарин или его люди… К предыдущим вопросам добавился вопрос, почему же тогда они не отобрали у него деньги сразу. А может, Велькер, который начал отмывать деньги позже, если, конечно, он их отмывает… Нет, даже если бы я смог доказать, что сегодня Велькер отмывает деньги, из этого никак не вытекает, что именно он внушил Шулеру безудержный страх. Или Велькер уже знал, что ему в наследство перейдет бизнес отмывавшего деньги Самарина, и опасался, что ненасытное любопытство Шулера в конце концов увенчается успехом?

Я ехал по правой полосе среди грузовиков, пожилых супружеских пар в стареньких «фордах» и «опелях», среди поляков в дребезжащих колымагах, оставляющих за собой облака выхлопных газов, и среди неунывающих коммунистов в «трабантах» пастельных тонов. Иногда, когда меня обдавало особенно вонючим выхлопом, я перебирался на левую полосу и обгонял грузовики, поляков и коммунистов, пока не находил старую супружескую пару, за которой и пристраивался. В заднем окне одной машины царственно расположился преисполненный глубокомыслия и печали пластмассовый пес, качая головой вправо-влево и вверх-вниз.

Появление темного «сааба» на Шлоссплац в Шветцингене и замена Веры Сободы на Карла-Хайнца Ульбриха — в конце концов, это такие пустяки, что я и сам недоумевал, за что же я все-таки ополчился против Велькера. Завидую его богатству, банку, дому, детям? Простоте, с которой он всего достиг и продолжает достигать больше и больше? Легкости, с которой он идет по жизни? Способности отмахиваться от всего плохого, что с ним происходит и что он сам творит? Не проснулась ли во мне старческая зависть к молодежи? Военного и послевоенного поколения к поколению эпохи экономического чуда? Виновного к безвинному? Уж не гложет ли меня мысль, что, убив Самарина и ранив Нэгельсбаха, он вышел сухим из воды? Что, в отличие от него, я не умею чувствовать себя ни в чем не повинным и ни к чему не причастным?

Я переночевал в Нюрнберге. На следующее утро выехал рано и в одиннадцать часов был в Шветцингене. До семи сидел сначала в одном, потом в другом кафе, не спуская глаз с банка. Несколько машин, несколько клиентов, пришедших пешком, несколько сотрудников, которые в обед сели на скамейку на площади, и несколько сотрудников, которые в половине шестого распрощались у ворот, — вот и все.

Вечером мне в контору позвонила Бригита. Она спросила, удачно ли прошла моя поездка. Потом поинтересовалась:

— Это значит, что дело закончено?

— Почти.

Пока я записывал, что мне известно и что неизвестно, что еще нужно сделать и на что можно рассчитывать, в дверь постучали. Пришел Георг.

— Проходил мимо, смотрю, ты сидишь за столом. Есть немного времени?

Он приехал на велосипеде и теперь протирал стекла очков. Потом сел напротив меня под свет настольной лампы. Посмотрел на ополовиненную бутылку:

— Ты много пьешь, дядя Герд.

Я подлил себе еще вина и заварил ему чаю.

Георг сказал:

— В управлении по компенсациям должны были остаться документы. После войны сын племянника, который эмигрировал в Лондон и там умер в пятидесятых, наверняка пытался получить возмещение за утрату семейного состояния. Нацисты разнесли по кирпичику квартиру его родителей, устроили такой ужасный разгром, что отец и мать потеряли всякую надежду и покончили с собой. Возможно, сын что-то знал и указал в бумагах.

Я понял не сразу:

— О негласном компаньоне? Это уже давно никого не интересует. В принципе, никогда никого не интересовало, ни моего клиента, ни меня. Я только долго не мог понять, зачем понадобился такой предлог.

Но Георг уже загорелся:

— Я кое-что почитал на эту тему. В пятидесятые годы попытки получить компенсацию приобрели небывалый размах, разбиралось множество дел. Чаще всего по мелочи, но иногда речь шла о баснословных состояниях. Евреи, которых заставили за бесценок продать целые фабрики, универмаги и имения, хотели вернуть обратно свою собственность или хотя бы получить за нее компенсацию. Разве ты не помнишь?

Конечно, я помнил. В основном про аризацию.[15] Однажды один наивный еврей, который не хотел ничего продавать и которого шантажировал его немецкий партнер, обратился в прокуратуру. Это было еще до сорок второго года, когда я начал работать прокурором, но и при мне анекдоты про него все еще ходили.

— Ты не хочешь знать, как все было?

— Зачем?

— Зачем? Лично я просто хочу знать. — Георг посмотрел на меня с вызовом. — Я шел по следам негласного компаньона. Я знаю, каким он был. Консерватор, любил музыку, пил вино и курил гаванские сигары. Получал один орден за другим. Заработал целое состояние, составляя для аристократов экспертные заключения об их происхождении, при этом вел скромный образ жизни и копил деньги для племянницы и племянника. Для меня он живой человек!

— Георг…

— Он умер, я знаю. Просто так выразился. Но, по-моему, Лабан — очень интересная личность, и я хочу выяснить о нем все. Слушай, а сколько мне полагается за проделанную работу?

— Я рассчитывал на тысячу плюс расходы. И раз уж мы об этом заговорили… — Я выписал ему чек на две тысячи.

— Спасибо. Этого хватит, чтобы съездить в Берлин и покопаться в архивах. До конца отпуска у меня еще есть пара дней. Находками поделюсь.

— Георг?

— Да?

Я смотрел на него. Тонкое лицо. Серьезные, внимательные глаза, рот обычно приоткрыт, как будто Георг все время удивляется.

— Остерегайся скинхедов!

Он засмеялся:

— Так точно, дядя Герд!

— Не смейся. И их противников тоже остерегайся!

— Так точно.

Он встал и вышел, посмеиваясь.

9

Помутнение сознания

В понедельник я обратился к Филиппу, но он отказался звонить своему коллеге Армбрусту, только что вернувшемуся из отпуска.

— Ты не представляешь себе, что обычно происходит в первый день! Давай подождем до завтра или лучше до среды.

В среду он зашел ко мне в контору.

— Пусть у меня мало новостей, зато я приношу их лично. Очень симпатичный коллега этот Армбруст. Мы выяснили, что он уже присылал мне нескольких пациентов.

— И?

— Я спросил про астму и аллергию. Ничего! Шулер был здоров, если не считать давления и сердца. От бессонницы ему выписывали ксимован, от которого утром нет тяжести в голове. Для сердца он принимал ИАПФ и центрамин, а от отеков модуретик. От давления был катапрезан, отличное снадобье, но отвыкать от него можно только постепенно, иначе не исключены приступы помутнения сознания.

Эти названия уже попадались мне на глаза. Они были среди медикаментов, которые я забрал из ванной Шулера, чтобы выяснить у Филиппа, чем же тот болел. Я даже начал читать аннотации.

— Приступы помутнения сознания?

— Опасно, когда человек за рулем, или ведет важный разговор, или делает что-то, требующее концентрации. Именно поэтому катапрезан не выписывают людям рассеянным, забывчивым и просто безалаберным. По словам Армбруста, Шулер отвратительно пах, но ум у него был на удивление ясным.

— Все верно.

— Это совсем не значит, что он не мог забыть про таблетки. В первый день без них еще ничего. И во второй тоже. Но на третий могут начаться приступы помутнения сознания. Представь себе, в первый и во второй день он чувствует себя не очень хорошо и грешит на погоду или на излишек выпитого накануне пива или считает, что сегодня плохой день, бывают же у людей плохие дни. А на третий день он уже не в состоянии много думать.

— И ты в это веришь?

— Во что?

— Что человек ни с того ни с сего вдруг забывает принимать жизненно важное лекарство, которое он принимал много лет?

Филипп развел руками:

— Проработав не один год врачом, приходишь к выводу: пациенты могут преподнести любой сюрприз. Вдруг Шулеру надоели его таблетки? Или, сидя на медикаментах, он слишком долго чувствовал себя хорошо. Или нечаянно перепутал таблетки.

— Или ни то, ни другое, ни третье, а что-то еще.

— Мне очень жаль, но так оно и есть. Возможно, Шулер послушно день за днем глотал свои лекарства, просто накануне вечером выпил много пива. Герд, ты совсем забегался! Лучше береги сердце!

10

Старый хрыч

Потом из Берлина вернулся Георг. Встреч со скинхедами и их противниками он успешно избежал. И нашел запрос о компенсации, поданный племянником Лабана.

— Похоже, проделать все то, что требовалось при обращении за компенсацией, было не намного легче, чем пережить те ужасы, которые были сопряжены с утратой этих вещей. Два серебряных подсвечника, двенадцать серебряных ножей, вилок, столовых и чайных ложек, двенадцать глубоких и мелких тарелок, буфет, кожаный гарнитур, их оценочная стоимость, что когда было куплено, как долго использовалось, сохранились ли квитанции, есть ли другие подтверждения, есть ли свидетели, почему указана именно такая оценочная стоимость, почему отказались от владения, есть ли свидетели того, что квартира в «Хрустальную ночь» была взломана и разграблена, обращались ли в полицию, обращались ли в страховую компанию, — возможно, без этого было не обойтись, но все равно мерзко. Между тем в Лондоне ему, видимо, жилось неплохо: судя по адресу, он обосновался в Хэмпстеде и владел галереей, она до сих пор существует и пользуется хорошей репутацией.

Мы снова сидели у меня в конторе друг против друга. Его лицо светилось от азарта. Он гордился своими находками и хотел рыть землю дальше, хотел выяснить как можно больше, сняв покров со всех тайн.

— А что тут еще узнавать?

Он смотрел на меня так, словно я сморозил страшную глупость.

— Откуда у него взялись деньги, чтобы вести в Лондоне такой образ жизни? Что стало с его сестрой? Куда делось наследство его двоюродного деда? Был даже бюст Лабана, который стоял в Страсбургском университете и который давно разыскивает один страсбургский профессор, я с ним разговаривал, — представляешь, если я найду его у старьевщика в Страсбурге или в каком-нибудь другом городе Эльзаса? В любом случае, я знаю, куда поеду в следующий отпуск.

Теперь я тоже знал, куда мне ехать.

По дороге в Эммертсгрунд шел дождь, но когда я добрался, ветер уже разогнал облака, и снова светило солнце. Видимость была прекрасная, я посмотрел на запад и увидел атомную электростанцию в Филиппсбурге, башни Шпейерского собора, башню оптического телеграфа в Луизен-парке и Коллини-центр, все словно нарисованное тонкой кисточкой. Пока я смотрел, над горами Хардта скопились тучи, готовя следующий дождь.

Старый Веллер сидел в том же кресле у того же окна, как будто после моего предыдущего визита так и не сдвинулся с места. Когда я сел, он начал разглядывать меня своими слабыми глазами, чуть ли не уткнувшись в мое лицо носом.

— Вы не юноша. Старый хрыч вроде меня.

— Скорее уж старая ищейка.

— А что вы, собственно говоря, хотели, когда были здесь в прошлый раз?

Я положил на стол пятьдесят марок:

— Ваш зять поручил мне выяснить, кто был негласным компаньоном, который на рубеже веков вложил в ваш банк полмиллиона.

— Вы меня об этом не спрашивали.

— А вы бы мне ответили?

Он не сказал ни «да», ни «нет».

— Почему вы не спросили?

Не мог же я ему признаться, что собирал информацию не для его зятя, а против него.

— Мне было достаточно выяснить, действительно ли ваше поколение Веллеров и Велькеров могло забыть негласного компаньона.

— И?

— Отца нынешнего Велькера я не видел.

Он засмеялся каким-то дребезжащим, козлиным смехом:

— Он никогда ничего не забывал, будьте уверены.

— Вы тоже, господин Веллер. Почему вы сделали из этого тайну?

— Тайну, тайну… Вы справились с поручением моего зятя?

— Пауль Лабан, профессор из Страсбурга, самый востребованный, самый знаменитый и самый высокооплачиваемый эксперт своего времени, бездетный, но заботившийся о племяннице, племяннике и его детях. Не похоже, чтобы кто-то из них воспользовался состоянием, нажитым на негласном компаньонстве. — Я держал паузу, но он тоже молчал. — Не то было время, чтобы евреи могли пользоваться нажитым в Германии состоянием.

— Тут вы правы.

— Порой выгоднее было получить хотя бы часть и переправить ее за границу, чем потерять все.

— Что мы, два старых хрыча, ходим вокруг да около! Сын племянника эмигрировал в Англию, не смог ничего вывезти из Германии, мы обратились к нашим лондонским друзьям, и те позаботились о том, чтобы ему не пришлось начинать там с нуля.

— И племяннику это обошлось недешево.

— Как говорится, бесплатной бывает только смерть.

Я кивнул:

— Итак, в ваших бумагах находится документ, датированный тридцать седьмым или тридцать восьмым годом, в котором племянник объявляет все долги, вытекающие из негласного компаньонства, погашенными и отказывается от каких бы то ни было претензий. Догадываюсь, что на всякий случай документ вы храните в надежном месте.

— Вы, старый хрыч, прекрасно все понимаете. Сегодня стало модно вытаскивать грязное белье и трезвонить об этом на весь свет. Теперешние уже не понимают, какая тогда была жизнь.

— Да уж, это нелегко понять!

Он оживлялся все больше:

— Говорите, нелегко? Некрасиво, неблагородно, неприятно — это да. Но что тут такого уж непонятного? Ведь и сейчас продолжается та же игра: у одних что-то есть, а другие хотят это заполучить. Это игра всех игр, она приводит в движение деньги, экономику и политику.

— Но…

— Никаких «но»! — Он хлопнул рукой по подлокотнику. — Делайте свое дело и не мешайте другим заниматься своим. Банки не должны разбазаривать свои деньги.

— А после войны сын давал о себе знать?

— Нам?

Я молча ждал.

— После войны он остался в Лондоне.

Я ждал.

— Он сказал, что ноги его больше не будет в Германии.

Поскольку я продолжал молчать, он засмеялся:

— Какой вы, однако, упрямый старый хрыч!

Мне надоело.

— Я ведь вам сказал, никакой я не старый хрыч. Я старая ищейка!

— Ха! — Он снова стукнул рукой по подлокотнику. — Вы бы с удовольствием рыли носом землю, если бы у вас был нюх. А на нет и суда нет. Радуйтесь, что пока хотя бы кряхтите!

Он снова засмеялся своим козлиным смехом.

— И?

— Его адвокат дал ему понять, что с нас взятки гладки. Инфляция после первой войны, «черная пятница»,[16] валютная реформа после второй войны — и вот уже от огромной кучи остаются только мышиные какашки. Нет, мы его не обобрали! Не забудьте про опасность, которой мы подвергались, — нас же могли отправить в концлагерь.

— Это был его немецкий адвокат?

Он невозмутимо кивнул:

— Да, тогда мы, немцы, еще стояли друг за друга.

11

Раскаяние?

Да, такими они и были. Третий рейх, война, поражение, восстановление и экономическое чудо — для них это были просто обстоятельства, при которых они занимались своим делом: умножали собственность, принадлежавшую им или находившуюся в их распоряжении. Это правда: они не были нацистами, не имели ничего против евреев и действовали строго в рамках конституции. Что бы ни происходило, для них это была почва, на которой они умножали свое богатство и свою власть. Им казалось, что они делают то, без чего все остальное ничего не значит. Какой смысл в правительствах, системах, идеях, людских страданиях и радостях, если не процветает экономика? Если нет работы и нет хлеба?

Таким был Кортен. Кортен — мой друг, мой шурин, мой враг. Так он во время войны сражался за Рейнский химический завод и так же после войны превращал его в то, чем этот завод сейчас стал. Для него тоже в какой-то момент сила и успех предприятия и его собственные сила и успех слились в единое целое. Что бы он ни позволял себе, он всегда пребывал в уверенности, что служит правому делу — Рейнскому заводу, экономике, народу. Пока не рухнул со скалы в Трефентеке. Пока я не столкнул его со скалы.

Я никогда в этом не раскаивался. Иногда я думал, что должен бы раскаиваться, потому что это неправильно — как с точки зрения закона, так и с точки зрения морали. Но чувство раскаяния так и не появилось. Возможно, в наших душах продолжает жить другая, более древняя, более жестокая мораль, существовавшая до нынешней.

Только во сне дает о себе знать отголосок непреодоленного, непреодолимого прошлого. Сегодня ночью мне снилось, что мы с Кортеном сидим за накрытым столом под огромным старым деревом с широко раскинутыми ветвями. Мы едим. Не помню, о чем мы тогда говорили. Разговор был легкий, непринужденный, я получал от него удовольствие, потому что знал: после того, что произошло в Трефентеке, мы никак не могли разговаривать так легко и непринужденно. Затем я обратил внимание, что вокруг очень мрачно. Сначала я подумал, что все дело в густой листве, но потом посмотрел на темное предгрозовое небо, услышал, как в листве шумит ветер. Мы болтали как ни в чем не бывало. Пока на нас не налетел ветер. Который вдруг сорвал со стола скатерть вместе с тарелками и стаканами и в конце концов подхватил раскатисто хохочущего Кортена вместе со стулом, на котором он восседал как на троне. Я бежал за ним, пытаясь его удержать, бежал, вытянув руки, бежал без всякого шанса поймать его или стул, бежал так быстро, что ноги почти не касались земли. Пока я бежал, Кортен продолжал хохотать, и я знал, что он хохочет надо мной, но не знал почему, пока не заметил, что я выбежал за край скалы, на которой мы сидели под деревом, и теперь бегу по воздуху, а далеко внизу подо мной плещется море.

Тут бег прекратился и я полетел вниз.

12

Лето

Неожиданно наступило лето. Не случайный жаркий денек, после которого наступает теплый вечер, а зной, который в тени угнетал так же, как и на солнце, не давая мне спать по ночам и заставляя считать часы, которые отбивает колокол церкви Святого Креста. Когда светало, я чувствовал облегчение, хотя и знал, что утро не принесет свежести, а днем будет такое же пекло, как и вчера. Я встал и выпил чай, который с вечера заварил и поставил в холодильник.

Иногда Турбо во время ночных похождений получает глубокие царапины, их приходится обрабатывать йодом. Вот и он стареет! Интересно, случаются ли у него еще победы в кошачьих битвах?

От жары все прочее становилось каким-то не важным и отступало на задний план. Словно было не реальной действительностью, а лишь чем-то предполагаемым. Словно тут еще надо разобраться, что к чему, а для этого было слишком жарко.

Но не буду сваливать все на жару. Я не знал, что еще можно сделать, чтобы выяснить обстоятельства смерти Шулера. Не исключал я и того, что за этой смертью ничего нет и никогда не было. Вдруг у меня просто пунктик? Между тем я стал находить в этой мысли положительную сторону. Получалось, что если никакого покушения не было, то и я не так виноват в его смерти, как мне казалось раньше. Совсем наоборот. Только в том случае, если плохое самочувствие Шулера, будучи вызвано чьим-то намеренным воздействием, представляло собой нечто исключительное, его жизнь в этот день целиком и полностью зависела от меня. Если же причиной и впрямь было похмелье или реакция на погоду, то авария могла произойти с ним когда угодно.

Жаркие недели закончились сильнейшими грозами, которые бушевали несколько вечеров подряд. В пять часов набегали тучи, к шести небо становилось темным. Поднимался ветер, метя по улицам пыль, срывая с деревьев иссохшие, ломкие ветки. В первые дни дети не уходили с улицы, носились под дождем и визжали от радости, когда с неба обрушивался водопад, не оставлявший на них сухой нитки. Потом им надоело. Я сидел у дверей своей конторы и смотрел, как вода катится по тротуару и, булькая, крутится у переполненного водостока, не успевая утечь сразу. Когда гроза заканчивалась, я первым оказывался на улице и, жадно вдыхая свежий воздух, шел домой или к Бригите. Во время грозы солнце успевало закатиться. Но затем небо еще раз прояснялось, бледная синева, в сумерках превращающаяся в сиреневую, темнела, становясь темно-синей, темно-серой, черной.

Я наслаждался летом. Наслаждался жарой и ее законом замедления, которому подчинялось все вокруг и благодаря которому я чувствовал себя легко и свободно. Я наслаждался грозами и установившейся на следующей неделе умеренной температурой. Мы с Бригитой начали подыскивать себе жилье, и она поняла, что я отнюдь не саботирую наши поиски, настаивая на квартире с видом на Рейн или Неккар. Я всегда хотел иметь дом у моря, а если не у моря, то хотя бы у озера. Но в Мангейме нет ни моря, ни озера. Зато здесь есть Рейн и Неккар.

«Мы найдем то, что нам нужно, Герд».

Все было правильно и в то же время неправильно. Истории, которые пишет жизнь, требуют завершения, а пока у истории нет конца, она не отпускает никого из тех, кто в ней задействован. История не обязательно должна завершаться счастливым концом. Добро не обязательно должно быть вознаграждено, а зло наказано. Но нити судьбы не должны повиснуть в пустоте. Они должны быть вплетены в ковер истории. И только когда они окажутся на своем месте, мы сможем оставить историю в прошлом. Только тогда мы обретем свободу, необходимую для чего-то нового.

Нет, история, которая завязалась в начале года, когда шел снег, еще не закончилась, как бы мне ни хотелось успокоиться и выкинуть из головы Шулера, то ли выпившего, то ли плохо отреагировавшего на погоду. Я видел далеко не все нити, которые ждали, пока их вплетут в ковер, и понятия не имел, как выглядит рисунок этого ковра и как мне это выяснить. Оставалось только ждать. Истории требуют завершения и, пока его не обретут, не дадут человеку покоя.

13

Дети Лабана

Когда листья стали желтеть, я получил бандероль от Георга. Он прислал мне рукопись, которая будет опубликована в журнале по истории права, — «Дети Лабана». Свои исследования Георг превратил в небольшую статью. Не хочу ли я с ней ознакомиться?

Начинал он с того, что потомства у Лабана не было. Он не оставил после себя ни детей, ни научных преемников; в то время как другие профессора, будто наседки, пестуют своих учеников, Лабан старался, чтобы его ученики как можно скорее вставали на ноги и шли своим собственным путем. Георг предположил, что ранняя, возможно не безответная, но ничем не закончившаяся любовь к жене некоего коллеги из Кенигсберга так подействовала на Лабана, что с тех пор он избегал сильных привязанностей. Это касалось не только учеников, но и в первую очередь женщин.

И все же у него были дети. Сына и дочь своей сестры он любил как родных. Особенно сильно Лабан был привязан к племяннику, который, как и он сам, изучал юриспруденцию и стал судьей. Звали его Вальтер Брок.

Вальтер Брок. Георг описывал его путь из Бреслау в Лейпциг, его карьеру — сначала он был членом участкового суда, а потом земельного верховного. Георг описывал обиды, унижения и наконец увольнение в тридцать третьем году, которым закончилась служба Вальтера, описывал его жену, детей — Генриха и Урсулу — и двойное самоубийство, после того как в «Хрустальную ночь» их квартиру разграбили. Он описывал, как Генриху в последний момент удалось перебраться в Лондон. Он рассказывал, что Урсуле это не удалось и что она, когда начались депортации, бесследно исчезла. Лабан, умерший в восемнадцатом году, нежно любил маленькую девочку, родившуюся в девятьсот одиннадцатом.

Собственно говоря, мне не нужно было искать подтверждения. Но я вытащил из шкафа заграничный паспорт Урсулы Брок и проверил дату рождения: десятое октября тысяча девятьсот одиннадцатого года. Потом начал разглядывать фотографию. У Урсулы Брок были темные волосы, стрижка под мальчика, ямочка на левой щеке, она внимательно смотрела на меня веселыми, немного испуганными темными глазами.