— И хоть бы народишко разбежался, так куда, — ворчала Параша.
Вне сомнения, жителям столицы ливень ничуть не мешал. Парижане скакали по улицам подобно швейцарским горным козам, что могут опереться копытом о самую незначительную выемку. Но некоторые, особенно женщины, кутаясь кто во что, не спешили, но стояли под дождем, словно бы чего ожидая. И как чудно стояли! Носом в затылок друг дружке, одна за другой, словно игру какую затеяли. Простые женщины, без перчаток, некоторые даже простоволосы. Да сколько ж их?! Двадцать, пятьдесят? Ровно хвост вытянулся длиною во всю улицу. Э, да оне не просто стоят, держатся каждая одною рукой за длинную цепь! Неужто их кто приковал? Нето, женщины держатся сами, словно бы бояться выпустить металлические звенья из рук. Нелли прислушалась сквозь шум воды, не прояснит ли толк столь противное Натуре явление.
— Уж четыре часа стоим, а, тетка Пашот? — ежась от сырости, спрашивала молоденькая востролицая и худенькая женщина в таких рваных башмаках, что было странно, как они не сваливаются с ее ног вовсе. — Меньшой у меня один в доме, как бы крысы в колыбель не залезли!
— А что им, крысам, раз плюнуть, — отозвалась другая женщина, неряшливая и немолодая. — Очень даже могут залезть. Зря, мы, Жакотта, в эту очередь встали. У Людо полновесней будет, ей-же ей полновесней!
— Да как ты смеешь, негодница, обвинять Поля, что он не довешивает? — встряла старуха в черном чепце. — Вот я на тебя донесу куда следует, знаешь, чего за слухи нынче бывает? Кто слухи распускает, а? Не знаешь? Подлипалы жирондистские!
— От жирондистки слышу, про меня весь дистрикт знает, я самая что ни на есть «бешеная»! — подбоченилась та.
Назревала драка, это и без знанья языка поняла не хуже Нелли Параша. Подруги прибавили шагу.
Длинный строй оборвался входом в пышущий жаром подвалец, украшенный над входом чугунным кренделем. В его стену и было кое-как вбито кольцо, от коего вела начало цепь. Прикрывая шалью от воды свежеиспеченный хлеб, из подвала как раз вышла женщина. Хлеб походил на кирпич, некрасиво выпеченный и тяжелый даже на вид.
— Да они за хлебом стоят! — Елена содрогнулась. — Неужто так трудно здесь хлеба добыть? В отеле-то подают, и хорошие булки!
— Подают, за полновесные-то наши деньги, — горько уронила Параша. — Сама ж сказывала, тут людям пустыми бумажками платят.
Небо прояснилось, а узкие улицы отступили перед могучими аркбутанами собора Богоматери Парижской. Будто бы не в первый раз проходит Нелли под платанами с их словно неумело слепленными из теста смешными стволами, не в первый раз задирает голову перед летящим ввысь храмом. Да и дорога ей известна, еще бы нет! Сколько раз Филипп чертил пересечения этих улиц тростью на песке, перчаткою по снегу, сколько рисовал, задумавшись, на крахмальной салфетке за обедом!
И теперь беззвучный голос мужа вел Нелли мимо маленькой часовни святой Геновефы, приземистой, возведенной «еще в ту пору, когда камни не умели летать». Округлые очертания храма были нечетки, полустерты рукою времени, напоминая те сооружения из мокрого песка, что Роман иногда еще снисходил лепить, а Платон с восторгом разрушал. Да и цвет был похож. В этой часовне Филипп поклялся некогда навсегда покинуть родину. Отец знал все, еще тогда знал.
Нелли не заметила сама, что впервые мысленно назвала господина де Роскофа отцом: здесь, на улице, где текли первые невеселые годы жизни Филиппа, семья его сделалась ей много родней, чем казалось издалека. Она не сомневалась, что сразу признает свекра и свекровь, хоть не видала даже портретов.
— Да не беги ты, уж люди оборачиваются! — Параша потянула подругу за рукав. — Остановимся, купим, что ли, у той бабы, чего она там продает.
Нелли слабо кивнула. Вне сомнения, Параша права. Вправду имеет резон задержаться возле необъятной женщины в бурой шали и сером чепце, рассевшейся на складном стульчике рядом с чугунною жаровней.
— Самый раз в сырую погодку подкрепиться горячими каштанами! — Торговка поворошила тлеющие угли железным совком, служившим ей и кочергою, и порционною ложкой. — Всего по пятьдесят франков горсть!
Нелли слышала такое не впервой, но привыкнуть было трудно. Примерно столько давали Филиппу на месяц, когда тот был студентом. Самое же дешевое угощенье в городе не может стоить больше нескольких су.
Каштаны с веселым треском прыгали на каленой решетке.
— Твоя правда, добрая женщина, дай нам по горсти, — приветливо сказала Нелли. Оставалось лишь понадеяться, что в лице ее ничего не выдает смущения: видал бы кто из знакомых Елену Роскову, стянувшую на улице перчатки и щелкающую зубами скорлупу!
Нутро каштана походило видом и вкусом на марципан, в который забыли положить сахару, если, конечно, можно представить себе горячие марципаны.
— Первые в сезоне, а уж идут лучше не надо, — усмехнулась торговка. — В старое время кто в Париже каштаны ел? Ребятишки да молодежь на вечерней гулянке, вот и все мои покупатели. А теперь все берут, даже из бывших господ. Небось каштан не хлеб, пахать-сеять не надо. Сам растет, сам в руки падает. Хотя и его нынче добывать трудней. Теперь многие собирают для себя, дома пекут. Выйдешь чуть позже, улицы ровно метлой подмели. Да и я не проста! Тут рядом дом заколочен, с большим садом. Мои младшие, Поль и Андре, еще прошлым октябрем нашли лазейку в ограде. За день мешок набирают, сорванцы!
Нелли заставила себя смотреть в направлении, указанной вооруженной совком рукой. Чугунная ограда, узор которой являл копья, соединенные гербовыми щитками — поболе в нижнем ряду, помене в верхнем, не могли скрыть высоких зарослей сорной травы. Каменные ворота никто не перебеливал по весне, по столбам змеились потеки растаявшего снега.
— Дом с таким большим садом и пустует с осени! — Нелли заставила себя раскусить еще один каштан.
— Ясное дело, что с осени! — важно кивнула торговка. — В Париже нынче пустых домов больше, чем покупателей на них. Рано иль поздно кто-нибудь приберет к рукам, а по мне бы не сейчас!
— А кто тут жил, аристократ?
Зачем и выспрашивать, зачем самой колотиться сердцем о клинок? И без того же ясно. Нет, выспросить надо, все одно надо.
— Знамо дело, аристократ, старый старик, вдовец. Вроде и тихо жил, а все ж сентябрин не пережил. Гильотина-то щелкала от зари до зари, а с четвертого числа на пятое так даже ночью при факелах. Вот молодчина, Пополь, давай сюда!
Торговка, взявши у босоногого мальчишки небольшой мешок, фунтов на двенадцать, погромыхивающий содержимым, вручила ему такой же пустой.
Подруги медленно прошли мимо ворот, запертых, с проржавевшими замками, мимо заколоченной досками калитки.
— Убили его?
— Да, господина де Роскофа больше нету, — Нелли с печальной жадностью вглядывалась вдаль, сквозь ограду. Крытый черепицею дом, штукатуренный в цвет спелой брусники, еле виднелся сквозь купы каштанов и платанов. — Здесь Филиппушка вырос. Как-то бы пробраться туда? Вдруг отец хоть весточку оставил перед смертью. Эй, погоди-ка!
Мальчишка торговки, размахивающий на бегу пустым мешком, с разбегу остановился.
— Хочешь десять франков?
— Хочу тридцать! За десять даже не почешусь! — Ничто в курносом черноглазом личике не говорило о детстве: это было лицо десятилетнего взрослого.
— Хорошо, получишь тридцать. Мать твоя говорила, будто вы с братом знаете ход в сей запертый сад.
— А на что тебе? — Мальчишка отпрыгнул на шаг. — Коли тож за каштанами, так себе дороже без твоих денег.
— Мне нужно в дом, я не зарюсь на твою добычу, успокойся.
— А почем мне знать? Дай сто, тогда поверю!
— Проведешь нас в сад, получишь пятьдесят.
— Ну ладно, ступайте за мной!
Пробежав шагов тридцать, мальчишка остановился, с подозрительностью озираясь по сторонам. Улица оставалась пуста.
— Вроде как такая ж ограда, как везде, да? — Мальчишка взялся за железный чугунный прут, подозрительно легко покинувший свое гнездо в камне. Подчиняясь маленьким грязным кулакам, три прута, скрежеща, скользнули через удерживающие их кольца кверху, объединенные малым щитком. Образовался лаз, в который мальчик уже скользнул.
— Тут в сентябре начали было ломать ограду на пики, — хвастливо пояснил он. — Расшатать расшатали, а доламывать не стали. В соседнем доме как раз оружие нашли, так все туда кинулись.
Подобрав юбки, Елена пригнулась и ступила внутрь. Потревоженная сорная трава побежала волнами. Как буйно разрослись розы, никто не подрезает ветвей. Седые одуванчики пробиваются меж камней мощеной к дому дорожки.
— Эй, деньги-то!
— Возьми. Постой-ка! Ты что, сам видал, как ломали ограду? Иначе откуда б тебе знать, что прутья расшатаны!
— А то не видал! — Мальчишка нагнулся за лопнувшим зеленым ежиком каштана. — Я ж местный, такого в дистрикте сроду не случалось, что б без меня обошлось.
— А как здешнего хозяина арестовывали? Видал?
Дом, теперь видный во всем своем уютном необычьи, наполовину барочный, наполовину просто старый, верно не раз перестроенный, приближался к ней со скоростью ее шагов.
— Да что арестовывали, я близко стоял, когда он в мешок чихнул! — Мальчишка не забывал на ходу умножать свою ношу. — Уж я знаю, как к гильотине подобраться на десять шагов! Иногда занятно бывает, страсть. Но в тот раз зря бежал со всеми. Старик помер глядеть не на что. Молчком поднялся, только перекрестился покуда рук не связали. Никто его не провожал, да и некому было. Один он жил, почти все слуги разбежались со страху. Во всем дому один старый слуга оставался, ходить за ним. Да вот смех, вышло наоборот! Как арестовывать пришли, слуга неделю в горячке лежал в своей каморке. Приходилось барину за рабом ухаживать. Сюда, на это крыльцо, вышел в эдаком атласном халате на беличьем меху да в туфлях. «Не шумите, — говорит, — мой слуга тяжело болен».
— Как звали слугу? Что с ним потом сталось? — быстро спросила Елена.
Старый добрый дом уже нависал над ними двумя с половиною своими этажами. Стекла окон были грязны, некоторые — разбиты.
— Эмиль, а может и не Эмиль. Может и Батист. Он небось все одно помер, в горячке без воды лежать — последнее дело. А сам подняться не мог, патриоты наши хотели его заодно отволочь, да первое заразы побоялись, второе решили и так в два дни загнется! Эй, гражданка, а чего в доме-то забыла? Там живого места не осталось, все вывезено да ободрано!
— Так он же заперт, — Елена держалась уже за потемневшую бронзовую ручку.
— Заперт, да не для всех! — Мальчишка скорчил рожу. — По нашей улице право на вывоз из домов казненных мебели да книг выкупил товарищ Тюваш, повар самого гражданина Дантона.
— Зачем повару книги? — Елена уже не в силах была владеть собою. Еще немного, и она себя выдаст. Глупый вопрос задан был единственно лишь бы что сказать, а не завыть волком.
— Как то есть зачем? Он всю зиму ими потихонечку на топливо торговал. И уж свои руки погрел неплохо, так сам шутил.
Махнув мальчишке рукою, чтобы отстал, Нелли устремилась в затхлый но благодетельный полумрак дома. Филипп, какое щастье, что ты тебе сего никогда не узнать! Батюшка, Ваша благородная голова упала в корзину, а драгоценные тени витавших в ней мыслей — тысячи страниц — горели зимою в жалких очагах, и плебс варил на сем огне свой луковый суп!
ГЛАВА IX
Вбежавшая следом Параша застала Нелли уткнувшейся лицом в стену темной передней. Рука ее гладила сырую штукатурку, кое-где сохранившую лоскуты некогда обтягивавшей стены кордовской кожи: казалось, она утешала дом, словно больное живое существо.
— Ты чего это скисла, как вчерашние сливки? — Параша с силою обняла подругу за плечи. — Дома горевать будем, слышишь? Опасность по дому бродит, половичками скрипит.
— Да какая тут опасность? — Нелли прошла в покосившийся высокий проем, ощетинившийся петлями от сбитых дверей. Кто только сказал, что вещи не живут и не умирают? Мертвые клавикорды у высокого окна стояли под слоем пыли, как в саване. Грязные стекла над ними, там, где не были разбиты, казались незрячими глазами. Не болен, мертв сей дом, отлетевшей его душой был убиенный хозяин. Можно настелить новые паркеты, можно обтянуть стены сверкающими драпировками, обновить роспись потолков, начистить бронзу, можно разжечь в каминах веселый огонь. Но звенящая тоскливая пустота останется звучать в комнатах и залах, по которым прошли сперва убийцы, а за ними грабители.
— Какая тут опасность? — повторила Елена. — Покойно, как на кладбище.
— Какая не знаю, а половички скрипят, — Параша словно вправду к чему-то прислушивалась. — Шли бы мы восвояси, а, касаточка моя? Нету здесь свекра-батюшки, да и искать нечего.
— Погоди, — Нелли переходила из комнаты в комнату: картины запустения сменялись перед нею как в страшном сне. Что за ящик валяется на боку посередь небольшой комнаты, отапливаемой зимою не камином, а теплою изразцовой печью? Нет, то не ящик с отломанною стенкой, как сперва показалось!
— Кукольной дом! — Елена присела рядом с игрушечными руинами среди руин настоящих. — Парашка, это ж домик Филипповых сестер сводных, тех, что умерли до его рождения! Как же он уцелел, как не пошел на дрова?
Неуклюжая игрушка сделана была с любовью, верно ладил ее не кукольник, а кто-то из домашних слуг. Боле тридцати лет тому рука маленькой Николетт де Роскоф снимала ставенки, затепляла в оловянных канделябрах крошечные свечки, рассаживала фарфоровых кукол за обеденным столом. А после грациозная, не маленькой Нелли чета, девочка обходила домик с другой стороны, подглядывала в окошки и верила в жизнь самой же сотворенных картин.
— Идут сюда!
— Небось мальчишки каштановые, — Елена все не могла оторваться от жалкого домика.
— Как бы, мальчишки, сапожищами-то! Решай скорей, как отбрехиваться станем?
Елена, все еще сидя на полу, подняла голову: округлое лицо Параши, обыкновенно приятно румяное, сделалось бледно. Приближающиеся шаги впрямь казались грубы.
Однако ж почти тут же она облегченно перевела дух: вбежал не кто-нибудь, а как раз давешний Поль со своим мешком на плече.
— Ну вот ви…
— Они здесь!! — громкий вопль мальчишки прервал Елену на полуслове. — Здесь, никуда не делись!
Следом вошли трое человек в синем, с трехцветными кушаками.
— Молодец, сорванец! — хмыкнул вошедший первым коренастый человек с почти непременными среди синих закрученными кверху усами. Отличье мундира от двух других, верно, выдавало в нем старшего, но Елена не знала санкюлотских форменных знаков. — Отвечайте-ка, гражданки, зачем это вы тайком пробрались в дом изменника?
Но ответ уже вспал на ум.
— Я хочу купить в Париже хороший особняк от казны, отчего б и не посмотреть? Разве по мне не видать, что я могу сделать таковую покупку?
— Чем докажешь, гражданка?
— А что еще можно подумать обо мне? — Елена кичливо вскинула подбородок. — Что я залезла сюда растопку воровать?
— Вас две, — не ответив, главный синий перевел мутноватый взор на Парашу. — Что ж вторая гражданка, немая?
— Она не говорит по французски.
— Вот как, иностранные шпионки! — встрял в разговор второй из солдат. — Может еще и англичанки!
— Англичанки в мешок чихнут! — Мальчишка запрыгал на одной ноге. — Скорей, дяденьки, метр Сансон сегодня еще не закрывал лавочки!
Но Елене недосуг было гадать о каком-то Сансоне. Вот оно, спасение, нельзя только пугаться, и оно в кармане, верней сказать, в сумочке!
— Не англичанки, но вашим властям не подвластны. В этой бумаге сказано, что Франция отвечает перед объединением Швейцарским за нашу неприкосновенность.
Вот оно, на веленевой толстой бумаге, свидетельство Женевских Синдиков! Как она только чуть о нем не забыла! Елена протянула бумажную трубочку военному.
— Я, что ли, грязный кюре какой, чтоб буквы знать, — огрызнулся тот. — Нет уж, гражданки, пройдемте в Присутствие, там и показывайте свои бумаги.
Выходя из ворот в окружении солдат, Нелли бросила Параше ободряющий взгляд. Бумага Синдиков, похоже, оправдывает цену одной кривой строчки. Можно ли их уличить? С собою нету ничего, кроме спасительной бумаги, да и оставленный в гостинице багаж ничем не может изобличить путешественниц. Надобно только уверенно стоять на своем: дом-де глядела в рассуждении покупки, да и все тут.
— Отчего ж было нужно глядеть дом без торгового агента? — бойко спросил молодой человек, усевшийся за обширным столом с огромной граненой чернильницею. И положительно чернильнице надобно было иметь изрядный размер, чтобы содержимого ее достало и на многочисленные кляксы, усеявшие зеленое сукно столешницы, и на пальцы молодого человека, на грязноватые его манжеты и даже на волоса, в которых он то и дело принимался скрести обломками перьев — столь энергически, что Елена отступила на шаг подале. — Покупатели досматривают дома с теми, кому поручено их продать!
— Будто я не купеческая жена, чтоб мне оказаться столь глупой! — подбоченилась Нелли. — Известно, как торговый агент покажет дом: мимо гнилой стены бегом, в лучшие горницы прямиком! Не поспеешь оглянуться, голову задурит. Нету, я уж наперед сама погляжу не спеша.
— Может оно и правда, гражданка, — молодой человек на сей раз запустил в волоса костяной нож для бумаги. — Однако ж посидите там, на скамье. Вроде бы документ твой и в порядке, а должен я найти образец Гельвецианской печати да сравнить. Где-то тут был он…
Чиновник скрылся за высокой кипою бумаг, громоздившихся тут же, на столе. Елена отошла с облегчением.
— От бесштанников отбрехаемся, кабы их вши не оказались страшнее, — весело шепнула она Параше, усаживаясь на неудобной длинной скамье, тянущейся вдоль целой стены. Еще в неприглядной небольшой зале с каменным полом и решетками на окнах стояли торцами в ряд несколько черных шкафов для бумаг, в коих копошились еще два чиновника: один стоял на верху стремянки, другой же сидел на корточках. Второй обширный стол по другую сторону черного зева неопрятного камина и узкая конторка пустовали.
Что ж, можно и проволочить время, вить печать добрых синдиков самая что ни на есть взаправдашняя! Не возьмешь, не возьмешь голыми руками Елену де Роскоф, вот вить она как благоразумна, не забыла даже, что и по-русски «санкюлот» звучит «санкюлотом»!
— Салют! — В помещение вошел еще один молодой человек.
— Салют, Анри Антуан! — Чиновник, сидевший перед стеллажом, распрямился.
— Я зовусь Луи Леон, — сладковатым голосом отозвался вошедший.
— Ладно хоть, что не Аристотель Фемистокл, как у некоторых, — сидевший за столом оторвался от бумаг. — Э, да ты сегодня еще большим франтом, чем обычно!
— Что само по себе необычно, — отозвался чиновник со стремянки, и все четверо расхохотались.
— Ну да, справил пару обнов, — Луи Антуан или Леон, как уж там его звали, картинно поправил обеими руками взбитые длинные локоны смоляного цвету. Небольшое лицо его было округло, с маленьким раздвоенным подбородком и почти женским ртом. Большие черные глаза казались красивы и, вот уж диво, даже явственно подведены для выразительности краскою. На голове сидела чуть набок высокая шляпа с султаном из желтых страусовых перьев, палевый сюртук плотно схватывал фигуру, гибкий стан опоясывал трехцветный шелковый кушак, а ноги без единой складки обливали золотистые замшевые панталоны, спадавшие на вовсе небольшие для мужчины туфли. Однако ж и на переодетую женщину юноша ничуть не походил, что-то в нем было иное, Елена не могла понять, что.
— А невыразимые-то, сидят не хуже перчаток, да и в тон им! — воскликнул один из чиновников.
— Так вить работа Медонской мануфактуры, а шил мой обыкновенный портной, Шарло, он не испортит, — молодой человек несколько раз кокетливо обернулся вокруг себя.
— Медонской мануфактуры! Шутишь! — Чернильный юноша присвистнул.
— Ничуть не бывало, купил первые штуки!
— Нутко я пощупаю! — Чернильный присел.
— Э, не запачкай!
— Да не запачкаю, не жадобься! Ишь мягко! Впрямь не хуже замши, даже нежней!
Елене успел наскучить неприятный модник, но едва она отвела от него взгляд, как почувствовала, что теперь он глядит на нее.
— А это что за женщины? Гостьи нашей Луизетточки?
— Скорей всего нет, — чернильный с неохотой оторвался от панталон приятеля и воротился за свой стол. — Датская купчиха со служанкой, едет по Женевской бумаге. Ошибкою взяли, сопоставлю печать и придется выпускать. Все чисто.
— Все не бывает чисто, друг Порье! — Щеголь мелкими шажками подошел к столу. — В каком месте их взяли, ты говоришь?
— Да осматривала дом мятежника, оказалось, купить хочет. Говорю, Сен Жюст, оставь бумагу, она подлинная!
— Похоже, что и подлинная, — с разочарованием отозвался Леон или Антуан, названный Сен Жюстом. — А это у тебя что, протокол? Дом-то чей был?
— Казненного врага народа Роскофа, из бывших, — чиновник заглянул в собственную писанину.
— Порье, ты болван! — Глаза щеголя сверкнули, а ланиты налились румянцем. — Ты хоть от начала до конца читал эту подлинную бумагу?
— Ну, проглядел, мне главное дело образчики печатей. Чего это ты разбранился, Сен Жюст?
— Твоей же собственной рукой писано, — щеголь выдернул лист из под пресс-папье и поднес его к самым глазам чиновника. — Дом французского мятежника дворянина Роскофа! А задержана в нем датская купчиха Роскоф!
Отсыревшая лепнина на потолке каруселью закружилась над Еленой: экая глупость, как она забыла?! Как она могла забыть? В любом доме Франции безопасна она с Женевскою бумагой, кроме одного единственного!
Руки подруг невольно сошлись в крепком пожатии: Параша, похоже, уже поняла все, когда имя прозвучало дважды, старательно выделенное голосом щеголя.
— Ах, нелегкая! — Чиновник хлопнул себя чернильными пальцами по лбу. — Как это я проглядел…
— А может ты не случайно проглядел, а, Порье? Может, гражданка бывшая тебе чего посулила за такую небрежность? — Щеголь улыбался.
— Да ты чего, Сен Жюст? Я минуты не был с этой бывшей наедине, спроси у Клода или у Бунье! — Чернильный оборотился к двум другим чиновникам, однако ж напрасно: оба вдруг утратили интерес к разговору. Тот, что стоял на стремянке, залез еще на одну ступеньку вверх, а второй вновь и с самым озабоченным видом уткнулся в корешки папок.
— Я ж, в конце-то концов, их еще не отпускал! — Лицо Порье скривилось, как у готового расплакаться ребенка.
— Собирался отпустить, дружище, вот-вот собирался. Ладно, я пошутил. — Щеголь хлопнул собеседника по плечу рукою в золотистой замше. — Но Неподкупный на моем месте шутить бы не стал.
— Сен Жюст, только не говори Неподкупному, я… я никогда больше!
— У Неподкупного и так много забот, чтоб знать о таких пустяках. По щастью у него есть я, на кого он может положиться. Он полагается на меня целиком. — Сен Жюст оборотился к подругам. Румянец играл на его щеках, то вспыхивая, то отливая, тонкие ноздри трепетали, словно он вдыхал приятный запах. — Вы — шпионки роялистов и подлежите революционному трибуналу.
— Когда же нас будет судить сей трибунал? — Нелли холодно смотрела сквозь щеголя, словно глаза ее брезговали прикоснуться к его лицу. Сбросив личину купчихи, она ощутила вдруг непонятное облегчение. Что ж, им с Романом суждено погибнуть. В Пугачевщину Бог уберег ее, младенца, но сколько таких же было убито злодеями! Сколь много детей и женщин гибнет сейчас — лучше ли они других?
— Трибунал? — Щегольской Сен Жюст пытался поймать ее взгляд, словно в поисках затаенного страха. — Да Трибунал только что был. Вы обеи приговорены к гильотине. Запиши, Порье.
— С чего это обеи? — Елена все глядела сквозь. — Служанка моя при чем, она вить не дворянка и в этой стране чужая.
— А кто докажет, что она служанка? — встрял теперь Порье. — Вон какая белокожая! Не о чем и болтать, с обеими все ясно.
С этими словами чиновник схватил колокольчик на длинной ручке и отчаянно заболтал им в воздухе. Вбежали двое синих солдат.
— Поместить этих роялистских шпионок в камеры общей очереди, — распорядился Порье и вновь залез в свои заляпанные чернилами волоса, на сей раз всею пятерней.
Сен Жюст все пытался поймать взгляд Елены, и тонкая улыбка играла на его женственных губах.
ГЛАВА X
«Страх не есть смертный грех. Господь Всемогущий, Ты знаешь, что уныние и гнев можно подавить, но страх возможно лишь спрятать. Человек не волен в страхе своем. Христианин, плененный язычниками, не должен явить страха под угрозою пытки. Дай мне сил, мой Сеньор, не на то, чтоб не испытывать страха, но на то, чтоб его утаить!»
Слова эти шептал высокий человек, облаченный в рубище, похожее нето на халат, нето на ночную рубаху. Странно, что их было слышно, ведь губы его еле шевелились, а он стоял, скованный цепями, в самом дальнем углу узилища, отдаленный от Нелли каменною грубой аркой. Спутавшиеся волоса его были светлы, лицо от Натуры округло, но теперь так истощено, что представлялось вострым в скулах и подбородке. В руках его была черная книга с многими закладками разноцветного когда-то шелка, затертыми перстами так, что сделались почти одинаково серы. Странно было то, что в крохотное оконце над его головою пробивался свет дня, между тем, как над головою Нелли чадил еле разгонявший ночь факел. В недоумении она повернула отяжелевшую голову назад. Так и есть, в забранных грубой решеткою оконницах плескалась мгла! Но как же так может быть?
На месте, где сквозь арку грубой кладки был виден скованный цепями светловолосый мужчина, была теперь глухая стена. Сама камера сделалась много короче.
— Где он?
— Ты о ком?
— Человек в цепях… Там, у дальней стены!
— Ты задремала, пригрезилось. Никого здесь нет, кроме нас, выпей вот воды! — Параша протягивала Нелли глиняную чашку.
Подруги сидели у сырой стены, на охапках прелой соломы. Само помещение было совсем небольшим. Нелли, просыпаясь, огляделась. Одна стена, та, где ей помстился человек в цепях, была глухой, но напротив, высоко, зияли два окна на темную улицу. Крутые ступени третьей стены поднимались к двери, а четвертая, к коей прислонялись какие-то поломанные деревянные козлы, имела три вовсе крохотных оконца под потолком — пробитых, верно, во внутреннее же помещение, ибо из них пробивался свет, более яркий, чем в озаренной единственным факелом камере. Более осматривать было нечего.
А. и С. Абрамовы
— Долго я дремала? — Елена приняла кружку: вода пахла затхлостью.
— Сейчас самая предрассветная тьма.
Ной и его сыновья
— Выходит, мы здесь боле полусуток уже.
Елена, сделав через силу понужденный жаждою глоток, поставила кружку на пол. Странным было ей настроение своей души: вить наверное им конец. Однако ж она не боится. Либо попросту не верит, что в часах ее жизни падают последние песчинки? Единожды, в отрочестве, Нелли уже доводилось дивиться такому своему безразличию: в Санкт-Петербурге, в большое наводнение. Но тогда было иное — сколь ни опасным явилось их с Катей заточение в плывущем по бурным водам домишке, а никто все ж не обещал девочкам наверное, что они умрут. А на сей раз обещано твердо, но почему-то вновь она покойна. От старых людей доводилось слышать, что человек молодой и пользующийся неплохим здоровьем не может поверить в собственную смерть вопреки очевидному. Однако ж останется ли сие онемение души до конца? Ну, как поймет она, что дело не в шутку, уж оказавшись в тележке, влекущей обреченных на адскую гильотину? Либо на самой гильотине? Господи, дай тогда сил! Что говорил о страхе человек в цепях, только что ей приснившийся? Что-то очень хорошее, очень нужное.
Пролог
Но невзирая на бесчувственность души, сердце все ж стукнуло, когда в двери заскрежетал ключ. «Дай мне сил не на то, чтоб не испытать страха, но на то, чтоб его утаить!» Снаружи грохотали шаги. Кто б ты ни был, неизвестный друг, что снишься мне в этой стране, не оставь меня!
Около 1600 лет после Сотворения Мира — XXIII век по Р.Х.
Но синие не вошли в полуподвал, только лишь втолкнули в него молодую женщину без головного убора. Ее полураспустившиеся волоса были цвета холодной платины — в узилище словно сделалось светлей.
Смотритель стоял на скале, опершись спиной на старое раскидистое дерево с кривым стволом и мощными голыми корнями, которые словно пальцы гигантской руки вцепились в неподатливый каменистый грунт. Это дерево уже стало его другом — Смотритель живет рядом с ним четвертый месяц. Иногда он выходит сюда, на край скалы, и любуется акварельными, необычно тонкими и нежными небесными красками, молчаливым великолепием простирающейся перед ним долины, всматривается через вечную, никогда не рассеивающуюся, но все же прозрачную для взгляда дымку тумана в переплетение улочек большого города. Город разлегся внизу, вдоль реки, как странное чешуйчатое животное…
Сбежав против воли по ступеням, женщина или молодая девица не сумела удержать равновесия и покачнулась, но Параша, стоявшая ближе, подхватила ее под локоть.
(реликтовое, разумеется)…
— Благодарю Вас, сударыня, Вы спасли не меня, что не в Ваших силах, но хотя бы мои юбки, — девушка, теперь это было видно, совсем молодая, не старше осьмнадцати лет, задорно улыбнулась. Вид ее обозначал принадлежность к обществу: талья, привыкшая к корсету, теперь не нуждалась в нем, облаченная в поношенное простое платье, шея надменно вздымала кверху античного образца головку. Это было дитя Гордости.
прилегшее отдохнуть у бегущей через долину синей воды.
— Подруга моя не разумеет по-французски, — Елена не смогла не улыбнуться в ответ.
Закаты в этом мире совсем не похожи на те, что Смотритель знает дома, здесь они, как и цвета неба, гораздо мягче, именно что акварельнее…
(сказано уже)…
но Смотритель не сравнивает их с привычными, домашними: и те и другие — хороши.
— Подруга, Вы сказали, я чаю, служанка, однако ж теперь нету друзей лучше слуг, сие и мне знакомо. — Девушка окинула Елену и Парашу быстрым взглядом, не по годам вострым. — Щаслива сделать знакомство, я Диана дю Казотт.
Красота заката здесь — лишь красота цвета, не более того. Здесь не бывает масштабных небесных баталий, где окрашенные в разные оттенки багрового, сиреневого, голубого и всех прочих цветов облака борются за места в первых рядах, чтобы увидеть, как садится солнце, а человек с земли, с галерки за всем этим наблюдает. Здесь не бывает облаков, и поэтому закаты, увы, все одинаковые.
— Я Елена де Роскоф, а это Прасковия. Мы приехали издалека.
Странно для Земли, для ее природы, но это — Земля.
— Однако ж Вы француженка, и даже имя Ваше мне смутно знакомо.
— Я француженка по мужу, его убили.
Смотритель почти с самого первого дня полюбил этот город, с того дня, когда сам возник на этой скале, у этого дерева, над этой долиной. Полюбил на расстоянии, еще не побывав в нем. Он знает, что где-то там, внизу, его ждет новый дом, новая жизнь, новые люди, а пока…
— Воистину, судьбы людские сейчас скроены по одному лекалу, будто у лишенного воображения портного! — Новая знакомая принялась поправлять волоса. — Все дамы потеряли мужей, все кавалеры лишились жен, все девушки женихов, все женихи невест! Да, еще все братья — сестер, и наоборот тоже, с кем ни заговори.
Положительно искрящееся это легкомыслие затронуло сердце Елены: юная Диана нравилась ей, очень нравилась. А вот познакомься они на бале — она б сочла девушку кокетливой пустельгой. Вот уж воистину не спеши судить, какой изъян характера может обернуться добродетелью!
Он обернулся и с печальной ухмылкой посмотрел на свою пещеру. Некомфортную, надо признать.
— На правах старожила могу предложить Вам чувствовать себя вольготно и присесть на сию солому.
А что есть комфорт? Noster, сказали бы древние римляне, у коих Смотритель бывал, однако «noster» — это не только «удобный», «благоприятный», «комфортный», но и — «наш» или «нынешний», «данный нам». Что более соответствовало реальности, в которой существовал Смотритель. Служба Времени диктует реальность, иначе — «дает нам»…
— Вы неудачно ее сложили, — Диана дю Казотт вновь рассмеялась, принимаясь за дело. — Глядите, надобно класть один ряд охапок вдоль, другой поперек, а потом опять, так будет куда как суше. Вам в диковину, мадам де Роскоф, а между тем я все тут знаю.
Впрочем, можно привычно утвердить: бог послал. А что есть Служба для ее «подданного»?..
Сто дней он здесь.
— Тут, означает — где?
Сто дней он существует отшельником в каменном мешке, питается сублиматами, привезенными из дома, и каждый вечер при свете электрического фонарика собирает на свой терминал информацию с многочисленных датчиков, анализирует ее и запоминает тем самым эффективным способом, которому его научили еще в Академии Службы.
— Теперь я вижу, что Вы не парижанка, невзирая на выговор. Мы в Консьержери.
А информации — шквал. Ежедневно — новые слова, новые особенности поведения, новые обычаи и привычки. Людей, естественно. Жителей «реликтового животного», лежащего вдоль реки…
Сидеть на переложенной юной Дианой соломе вправду сделалось удобнее, хотя и немного тесно втроем.
Непросто человеку из будущего постигать новый для себя мир с массой чуждых, непонятных, а иногда и ужасающих деталей. Но испугаться и сдаться мог бы кто угодно, только не Смотритель. Любой турист-историк всегда имеет возможность прикоснуться к своей аварийной кнопке-родинке на шее и вернуться в собственное время — комфортное и родное…
— Но разве не только что Вас схватили злодеи? — продолжала удивляться Нелли. — Ваше платье чисто и глажено, словно сейчас из дому.
(оба значения латинского термина «noster»)…
— Так оно и есть, часу не прошло. Однако ж арестовывают меня с сентября в третий раз, дважды выпускали. Санкюлоты любят играть в кошки и мышки. Но теперь уж, я чаю, не выпустят, — легкая морщинка скользнула над бровями девушки. — Наигрались поди.
из того, на которое он пожелал поглазеть — дикого и чужого, за немалую, кстати, цену поглазеть, уплаченную компании «Look past» — монополисту на рынке тайм-туризма. А у Смотрителя работа такая — смотреть, изучать, контролировать, корректировать, если надо, регулярно отсылать в Службу отчеты и не бояться ничего. А коли потребуется — то и сложить голову свою многоумную за правое дело уточнения и без того точной…
— Вы разумеете…
(для Службы Времени, но не для ученых мужей, не ведающих о существовании оной службы)…
— Сударыня, мы обеи разумеем, о чем речь.
науки Истории.
— Она говорит, что уж третий раз здесь, — оборотилась Елена к Параше, отчасти не желая длить малоприятную тему.
— Да уж я поняла.
К слову, этот самый «Взгляд в прошлое» или «Луковая паста», как именовалась сия мегакорпорация в немногочисленных рядах русскоговорящих сотрудников Службы, имела своих постоянных представителей, занимавших целый этаж в небоскребе Службы Времени и Исторического Контроля. А значит, его, Смотрителя, работа косвенным, а может быть, и очень даже прямым образом влияет на благосостояние и без того богатой компании, предлагающей своим весьма обеспеченным, мягко говоря, клиентам суперэкзотический вид туризма — исторический. Так прямо и представляется свеженький голографический рекламный клип с видами, подобными тем, что сейчас открываются Смотрителю и ласковым закадровым голосом: «Посетите Месопотамию!..
— Как это ты поняла?
(например. Или любое иное место и время)…
— Первое дело барышня бывалая, разумеет, что до чего, а второе — хорошего человека и без переводу слышно, сердцем, что ль.
Окунитесь в раннебиблейские времена! Новое предложение от компании «Look past»!
— Понять бы, в какой части тюрьмы мы находимся, — задумчиво проговорила Диана дю Казотт.
А в качестве иллюстрации зрителю предстанут живописные картинки быта древних шумеров — добрых, незлобивых, душевных людей…
— От сего зависит, возможно ли бежать? — живо спросила Нелли.
Отступление по сути.
— Разве что уж очень повезет, — Диана вздохнула с досадою. — Сбежать из Консьежери в краткий срок почти немыслимо. В старые времена люди рыли годами ходы, так у них на то имелись в распоряжении десятилетия. А у нас — дни либо часы.
Никто…
— В отроческие годы мне удалось бежать из такого места, откуда побег был едва ль возможен, — Нелли нахмурилась. — Хотя в тот раз мне помогали друзья, что остались на воле. Но здесь мы с Прасковией чужие. Мы, но не Вы. Есть ли друзья у Вас?
(об ученых уже сказано)
— Друзья? У меня? — Девушка засмеялась с горечью. — Сударыня, откуда мне теперь иметь друзей в Париже? Мои друзья — под ядрами, в осажденном Лионе, где им и должно быть теперь, в Вандее и Мене. Разве сочла бы я другом способного держать ружье мужчину, который был бы теперь не там? Здесь у нас остался единственный друг — всемогущий Господь.
ни один житель планеты Земля не ведал о существовании Службы, скрытой под вывеской корпорации time-tours, которая, собственно, и была в конце двадцать второго века создана Службой в качестве мощного прикрытия. И туризм-то и вправду имел законное место, но любой тур стоил столь дорого, что лишь богачи…
— Однако ж и сидеть, сложа руки, нам не пристало, — заметила Нелли. — Мы, как сюда попали, вот что поняли. С той стороны — не другая камера, а что-то иное. Видите, там свет ярче? В окна, что наверху, можно бы заглянуть, они, в отличье от уличных, и человека кое-как пропустят, лишь бы голова втиснулась. Вот только высоко они, с козел бы можно хоть заглянуть, да козлы слишком ветхи. Падают сразу, едва встанешь на них, даже если одна встает, а другая держит, все одно падают. А вот коли вдвоем удерживать, так хоть выглянуть можно. Нутко, попробуем! Коли стоит того, будем думать, как лестницу сладить.
(мультибогачи)…
— Кто ростом выше, я или Вы? По-ро-ско-виа выше нас обеих, но она тяжелей!
пользовались услугами «Луковой пасты». И если какой-нибудь въедливый аудитор влез бы в реальный годовой баланс корпорации, то его насторожило бы многое. Но кто ж ему, въедливому, покажет реальный баланс? Его и не существует — реального. А официальные даже публиковались, доказывая сверхприбыльность бизнеса.
— Парашка, гляди!
Но вероятно, он и был для кого-то прибыльным. Смотритель не вдавался в финансовые пересечения Службы и корпорации, да кто бы ему позволил — вдаваться! Спецам Службы оставались безответные (читай: риторические) вопросы типа: кто кого содержит — Служба «Луковую пасту» или «Паста» Службу. Но все жили неплохо.
Смеясь, Нелли и Диана встали спинами друг к дружке, словно девчонки-подружки, соперничающие, кто больше вырос за недолгую разлуку.
К слову, эти путешествующие по времени богачи так тщательно велись спецами Службы, что их туры не наносили никакого вреда деятельности последней.
— Она на полвершка повыше тебя будет, — Параша, казалось, понимала теперь французскую речь слету.
Закон public relations: «не навреди». Как и в медицине.
— Так держим доски, а она полезет!
Впрочем, случалось и по-иному: «навреди». Тоже как в медицине.
Параша и Нелли с двух краев ухватились за доски, силясь придать устойчивость ветхому сооружению. Дерево затрещало, когда облаченные в вылинявшие атласные туфельки ножки Дианы уперлись о доски, но козлы выдержали.
Пусть туристы катаются по всем временам, какие им предлагают, но вот сюда, к примеру, они вряд ли когда-нибудь доберутся. Мало иметь простое желание увидеть все это, здесь потребуется нечто большее.
— Уж не прачешная ли там, вроде щелоком тянет, — Диана осторожно вытянулась на носках, словно делая балетный экзерсис. — Нето, там не прачки, мужские голоса… Ах, вон оно что…
Смотритель вспомнил, как его готовили к этому путешествию… Хорошо, что все позади…
Ступни ее распрямились, и почти сразу девушка опустилась на согнувшиеся колени, опершись о доски одной дланью.
Мучительные недели высиживания в барокамере, оглушительные головные боли, кровь из носа — рядовое явление, сердце стучит так, что мешает спать… Теперь он ко всему привык, из него сделали настоящего допотопного жителя. Вряд ли кто из потенциальных туристов согласится пройти все это, чтобы просто поглазеть на мир — каким он был до Всемирного Потопа. А без подготовки нельзя, обычный человек долго не протянет при здешнем давлении, которое больше привычного в 2,14 раза. Да плюс еще и стопроцентная влажность…
— Поглядела, так слезай, вмиг вить рухнет! Я чаю, потому эту развалину и не побоялись тут оставить, что… — Параша вдруг осеклась.
Смотритель улыбнулся. Нет, он вовсе не был против дозированного исторического туризма, как некоторые из его коллег, считавшие, что дилетантам не место в прошлом, даже если путешествия дилетантов — это всего лишь «крыша» Службы, она крепка и протечек не случается. Он понимал, что в конечном итоге он и другие Смотрители, работающие в разных временах, трудятся для всего человечества — беззаветно и не славы ради, но для того, чтобы добытые ими сведения помогли жить лучше в Настоящем и Будущем… Высокопарно, конечно, но в глубине души Смотритель был уверен — каждый сотрудник Службы думает так же. И вовсе не плохо, если некто с толстым кошельком возжелает воочию пронаблюдать битву при Ватерлоо или взятие Бастилии не забавы для, а чтобы соприкоснуться с Историей в самом высоком понимании…
Диана дю Казотт бесшумно спрыгнула наземь.
Только — понаблюдать!
— По ту сторону — охраняемый зал, лезть нам туда не для чего, — каким-то пустым голосом сказала она. — Нет ли здесь воды, я хочу пить.
А может, и для забавы — какая разница?
Нелли протянула новой подруге кружку, подивившись при этом причудливой световой игре чадившего факела: сквозь юные черты Дианы на мгновение проступило иное лицо, ее же, но очень старое, лет осьмидесяти. Даже платиновые волоса на мгновение показались белоснежною сединою.
Служба настаивает, что вся без исключения История после Уточнения должна быть сохранена в архивах без доступа к ним, ибо любое из Уточнений ломает фундаментальные представления об Истории, ломает Миф, как говорят спецы Службы, а это чревато нестабильностью мира. Вспомнить хотя бы скандал, чуть не переросший в войну между давно помирившимися державами, когда в прессу просочился отчет одного Смотрителя о деталях убийства некоего Президента по фамилии Кеннеди…
Диана пила медленно и долго, словно не замечая затхлого вкуса воды, удерживая кружку обеими руками. Наконец она отбросила пустой сосуд и глубоко вздохнула.
У противников тайм-туризма есть еще один весьма твердый аргумент, который оспорить нелегко: безопасность путешествий. Причем безопасность не столько самого туриста, сколько Истории в целом. Речь о пресловутом «не навреди». Увы, редко какое путешествие дилетанта в прошлое обходится без эксцессов — хорошо, если мелких, на этот случай есть несколько сопровождающих, техники, аварийщики и прочий персонал, обеспечивающий всю операцию. А ведь бывали и серьезные неприятности, несколько даже грозили настоящим сломом. Слава богу, до этого не дошло, а то бы никакие деньжищи «Look past» не смогли бы спасти индустрию тайм-туризма от исчезновения.
— Мануфактура… Мануфактура в Медоне, вить я знала о том… — тихо прошептали ее губы. Взгляд, казалось, был обращен внутрь, и глаза не видели ни узилища, ни склонившейся над девушкою Елены.
Хотя… то ли еще будет?
— Вам дурно, сударыня?
Но корпорация существует и главную роль свою исполняет отменно: о Службе — ни слуха. А цель ее — сохранить Историю мира такой, какой она известна веками, цель эта достигается без проколов. Мифы…
— Пустое. — Диана вскинула подбородок. — Я опечалилась, что через эти окна не удастся бежать, только и всего. Скажите мне лучше, милая мадам де Роскоф, какая надобность занесла Вас в эти края, из которых многие, напротив, бегут прочь?
(а что есть История, как не собрание Мифов, начатых одними, продолженных другими, дополненных третьими, перевранных четвертыми?)…
Быстрота событий требовала быстрых решений. Елена не колебалась: юная Диана, несомненно, вызывала полное ее доверие. Она повела рассказ о похищении Романа, не утаивая главного, но опуская многие подробности. Не скрыла она и обстоятельств гибели свекра, не случись коей, похищение хоть как-то можно было объяснить. Теперь же ей оставалось лишь поведать и свои недоумения.
живут такими, какими они дошли до дня нынешнего. А работа Смотрителей — сделать так, чтобы в момент совершения События, легшего в основу Мифа, все Мифу и соответствовало.
А то, что Миф — сказка, а сказка, как утверждает классик, — ложь, так сие и малому ребенку известно. Но верить сказкам — счастье. А знать Истину — тяжкая ноша. Смотрители знают…
— Элен, да Вы безумны! — Недавняя слабость, казалось, вовсе оставила юную девушку. — Вы здесь того ради, чтобы спасти одного мальчика?
Смотритель с удовольствием вдохнул полной грудью тяжелый влажный воздух и произнес тихо:
— По Вашему я должна допустить, чтобы сей мальчик, умолчу о том, что это родной брат мой, погиб? — Кровь отлила от щек Нелли. — А как я должна спокойно жить зная, что не попыталась его спасти?
— Боже мой, как хорошо, что я здесь первый!
— Один мальчик! — Гримаса боли исказила черты мадемуазель дю Казотт. — Десятки, а то и сотни мальчиков гибнут каждый день! Их связывают и топят в реках на глазах у матерей! Их подымают на штыки! В Компьени шутники даже сладили особую гильотину, маленькую, для детей! Катом при ней двенадцатилетний выродок! Разве другие мальчики чем-то хуже Вашего брата, разве они никому не братья? А мальчик, что в эту минуту недалеко от нас, мальчик в башне Тампля? Говорят, разум его тмится, он не выдержал издевательств! Но до безумия ему не дожить, тело истает раньше! Зачем Вы сюда приехали, здесь разверзлась Преисподняя, и сие не аллегория! Зачем Вы только приехали, Элен?
Смотритель был в этом времени первым человеком из Будущего, и он знал точно, что так будет еще очень долго. Нужно провести море исследований, составить тонну отчетов, потом настанет время «может».
— Затем, что не вижу для себя иного поступка, — ответила Нелли уже без обиды.
Может, Служба отправит сюда специальных, подготовленных так же, как и он сам, людей, которые будут Смотрителю беспрекословно подчиняться, пока не освоятся, и только потом… Может, его сочтут незаменимым специалистом по данному отрезку Истории…
— Между тем было надобно Вам поступить иначе. — Диана стиснула до боли сплетенные персты. — Должно Вам было оставаться в безопасности, с тем дитятею, что уцелело, брат ли, сын ли, тут уж нету различия. И стеречь его, как волчица стережет дитеныша, отставить наемные руки, спать вполуха, не спускать с него глаз! Элен, Вы щасливица, но Вы не поняли своего щастья! Один ребенок из двоих уцелел! Боле того, кровь Вашего возлюбленного не ушла в землю, Вы успели… успели…
(завуалированная отправка на пенсию, как считается в Службе)…
Стыдливость помешала девушке договорить, но Елена поняла без слов: та думала о ком-то, кому не только не успела подарить сына, от кого ей даже не довелось понести, кому ей не пришлось принадлежать. Погиб ли нареченный Дианы дю Казотт раньше нее, погибала ли она раньше него сейчас — праздный вопрос, Нелли и не подумала его задать.
и он поселится здесь до конца дней, и лишь изредка, по рабочей необходимости или в качестве поощрения, будет посещать сумбурные, смутные и смурные родные времена, все чаще путаясь в том, какие же из времен ему в конечном итоге приходятся родственниками и где ему в прямом смысле дышится легче…
— Простите мою горячность, быть может она — следствие тревожащейся совести, — голос Дианы смягчился. — В отличье от Вас и многих я-то имела возможность спасти близкого мне человека… Не наверное, само собой, но подруге моей сие удалось, а мне никто не мешал за нею последовать.
Потом, потом, об этом потом…
— Но Вы не последовали? — тихо спросила Елена.
Сейчас — с удовольствием — о работе.
— Нет, — отвечала Диана еще тише. — Я не стала подражать Люсили де Сомбрей. Ее отец остался жить, а мой, мой сложил голову на гильотине.
Так далеко Служба еще никого не забрасывала. И дело не в мощностях и не в технике, просто руки до этого времени не доходили. А когда дошли, то выяснилось, что все здесь не так просто, как с другими периодами, если вообще перемещение во времени можно назвать простым процессом…
Де Сомбрей… Что-то знакомое почудилось Елене в звуке этого имени.
Для начала Компьютер Службы в ответ на запрос о допотопной эпохе выдал информацию, которую все в общем-то ждали, но думали, что на самом деле все будет иначе. Ан нет, электронный мозг вопреки затаенным ожиданиям утверждал, что все обстоит гораздо сложнее, чем предполагалось. Эпоха, которую собирались исследовать, оказалась абсолютно не похожей ни на что, с чем Службе приходилось сталкиваться за все время существования.
— Послушай-ко, — вмешалась Параша, — коли я верно расслышала, она про ту девку говорит.
Да что там эпоха! Главное — сама Земля была другой.
— Про какую?
— Да которую Робеспьер охранил бумажкою! Неужто не помнишь?
По предположению компьютера, над слоем атмосферы в то время должен был находиться еще один слой — водный. Огромной толщины жидкостная мантия закрывает Землю от жесткого солнечного излучения, обеспечивает равномерный прогрев всей атмосферы, исключая явление климатической поясности. Ровный климат по всей планете, с отклонениями плюс-минус пять градусов от постоянной температуры в тридцать градусов по шкале Цельсия. Нет ни ветров, ни дождей, ни времен года.