Она пригубила вино, потом показала ему, как нагнетать воздух мехами.

— Да, вот так хорошо, — кивнула она, когда угли зашипели и засияли в центре горна золотом.

Она достала почти законченный кинжал, который оставалось только немного подправить молотом перед закалкой. Большими щипцами положила она его на угли и принялась наметанным взглядом следить за изменением цвета металла. В нужный момент она выхватила его с жара, положила на наковальню и ударила по нему молотом, взметнув фонтан искр.

— Еще вина? — предложил Мёрддин, оторвавшись от мехов, чтобы допить кубок. Качать мехи — нелегкая работа; он вспотел почти сразу.

Она мотнула головой.

— Нет, подожду, пока кончу. А ты наливай себе, не стесняйся. Можешь сделать перерыв, пока я кую.

Он выпил еще, потом по ее указке качал мехи еще, раздувая угли. За время, что она орудовала молотом, винный мех заметно сморщился. Впрочем, работала она скорее для виду, ибо кинжал был почти готов. Вино с подмешанным к нему зельем подействовало довольно быстро: он моргал все чаще и поднимал руки с заметным усилием. Потом он начал шататься. Когда он едва не упал на колени, Ковианна одарила его ослепительной улыбкой.

— Это тяжелая работа — раздувать угли. Даже молодые, крепкие подмастерья валятся с ног.

Он буркнул что-то в бороду и вновь едва удержался на ногах, схватившись за рукояти мехов. Она улыбнулась своим мыслям и подождала еще, наведя последний лоск на орудие его уничтожения. Ей не пришлось долго ждать. Он повалился на землю, удивленно ворочая глазами.

— Почти готово, — весело объявила она. — Все, что осталось, — это закалка.

Подняв раскаленный докрасна кинжал клещами, она повернулась, опустилась на колени, улыбнулась Мёрддину в глаза — и с размаху вонзила клинок ему в живот.

Он вскрикнул, широко раскрыв глаза от боли и потрясения.

Она ласково погладила его по волосам.

— Бедный старый дурачок. Неужели ты забыл секрет дамасских мастеров? Ты же сам научил меня ему.

Клинок шипел, остывая в смешанном с кровью вине. Кровь стекала по ручкам клещей. Рот его шевелился. Рука вяло поднялась и непослушными пальцами схватила ее запястье.

— За что?

Она погладила его по щеке.

— Тебе никак не стоило, — прошептала они и поцеловала его в губы, — советовать Арториусу убить Маргуазу. Она была моей первой наставницей, а уж алхимиком таким, как тебе и не снилось. Мой бедный доверчивый дурачок. — Она выдернула кинжал, и кровь хлынула из раны потоком. Он опрокинулся на спину, побелев от потери крови и шока. — Не переживай, милый. Тебе не придется долго мучиться. Даже если тебе и удастся остановить кровь, вода уже поднимается.

Говоря, она связала его по рукам и ногам, накрепко примотав к ближнему сталагмиту. Для этого ей пришлось протащить его по каменной поверхности несколько футов, оставляя кровавую полосу. Он негромко стонал от боли, ибо сил у него не осталось уже и на крик. Она привязала его так, чтобы он лежал головой вниз, в каких-то шести дюймах от плескавшей о камень воды.

— Скоро она поднимется выше твоей головы, — улыбнулась она. — Если ты, конечно, будешь еще жив к этому времени. О да, чуть не забыла! Тебе это может быть интересно: именно так я выковала Калиберн. Младший кузен Арториуса оказался таким же болваном, как ты. Не печалься, милый. Стоит тебе умереть, и я изрублю тебя на куски, а их выброшу в реку, и Богиня унесет их, как унесла тогда этого маленького болвана. Ты заслужил этого уж никак не меньше, чем он. И как знать — может, я и рожу твоего отпрыска, которого пошлю на тот свет вслед за тобой.

Она поцеловала его в последний раз, собрала инструменты и только что выкованный кинжал и оставила его умирать.

Всю дорогу домой она посмеивалась про себя.



Настойчивый стук в дверь разбудил Моргану и Бренну МакИген за час до рассвета. Рыбак, хозяин дома, где они с Рионой остались на ночь, капитан того самого шлюпа, который отвозил Медройта с Лайлокеном в Далриаду и обратно, с руганью поднялся отворить дверь; Моргана с Рионой тоже поднялись узнать, в чем дело.

— Тысяча извинений, — произнес задыхающийся голос за дверью, — но мне необходимо срочно поговорить с королевой Морганой.

Это был Клири, молодой послушник, оформлявший брак и договор о союзе.

Моргана встревоженно переглянулась с ирландкой и вышла на свет.

— Что случилось, Клири? — негромко спросила она, а в голове ее роились десятки возможных катастрофических событий.

— Это меня отец Ойлифф прислал, — дрожащим голосом объяснил паренек. — Беда, королева, ужасная беда. Я спал в одной комнате с Лайлокеном, твоим новым менестрелем, вот мне и показалось странным, когда он поднялся среди ночи, собрался и вышел. Оседлал лошадь, свои мешки навьючил на другую и поскакал в направлении Кэрлойла, да как поскакал. Может, я бы ничего такого не подумал, да только гонец прискакал со Стрэтклайдской границы, прискакал с жуткими вестями из Далриады. Ох, королева, я боюсь даже сказать тебе, что там вышло. — Глаза его наполнились слезами, и он задрожал еще сильнее.

Она положила руку ему на запястье.

— Успокойся и расскажи.

— Это мальчишка был, королева, — бритт, которого похитили на границе Стрэтклайда и Далриады. Его и всю его семью, и продали фермеру откуда-то из-под Дунадда. Он сказал, поутру вчера они увидали тучи воронья, тысячи и тысячи, и ветер принес вонь трупную. Он сказал, его хозяин поехал в Дунадд и увидел… — Голос у Клири дрогнул. — Весь город умирал — все до одного. Люди корчились, их рвало, парализовывало… Это, должно быть, поветрие какое ужасное, или… или… — Он бросил перепуганный взгляд на Риону Дамгнейт, лицо которой сделалось пепельно-серым, — или какая-то страшная отрава. Все до одного, королева, повсюду — от королевского дворца в крепости и до самой жалкой рыбацкой лачуги.

Хозяин парня, он пообещал свободу не только ему, но и всей его семье, если тот сумеет доскакать до британских земель и передать эту весть королю Даллану мак Далриаде. — Клири уже плакал и не замечал этого. — Аббат наш, отец Ойлифф, боится, что это измена. Саксонские козни. И ведь никто из нас этого Лайлокена не знает толком. С чего это он ускакал так поспешно темной ночью — как раз перед тем, как вести из Дунадда пришли? Вот аббат и послал меня за вами да за леди Рионой, покуда сам сходит за королем Медройтом и королевой Килин.

Моргане сделалось дурно, особенно от того совершенного ужаса, в который пришла Бренна МакИген. Выражение глаз Рионы было слишком хорошо знакомо Бренне: такой взгляд она видела у людей, на которых свалилось слишком много ужаса, чтобы мозг мог осознать размеры несчастья.

— Что, король Даллан отплыл уже? — прошептала Моргана, моля Бога, чтобы это было не так.

— Отплыл. Я первым делом побежал на берег, чтоб остановить его. А он, оказывается, попрощался уже с королевой Килин. Сказал, боится опоздать с отливом.

У Бренны перед глазами вдруг нарисовались до боли отчетливые картины: Лайлокен протягивает ирландскому королю бочонок с вином… Выражение глаз Лайлокена, когда отец Ойлифф настоял, чтобы вместо того вина выпили вино для причастия. Черт, вино было отравлено — теперь-то она поняла это совершенно отчетливо, но слишком поздно. Лайлокен — вот в кого, должно быть, вселился Седрик Беннинг. Другого объяснения его поспешному отъезду она не находила — и массовому уничтожению всего населения далриаданской столицы тоже. Но как ему это удалось? Оружие массового уничтожения давно уже стало орудием террора — уж это Бренна знала слишком хорошо, — но как Беннинг заполучил его в шестом веке? Нервно-паралитические или хотя бы горчичный газы требовали химического оборудования, которого Беннинг бы здесь и сейчас не нашел. Она попыталась сосредоточиться на симптомах — может, хоть это подсказало бы ей, какой яд он использовал. Моргана, впрочем, в ядах худо-бедно разбиралась.

Ведьмин корень… предположила она. Он силен, но откуда он достал такое его количество? И как туда доставил?

— Господи Боже, — простонала Бренна, вдруг разом связав этот проклятый бочонок, бутылки, которые она краем глаза видела в поклаже Лайлокена, и самый страшный естественный яд в мире. И ведь его не составит труда вырастить в плотно закупоренных сосудах с протухшей пищей. За время, что он здесь находился, Седрик Беннинг мог получить столько яда, сколько с лихвой хватило бы на то, чтобы отравить целый город, и еще осталось бы. — Он вырастил ботулин!

— Что означает это слово: «ботулин»? — спросила Риона звенящим от напряжения, ледяным голосом.

Моргана прижала руки к похолодевшим щекам. Отвечать пришлось Бренне: Моргана этого тоже не знала.

— Если позволить пище тухнуть в наглухо закрытом сосуде, в ней вызревает сильнейший яд. Должно быть, он подмешал туда грязи, чтобы она уж наверняка протухла, и в ней появилась отрава. — Моргана невольно охнула, но взяла себя в руки: от этого объяснения зависело будущее висевших на волоске британо-ирландских отношений. — Если Лайлокен — саксонский шпион… Боже праведный, он наверняка саксонский шпион, а они уже показали, что способны на любое зверство. Человек, который может приказать изрубить на куски младенцев, может приказать что угодно. А я… я, дура, доверяла Лайлокену, послала его к тем, с кем хотела заключить мир…

Она заставила себя встретиться взглядом с Рионой.

— Нам нужно сейчас же плыть вдогонку за Далланом мак Далриадой! Надо помешать ему или кому угодно другому пить из этого бочонка. Молю Господа, чтобы он этого еще не сделал. И надо послать верховых вдогонку Лайлокену. Я хочу, чтобы его нашли и доставили ко мне — живого и в цепях. — Она повернулась к рыбаку и его семье, молча, с глазами, полными ужаса, смотревшими на нее. — Можешь отплыть с нами прямо сейчас? Хватит ли у твоего судна скорости догнать ирландского короля?

— Господь даст нам крылья, — прохрипел он, — ибо нам нет выхода, кроме как догнать его. — Он повернулся и поспешил в темноту, на ходу посылая детей будить свою команду.

Моргана повернулась к ирландке, не зная, что сказать, и опасаясь того, что скажет Риона. Долгую, мучительно долгую секунду друидесса молча смотрела на нее, потом что-то внутри ее, казалось, оттаяло. В первый раз с начала разговора на глазах ее блеснули слезы.

— Я верю, что ты не знала об этом.

Моргана смогла только покачать головой.

— Скажи, решилась бы я поплыть за Далланом мак Далриадой, будь это не так?

— Неужели саксы и впрямь такие варвары, что способны убить целый город невинных людей?

Моргана смахнула слезы со щек.

— Чтобы посеять рознь между нашими народами, чтобы наверняка связать нас войной на севере, чтобы развязать им руки на юге? О да, я верю, что они пойдут на все, лишь бы уничтожить нас. Всех нас.

— Значит, их надо остановить, — произнесла Риона, и в голосе ее было столько льда, что Моргану пробрала дрожь.

Бренна узнала этот голос. Голос ирландской души, пробудившейся для мести. Да поможет им Бог, этим ирландцам, столетиями впитывавшим эту ненависть, эту жажду мести, эту жажду любой ценой нанести удар врагу. Уж не привели ли попытки Бренны предотвратить появление одного источника такой ненависти к появлению другого?

Может, массовое убийство целой ирландской колонии, которой предстояло на протяжении грядущих столетий властвовать над шотландским Лоулендом, уже изменило историю, уничтожив все, что Бренна знала и любила? Выходит, Беннинг добился того, что хотел?

Самое страшное, поняла вдруг Бренна, что она никогда не узнает этого.

Даже если ирландцы не убьют ее в отместку — а она не питала особых иллюзий насчет реакции Даллана мак Далриады вне зависимости от того, поверила ей друидесса или нет, — даже если она останется жива к послезавтрашнему дню, как знать, не поломалось ли время настолько, чтобы она навсегда осталась пленницей в мозгу Морганы? До Бренны вдруг дошло, что она может никогда не вернуться домой. И тут же еще одно: она больше не знала точно, что считать своим домом.

Белфаст и Лондондерри?

Расстрелянные, взорванные гетто, из которых она сама бежала много лет назад, пытаясь вычеркнуть из памяти убийства и ту роль, которую играла в них сама? Да, она попыталась начать жизнь сначала — в месте, которое, оставаясь, несомненно, ирландским, по крайней мере не предавалось бесконечному самоуничтожению. На протяжении десятка с лишним лет она считала Дублин своим домом… но что это за дом для девушки из Лондондерри? Больше десяти лет она жила в изгнании, пытаясь бежать от проблем своих соотечественников. И куда это ее в результате завело?

Бегство от обезумевшего общества ничем не поможет безумию.

Это только развяжет безумцам руки, поможет тем заражать своим безумием все новые невинные души.

Урок запоздал. Возможно, навсегда. Раз усвоив его, можно было предложить только один выход. Немедленные, беспощадные меры к тому, чтобы этот урок не усвоили другие наивные дураки вроде нее самой. Для той Северной Ирландии, из которой она бежала, выхода не существовало — разве что изолировать детей обеих противоборствующих сторон от родителей, от дядек, теток, кузенов, да и друг от друга тоже, растить их в чужом обществе на протяжении трех-четырех поколений… Как знать, может, эта последняя, отчаянная попытка и дала бы кровной вражде шанс выгореть дотла, чтобы на ее месте проросло что-то более здоровое? В противном случае в одно прекрасное утро все обнаружат, что обе стороны вырезали друг друга во сне и стоят теперь вместе у врат Ада, чтобы всю предстоящую им вечность обвинять друг друга в том, что это те, а не они, выстроили этот Ад своими руками. То-то, должно быть, посмеивается дьявол каждый раз, как какой-нибудь ирландский идиот взрывает дитя в колыбели…

Северная Ирландия не умирала — она была уже мертва и разлагалась, отравляя все вокруг. И единственные, кто этого еще не понял, были сами североирландцы.

Маленькая группа людей бежала к ним по берегу. Медройт с лицом, серым в лунном свете, как грязный лед, с разбегу остановился перед теткой. На мгновение в душе ее затеплилась надежда: она увидела, как держится за его руку юная Килин. Моргану до глубины души тронуло то, что эта девочка еще верит им. Дай Бог, чтобы так было и дальше.

— Слышали новости от отца Ойлиффа? — вполголоса спросила Моргана. — Мы отплывем сразу же, как капитан соберет команду, — попробуем догнать корабль Даллана. Бедная детка, — повернулась она к Килин — та прижималась к Медройту, а глаза ее покраснели от слез. — Видит Бог, я бы все отдала, чтобы не допустить того, что наделали саксы, а я, дура доверчивая, сама позволила им это…

Секунду-другую Килин мужественно сдерживалась, потом увидела Риону и с плачем упала к ней в объятия. Медройт нерешительно топтался рядом, разрываясь между желанием утешить ее и боязнью того, что она оттолкнет его. В конце концов он повернулся к Моргане и дал волю душившему его гневу.

— Пошли меня в погоню за этим ублюдком Лайлокеном, тетя! Я вот этими самыми руками, — он потряс кулаками, — вырву ему сердце и скормлю его… скормлю его…

— Нет, Медройт. Его доставят сюда живым и невредимым.

— Но…

— Ирландцы, мой мальчик, сами захотят разобраться с ним.

Нехороший, недобрый огонек загорелся в глазах у паренька, до боли напомнивший Моргане его покойную мать Маргуазу. Та вполне бы могла стать королевой Айнис-Меноу, не отдай она свою душу Тьме. Моргана давно уже решила сделать все, что в ее силах, чтобы уберечь от этой участи Медройта.

— Лайлокена найдут, Медройт. Найдут, и он предстанет сначала перед британским судом, а потом перед ирландским. Он заплатит за все, что сотворил. В этом ты можешь не сомневаться. Но нам с тобой, племянник, предстоит совсем другое.

Что ж, теперь по крайней мере он обратился в слух. Распиравшая его жажда мщения сменилась коротким затишьем.

— Что нам предстоит, тетя? Я еще недостаточно опытен, чтобы править Гэлуидделом в такой обстановке.

— Лучше не будет, парень, — когда война грозит нам с юга, а теперь почти неизбежно и с севера. Мы с тобой, Медройт, можем сделать только одно. Мы плывем вдогонку Даллану мак Далриаде и попытаемся убедить его в том, что саксонский шпион предал не только его, но и нас.

По глазам его она увидела, что он понял. Понял, что честь обязывает его предостеречь ирландского короля, который скорее всего прикажет предать их лютой, мучительной смерти — под стать преступлению. Понял, что смерть почти неминуема — и готов пойти на нее. Он медленно кивнул.

— Да. Это единственное, что мы можем сделать.

В горле у нее застрял комок. Если Даллан мак Далриада сохранит им жизнь, из Медройта выйдет хороший король. Она взяла его за руку, не в силах вымолвить ни слова. Он понимающе кивнул, повернулся к продолжавшей всхлипывать жене и осторожно привлек ее к себе, поглаживая по волосам.

— Мы плывем за твоим отцом, чтобы предупредить его. Мужайся, любовь моя, ибо боль в его сердце, должно быть, сильнее даже, чем у тебя, ибо он считает себя в ответе перед всеми этими несчастными.

Она подняла залитое слезами лицо.

— Да, — прошептала она дрожащими губами. — Считает. Боги наделили тебя мудростью, Медройт. — Она уткнулась лбом в его грудь. — Я хочу домой, муж мой, но дома у меня больше нет. Что же за тварь такая этот Лайлокен, что он способен на такое?

— Он сакс, — беспомощно вздохнул Медройт. — Это единственное объяснение, какое я нахожу.

Хрупкая принцесса Далриады снова подняла взгляд, и даже Медройт похолодел от выражения ее глаз.

— Значит, саксов надо уничтожить.

Она коротко бросила что-то по-гэльски Рионе, и та кивнула.

— Говорят, британские королевы сами ведут своих воинов на бой, — произнесла Килин ледяным тоном. — Самое время и мне усвоить обычаи народа моего мужа. Пойдем, Медройт, нам надо готовить наших с тобой подданных к войне.

— Да. — Он повернулся и столкнулся лицом к лицу с отцом Ойлиффом. — Святой отец, тебе с Клири придется поднять жителей Лохмабена, чтобы те разносили вести. Гэлуиддел идет на войну. Предупреди Стрэтклайд — пусть укрепят северные границы на случай, если нам не удастся доказать Даллану мак Далриаде свою непричастность к злодейству, но большую часть нашего войска пошли на юг — биться с саксами. Я не допущу, чтобы эти мясники угрожали нашим народам. Обоим нашим народам, — добавил он, обняв Килин за плечи.

Ойлифф колебался не больше секунды — как и Моргана, он ясно понял, что именно сейчас власть в Гододдине перешла к новому королю и его королеве. Пожилой аббат кивнул.

— Это будет исполнено, — громко ответил он. — Ступай, мой король, и постарайся не допустить новых смертей среди наших новых братьев.

Меньше чем через четверть часа они уже стояли на палубе рыбацкого шлюпа в окружении угрюмых рыбаков. Те не хуже их понимали, на какой риск идут, но пошли на него ради молодых короля и королевы. Моргана вглядывалась сквозь слезы в горизонт в надежде увидеть паруса.

Глава шестнадцатая

Тревор Стирлинг и Анцелотис нагнали Арториуса всего за несколько миль до Кэр-Бирренсуорка, насмерть загнав по дороге трех добрых скакунов. Как выяснилось, Арториус проделал то же самое, хотя все же чуть медленнее, чем они. На пути им повстречались колонна пеших солдат, направлявшихся на юг — должно быть, тех, что послала в Кэр-Бадоникус Моргана, — и, к великому их удивлению, их старый знакомый менестрель Лайлокен, тоже направлявшийся на юг.

— Ты не видал дукс беллорума? — спросил Анцелотис, подозвав менестреля.

Лайлокен внимательно, изучающе посмотрел на него, потом кивнул и ткнул пальцем в направлении, откуда он ехал.

— Ага. Он опережает тебя миль на десять. Он здорово торопился. А что, беда какая-то?

— У меня к нему послание. В Кэрлойле говорили, ты уехал с королевой Морганой?

— Верно говорят, — кивнул менестрель. — Однако мы с ней расстались несколько дней назад. У нее дела вне Кэр-Бирренсуорка, а когда королевы нет во дворце, менестрелю мало работы.

— Значит, ты не знаешь, куда она поехала?

— Боюсь, нет. Что до меня, я еду на юг, вдогонку нашим воинам. — Он ухмыльнулся.

Что-то в этой ухмылке не понравилось Стирлингу, но Анцелотис был слишком встревожен, чтобы обратить на это внимание.

— Раз так, счастливого тебе пути, и чем меньше ты будешь болтать о нашей встрече, тем лучше.

— Я весь скрытность, — ухмыльнулся менестрель и низко, в пояс, поклонился Анцелотису. И опять какая-то едва уловимая издевка в этом преувеличенном поклоне кольнула Тревора Стирлинга, но Анцелотис уже послал коня в галоп вдогонку Арториусу. Оставалось каких-то десять миль до цели их безумной скачки, и Анцелотис не собирался задерживаться ни из-за кого.

Четвертый конь начал уже выдыхаться, когда на дороге впереди показался наконец дукс беллорум. Анцелотис отцепил от седла сигнальный рог и протрубил. Арториус натянул поводья и повернулся в седле, прикрыв глаза рукой. Конь Анцелотиса одолел последний отрезок дороги и встал, раздувая ноздри.

— С чем спешишь? — хрипло спросил Арториус, поворачивая коня.

— С тем же, из-за чего ты гнался в Кэр-Бирренсуорк, — хмуро отозвался Анцелотис. — Я не верю в то, — что Моргана задумала недоброе, что бы тебе там ни говорили. И Тейни тоже не верит — это она упросила меня скакать за тобой вдогонку.

По сравнению со взглядом Арториуса буйная летняя гроза показалась бы невинным грибным дождичком.

— Это мое дело! Как дукс беллорум…

— Если бы ты находился здесь как дукс беллорум, за тобой скакали бы с десяток катафрактов.

Это попало в цель; Арториус опасно побагровел.

— Моргана — моя сводная сестра, что делает это и моим личным делом.

— Она и моя сватья, так что это и мое личное дело.

От оценивающего взгляда, брошенного на него Арториусом, Анцелотис сжался, хоть виду постарался не подавать, а Стирлинг искренне порадовался тому, что не входит в число очевидных врагов этого человека. В конце концов Арториус устало вздохнул и перевел взгляд на оставшуюся часть дороги до Кэр-Бирренсуорка, башня которого уже виднелась из-за деревьев.

— Я отчаянно надеюсь, что история не повторится. Для меня было бы страшнее самой лютой пытки приговорить Моргану, как пришлось уже поступить с Маргуазой.

— Моргана не отравительница. И я не поверю в то, что она предательница, — во всяком случае, пока не получу доказательств покрепче, чем то письмо, что передала тебе Ковианна.

Арториус не сдержал удивления.

— Тейни узнала об этом?

— О да. Она заставила менестреля сознаться после того, как ты, не сказав никому ни слова, очертя голову ускакал из Кэрлойла.

Арториус фыркнул.

— Если так, мне жаль беднягу менестреля. Твоя племянница не из тех женщин, которым я легко осмелился бы перечить.

Анцелотис ухмыльнулся.

— Целиком и полностью в этом с тобой согласен. Могу я прочесть письмо?

Дукс беллорум поколебался, потом полез в притороченную к седлу кожаную сумку и достал из нее сложенный кусок пергамента. Анцелотис торопливо пробежал письмо глазами; Стирлинг пытался разобрать хотя бы первую строку. Устную речь он благодаря слиянию с сознанием Анцелотиса понимал, а вот с письменной пока не справлялся. Анцелотис беззвучно перевел ему содержание, и Стирлинг — так же беззвучно — застонал. Все это и впрямь выглядело хуже некуда… если, конечно, и впрямь передавало подслушанный Ковианной разговор. Альянс с ирландцами посредством брака Медройта и наследницей далриаданского престола… Стоило ли удивляться, что Арториус так спешил на север в попытке удержать Моргану от необратимых поступков?

Едва он вернул злосчастный клочок пергамента Арториусу, как со стороны Кэр-Бирренсуорка на дороге показалась группа скачущих во весь опор всадников.

— Похоже, опять дурные новости, — буркнул Арториус, и Анцелотису пришлось нехотя согласиться с ним — тем более что в приближавшихся всадниках они без труда узнали гэлуидделских катафрактов. Их командир тоже узнал дукс беллорума, ибо, подскакав, они остановили лошадей и отдали честь.

— Вы не видали Лайлокена, менестреля? — с места в карьер спросил командир.

Стирлинг ощутил в животе неприятную пустоту.

— Я перебросился с ним парой слов милях в десяти — двенадцати дальше по дороге, — ответил Анцелотис и махнул рукой в направлении Кэрлойла.

— Значит, у нас есть еще шанс догнать ублюдка. Король Медройт послал нас за этим Богом проклятым изменником, дабы он предстал перед судом.

Анцелотис негромко охнул; Арториус же потемнел как туча.

— Король Медройт? — переспросил он негромким, угрожающим тоном. — Ты точно не имел в виду королеву Моргану?

Командир замешкался с ответом: его эта новость тоже явно выбила из колеи, равно как и то, что натворил Лайлокен, — что бы это ни было.

— Нет, — сказал он, прокашлявшись. — Найти и поймать менестреля нам приказал король Медройт. Аббат Кэр-Бирренсуорка сам заверил соглашение о передаче трона Гэлуиддела Медройту. Оно, конечно, само по себе новость будь здоров, но в придачу к этому парень… то бишь король новый еще и женился.

Он неуверенно покосился на дукс беллорума и короля Гододдина.

— Оно, конечно, выглядит сущим безумием, но отец Ойлифф благословил женитьбу Медройта, а уж кого-кого, а этого человека я последним заподозрю в измене. Медройт женился на наследнице Далриады, видите ли, а аббат Богом клянется, что это добрый союз и что ни от дочки-принцессы, ни от папаши ейного ничего плохого ждать не нужно. И что этот брак обезопасит северную границу Стрэтклайда от Далриады. И как знать, может, так оно бы все и вышло, когда бы… — Он снова в нерешительности замолчал.

— Когда бы что? — прорычал Арториус сквозь зубы.

— Когда бы Лайлокен не предал всю нашу Британию. Он на поверку вышел саксонский шпион на службе у короля Эйлле.

— Лайлокен — саксонский шпион? — потрясенно переспросил Анцелотис. — Этому есть доказательства? Я видел этого человека при дворе моего брата Лота, и он провел неделю или около того, развлекая солдат в Кэр-Удее. Ты ведь сам видел его, Арториус, на играх в Рейгеде. Он неплохой шут и терпимый музыкант, но шпион…

— Саксонский шпион, — настаивал командир, — и, боюсь, это еще не все. Есть ведь новость и похуже женитьбы Медройта на Килин из Далриады. Лайлокен — отравитель. Чудовищный отравитель. Когда они с Медройтом ездили в Далриаду свататься к ихней принцессе, он потравил весь город — все ихние колодцы… так по крайней мере подозревают отец Ойлифф и королева Моргана. Раб из бриттов бежал через границу в Стрэтклайд и прискакал в Гэлуиддел, так он и рассказал, что весь Дунадд, мол, мертв, все до единого, даже младенцы у грудей материнских. Говорит, их рвало, корежило, а потом паралик хватал. Нет такого поветрия, чтобы разом так убило этих бедолаг. — Он осекся и сокрушенно покачал головой.

Анцелотис с Арториусом, казалось, окаменели от потрясения, а Тревор Стирлинг представил себе это так ясно, словно видел собственными глазами. Биологическое оружие — в двадцать первом веке это не удивило бы никого, вот только ни король Гододдина, ни дукс беллорум не были готовы к такой чудовищной жестокости.

— Весь город? — прошептал Арториус. — Боже мой, да ведь Далриада повырежет всех до одного бриттов в Стрэтклайде по дороге в Гэлуиддел!

— Нет, ежели мы отловим этого Лайлокена да отдадим его ирландцам, — буркнул командир. — Королева Моргана и король Медройт отплыли на корабле попытаться догнать короля Даллана, прежде чем тот вернется домой, и убедить его в том, что это все саксы виноваты, а не бритты. Королева Килин и ейная друидесса тоже с ними поехали, чтоб не вышло какой новой беды.

Арториус только зажмурился.

— Господи Боже, не оставь ее, — простонал он.

Анцелотис пробормотал что-то в знак согласия, а Стирлинг пытался трезво проанализировать все, что услышал. Убийство целого города с помощью какого-то биологического оружия — что ж, этого от ИРА вполне можно было бы ожидать. Но зачем Бренне МакИген убивать ирландцев? Черт, бессмыслица какая-то… Террористка из ИРА прибыла сюда ради защиты ирландских интересов, так с какой стати ей убивать тех самых ирландских поселенцев, которым предстоит заложить основы политической и социальной структуры всего шотландского Лоуленда?

Если бы МакИген отравила Кэрлойл или даже Арториуса — что ж, это вполне поддавалось бы логике. Но не Далриаду. И если это не Бренна МакИген убила всех до одного жителей столицы ирландской колонии, то кто? Саксы? Очень и очень сомнительно, чтобы люди шестого века были знакомы с оружием массового уничтожения…

До него дошло, что Арториус продолжает расспрашивать катафракта.

— Значит, Моргана отплыла уже в Далриаду? Ты уверен?

Тот кивнул.

— Отец Ойлифф сказал, она отплыла из Лохмабена на борту рыбацкого шлюпа. Сказал, у них есть еще шанс нагнать Даллана мак Далриаду.

— Удастся ей это или нет, — вполголоса заметил Анцелотис, — ни ты, ни я не в состоянии повлиять на то, что случится между ней и королем Далриады. Все, что можем сделать мы, — это укрепить наши северные гарнизоны на случай вторжения, а самим заняться саксами на юге.

— Король Медройт уже послал верховых гонцов на север предупредить Стрэтклайд об угрозе их пограничным крепостям. На всякий случай.

— Раз так, нам нужно ехать на юг, — с тяжелым вздохом сказал Арториус. — И молить Господа о том, чтобы ирландцы ей поверили. Что же до меня, я придержу свое суждение, как быть с Морганой и Медройтом, до тех пор, пока война с саксами не решится тем или иным образом.

— Так тому и быть, — буркнул Анцелотис, не в силах отделаться от тошнотворной тревоги.

Они развернулись и поспешили вдогонку Лайлокену. Они проскакали мили три, когда один из катафрактов принялся насвистывать подобие веселого марша, от которого у Стирлинга волосы стали дыбом. Он резко натянул поводья и повернулся к свистевшему.

— Где ты это слышал? — резко спросил он.

Солдат удивленно выпучил на него глаза.

— Один из менестрелей насвистывал это в Кэр-Бирренсуорке. Я не слышал такой песни раньше, вот и попросил научить меня. Под нее славно ехать рысью, разве нет?

— О да, очень веселенький мотивчик, — мрачно согласился Стирлинг. — Позволь-ка я угадаю: он научился ему у Лайлокена?

Катафракт уставился на него в совершеннейшем потрясении.

— Ага, так он сказал. Сказал, он был в Кэрлойле, там и научился у Лайлокена. А как ты узнал? Это что, уж не саксонская ли песня? — с опаской спросил он.

— Можно сказать и так, — буркнул Стирлинг. Черт, за всю историю С.А.С. в ее рядах не было, поди, дурака глупее его. Все мельчайшие улики, на которые он ухитрился не обратить внимания, все части мозаики разом стали на место, стоило ему услышать эту песню. Еще бы под нее не ехалось рысью — это и был марш. Марш оранжистов. Любимая их песня. Черт, да ведь ее должны написать через полторы с лишним тысячи лет! И если ее распевал Лайлокен, он мог услышать ее только от одного человека: Седрика Беннинга. Типа из колоний, выражавшего свою привязанность к метрополии довольно гротескным, как показалось тогда Стирлингу, образом. Шут гороховый — или очень умный человек, пытающийся выглядеть таковым.

И ведь на нем был тогда этот дурацкий шарф-пейсли! То-то он, должно быть, смеялся тогда про себя, глядя, как доблестный спецназовец лезет прямиком в расставленную на него ловушку… Бренна МакИген не убивала Теренса Беккета. Это сделал Беннинг. Должно быть, ИРА действительно внедрила МакИген в лабораторию — в попытках противостоять заговору оранжистов. В памяти его всплыли синяки на ее лице — и ободранные кулаки Беннинга. Еще одна улика, на которую он, тупица, благополучно не обратил внимания. Должно быть, МакИген вошла в лабораторию сразу после убийства. И Беннинг, ублюдок чертов, не преминул воспользоваться этим, чтобы направить Стирлинга по ложному следу. А он-то, болван, купился на эту чертову записку про Cumann Na Mbann…

Вполне возможно, она и впрямь входила в эту группировку. Вполне возможно, она была не виновна ни в чем из того, что готовы были приписать ей Стирлинг, да и Лондон тоже. И уж у Седрика Беннинга имелся отменный повод травить целый ирландский город. Интересно, подумал Стирлинг, кто стукнул в Лондон о том, что в лабораторию внедрен крот из ИРА? Уж не сам ли Беннинг? В попытке — надо признать, успешной, — отвести подозрения от себя? Что ж, как бы то ни было, сейчас уже нет разницы: целей-то он своих добился.

Ответ на вопрос, каким образом он это сделал, обнаружился довольно скоро. Двигаясь ровным галопом, они быстро одолели оставшиеся мили — и обнаружили, что добыча ускользнула, свернув с дороги. Они обнаружили только брошенную Лайлокеном вьючную лошадь — та паслась на обочине римского тракта. Обыскав мешки, они нашли в них несколько винных бутылок и глиняных сосудов, тщательно закупоренных и обмотанных прочной бечевой.

Арториус поднял одну из них к самому лицу и с любопытством вгляделся сквозь мутное стекло в содержимое.

— Похоже на мясо с тухлыми овощами.

— Не открывай ни в коем случае! — резко бросил Стирлинг. Теперь-то он даже слишком ясно видел, как именно Беннинг учинил расправу в Дунадде. Ботулизм. Он ощутил себя полным, безнадежным идиотом — и способа исправить все, что уже натворил этот гад, он не знал. Возможно, это уже уничтожило будущее Стирлинга, и узнать это не было никакой возможности, пока по истечении года компьютеры не заглушат программу… если, конечно, они еще существовали, эти компьютеры. В общем, он этого не знал и узнать не мог.

Впрочем, оставалось еще одно, гораздо худшее: тот вред, который Беннинг еще мог причинить. С помощью ботулинуса этот тип мог отравить буквально каждый ирландский город от Лондондерри до Корка. Все, что ему для этого требовалось, — это легенда, а что может быть в этой связи лучше менестреля, несущего весть о союзе Далриады с Гэлуидделом? Ему даже не надо будет упоминать о том, чем все это кончилось, — все равно никто из его слушателей не проживет долго, чтобы проверить…

Стирлинг даже зажмурился при мысли об умирающей Ирландии. Остров останется беззащитным перед саксонским вторжением… Ведь Беннинг — оранжист, а оранжисты прямые потомки англосаксонской породы. И может ли оранжист мечтать о лучшей мести, нежели полное уничтожение всего исконного ирландского населения, развязав при этом войну между Далриадой и Гэлуидделом как раз в тот момент, когда саксы опустошают юг Англии? Заставь бриттов сражаться на два фронта — и саксы легко покорят весь остров, а последним штришком станут несколько бутылок смерти, вылитые в колодцы важнейших британских цитаделей.

Вопрос заключался в том, в каком направлении свернули с дороги Лайлокен и его невидимый повелитель? На запад, в Ирландию? Нести весть о союзе, о предательстве — оставляя за собой смерть? Или на юг, к своей саксонской родне, чтобы открыть Эйлле и Куте секрет биологического оружия?

Негромко, чтобы не слышали остальные, Стирлинг рассказал Арториусу ровно столько, сколько мог, не раскрывая тайны второй личности Анцелотиса. Арториус выслушал его в мрачном молчании и сплюнул на землю.

— Придется нам разделить свои силы, как бы невелики они ни были. Двое всадников — на запад, к побережью; двое — на восток, на случай, если он, как Кута, подался в Деуир. Мы, остальные, поедем на юг, к Кэр-Бадоникусу, моля Господа о том, чтобы мы изловили его прежде, чем он доберется до своих господ.

Готовясь к самому худшему вне зависимости от того, какой путь выбрал Лайлокен, они молча тронули лошадей и пустились в погоню.



Небо на востоке только-только окрасилось в нежно-розовый цвет, когда матрос с мачты закричал, что видит прямо по курсу паруса.

— Я их вижу! — крикнул он. — Огибают мыс Кинтайр!

Сердце у Морганы, казалось, перестало биться, а пальцы побелели, вцепившись в фальшборт. Стоявшая рядом Килин схватила Медройта за руку. Капитан переложил румпель, поворачивая шлюп наперерез огибавшему землю по плавной дуге ирландскому кораблю, и волны зашлепали в борт, раскачивая маленькое суденышко. Зато паруса ирландского короля вырастали на глазах по мере того, как суда сближались.

Бренна остро пожалела, что у них нет пары портативных раций… или хотя бы пушки подать сигнал ирландцам. Впрочем, в ее нынешнем раздрае она не смогла объяснить Моргане даже того, что это за устройства, не говоря уже о том, как они работают. По мере сближения с ирландцами Бренна поняла, что догнать их им помог только меньший вес маленького рыболовного шлюпа по сравнению с тяжелой боевой ладьей — так более легкие и быстрые галеры греков наголову разбили тяжелый персидский флот при Саламине. Обогнув оконечность полуострова, они оказались наконец на расстоянии окрика от ирландцев.

Риона Дамгнейт заранее обучила капитана шлюпа, что ему кричать по-гэльски, ибо мужские голоса куда сильнее женских. Капитан рявкнул заученную тарабарщину, что вызвало у ирландской команды удивленную реакцию. Не прошло и минуты, как бритты бросили плавучий якорь, не давший им обогнать более медленное ирландское судно. На борту его появился Даллан мак Далриада, прокричавший им что-то. Риона ответила ему, а через полминуты корабли сошлись, приняв удар на транцы из наполненных песком мешков, и матросы завели швартовы.

— Помоги мне перейти к ним, Медройт, — произнесла Моргана, борясь с тошнотой, причиной которой была вовсе не хаотичная пляска палубы под ногами. — Да не забудь про Риону — про жену твою я даже не говорю.

Минутой спустя все четверо стояли на палубе ирландского судна. Килин бросилась к отцу в объятия и, рыдая, сообщила ему ужасные новости. Ирландский король побелел как мел и, не отпуская вздрагивающих плеч дочери, засыпал вопросами свою друидессу. Риона отвечала быстро, настойчиво, часто жестикулируя. Лицо его исказилось гневом, и он бросил короткий приказ, по которому ирландцы, обнажив мечи, двинулись к бриттам. Килин оторвалась от отца и бросилась в объятия Медройта, пронзительно, на грани истерики крикнув что-то королевским воинам. Одного взгляда на их лица хватило и Моргане, и Бренне, чтобы перестать питать иллюзии насчет содержания приказа Даллана.

Килин повернулась к ним лицом и широко раскинула руки, прикрывая собой Моргану и Медройта, — так лисица, припав к земле, защищает своих беспомощных лисят от гончих. Даже Риона на мгновение лишилась дара речи при виде реакции девушки на угрозу ее молодому мужу. От того же, что сделал Медройт, у Морганы сердце ушло в пятки. Он отстегнул меч с пояса и бросил его на мокрую палубу, взял Килин за плечи и, осторожно отстранив ее, шагнул вперед, к продолжавшему пылать гневом королю. Глядя тому прямо в глаза, он попросил Риону перевести его слова.

— Пожалуйста, переведи моему тестю, что я с радостью умру от его руки, если таково будет его желание. Но что смертью моей он не добьется ничего, даже отмщения, если он нападет на Британию и позволит истинным преступникам, саксам, уйти целыми и невредимыми, смеющимися в свои бороды над слепой ирландской яростью.

Бренна не сомневалась в том, что жить им с Медройтом остались считанные секунды.

Все, на что ее хватало сейчас, — это беспомощно всхлипывать. Однако Моргана нашла в себе силы стать рядом с Медройтом.

— Пожалуйста, скажи королю Даллану, что я, Моргана из Айнис-Меноу, отдала себя и все, что мне дорого, в его руки, рискнув всем ради того, чтобы предупредить его. Спроси: пил ли он или кто из его команды из Лайлокенова бочонка?

Глаза Даллана изумленно расширились.

— Бочонка с вином?

Говорил он по-гэльски, но и так она поняла его слова: «Бочонка с вином?»

Впрочем, и перевода его ответа не потребовалось: Риона с облегчением вздохнула и осела бы на палубу, не подхвати ее один из бдительных моряков.

— Твой Бог, должно быть, приглядывал за нами, — прошептала друидесса, — ибо никто еще не отведал подарка.

Теперь заговорила Килин — с такой настойчивостью, что отец ее не мог вставить ни слова возражения. Судя по выражению ее лица и жестам, она говорила отцу, что Медройт и Моргана сами настояли на том, чтобы сопровождать Килин в этом плавании, полностью отдавая себе отчет в том, что их могут казнить; что она полюбила Медройта за достоинство и смелость; что ради того, чтобы защитить свою новую ирландскую родню — ту, что осталась еще в живых после подлого саксонского предательства, — Медройт готов сразиться с целой армией саксов. И, судя по слезам на ее щеках и убийственным взглядам ее отца, родни этой осталось очень и очень немного, что делало ее вдвое ценней.

Ответ короля, когда он последовал, снова не требовал перевода. Возможно, я сошел с ума, гласил весь его вид. Он махнул рукой, и двое матросов связали руки за спиной сначала Медройту, а потом и Моргане. Тем временем остальные перебрались на палубу британского шлюпа и связали всех на его борту. Впрочем, их не зарезали у нее на глазах; Моргана по крайней мере не ожидала и этого.

— Спроси короля, нету ли у него на корабле собаки, — сказала Моргана друидессе, смотревшей на нее с самым несчастным видом. — Или еще лучше — крысы. Скормите животному немного вина из Лайлокенова бочонка. Если вино отравлено ботулином, животное умрет часов через двенадцать или двадцать. И тогда у него с лихвой хватит доказательств повесить всякого, кого он считает виновным за зверство в Дунадде.

Даллан мак Далриада бросил что-то в ответ, на что Килин выкрикнула: «Нет!» — и снова попыталась заслонить собой Медройта. Тщетно, разумеется: она была одна, а матросов — много. Повинуясь приказу отца, двое дюжих матросов оттащили брыкавшуюся, царапавшуюся и даже кусавшуюся девушку в сторону; впрочем, то, что Медройт явно покорил сердце девушки, завоевав также ее неколебимую преданность, не ускользнуло от Даллана мак Далриады. Было также совершенно ясно, что ирландский король не имеет ни малейшего представления о том, что с этим делать, — в общем, налицо был страдающий, смятенный родитель, изо всех сил старавшийся защитить свое дитя, тогда как весь мир вокруг него летел в тартарары.

В конце концов он отдал еще одну короткую команду, повинуясь которой Медройта и Моргану стащили с палубы вниз. Последнее, что они успели увидеть, прежде чем оказаться в тесном, холодном, сыром, грязном и провонявшем рыбой и крысами трюме, — это Килин, вырвавшуюся из рук матросов и обрушившуюся на отца с кулаками. Впрочем, почти сразу силы оставили ее, и она, плача, обмякла в объятиях Рионы.

Тяжелая крышка с грохотом захлопнулась, лишив их возможности лицезреть горе Килин и дальше. Впрочем, для Медройта это, возможно, было и к лучшему. Дрожа, лежали они в узкой щели между обшивкой и тяжелым сундуком, в котором что-то громыхало и перекатывалось — не иначе, железные слитки, которые везли на север, чтобы превратить в оружие.

Изможденная, вся в синяках от соприкосновения с обшивкой Моргана лежала в темноте, пытаясь понять, о чем спорят над ее головой по-гэльски. Как и немецкий язык, на котором говорили саксы, его можно было разобрать, если внимательно вслушаться в сходство построения фраз и пусть и странно произнесенные, но знакомые слова.

— Я довольно уже понимаю по-гэльски, — шепнул Медройт, — чтобы понять, о чем они. Даллан приказывает, чтоб ему принесли крыс и этот Лайлокенов бочонок с вином. Он собирается попробовать, тетя!

— Моли Бога, чтобы он поверил Килин и своей друидессе, ибо Риона Дамгнейт далеко не дура, и он это знает. И он поворачивает к берегу. — Корабль начал раскачиваться по-новому, однако назад, на юг, явно не развернулся. — Он плывет прямо в Дунадд, чтобы самому убедиться в смертях. Господь да смилуется над нами, Медройт, ибо сомневаюсь я, чтобы это сделал Даллан мак Далриада.

— Прости меня, — выдавил из себя Медройт — так извиняется за учиненный в доме разгром потрясенный ребенок.

— Тебе не за что извиняться, Медройт: ты поступаешь правильно и достойно уважения.

— Нет, — горячо возразил он ей. — Я извиняюсь не за то, что поплыл вдогонку Даллану. Я прошу прощения за то, что позволил и тебе плыть со мной. Я ощущаю себя вдвойне болваном и буду жалеть об этом столько, сколько ирландцы позволят нам оставаться в живых.

Она пыталась найти какие-нибудь слова утешения, но ее усталый мозг отказывался работать.

Поэтому она просто лежала молча, уложив голову на моток каната, и ждала, пока умрут крысы — а вскоре за ними и пленники. День тянулся невыносимо долго. Должно быть, в жизни Морганы не выдавалось еще дня, столь мучительного в физическом отношении. Конечно, боль была не такой острой, как при родах, но зато тупой и бесконечной, ибо корабль продолжал раскачиваться на волнах, то и дело швыряя пленников друг на друга и на содержимое трюма. Горло ее горело от тошноты, накатывавшей на нее время от времени с усилением качки. В эти минуты Медройт пытался помочь ей, поддерживая плечом, ибо руки у обоих оставались туго связанными за спиной.

Непривычная к морским путешествиям Бренна МакИген страдала молча. Под парусом ей ходить не доводилось, а в недолгие поездки из Дублина в Лондон и Эдинбург она старалась летать самолетом. Впрочем, и Моргане, множество раз плававшей с Айнис-Меноу на большую землю и обратно, ни разу не приходилось путешествовать в темном, замкнутом пространстве, не видя ни неба, ни волн. Медройта тоже стошнило несколько раз, и он бормотал извинения, стараясь не испачкать тетку. Еды им не давали, что было, возможно, и к лучшему, но не давали и пить — что добавляло им страданий. Конечно, состояние их не внушало пока опасений — ничего такого, с чем Моргана не справилась бы, — и все же ей отчаянно хотелось прополоскать рот от накопившейся в нем кислоты.

Целая жизнь, казалось, прошла, и день сменился ночью, лишив их тех немногих лучей света, что проникали в щели палубы. Полная темнота действовала удушающе. Корабль снова содрогнулся, меняя курс.

— Должно быть, мы входим в гавань Дунадд. По времени уже пора.

— Интересно, — отозвалась Моргана с горечью, сдерживать которую больше не могла, — сдохли ли уже крысы?

— По крайней мере нас не заставили отведать вина из бочонка. Я почти ожидал, что он прикажет это.

Моргана поежилась.

— Может еще и приказать.

До них донесся далекий всплеск, корабль дернулся и остановился, покачиваясь на якоре. Над головой послышались голоса, кричавшие что-то по-гэльски, и другие — слабее.

— Похоже, они привели сюда и шлюп, — немного удивленно заметил Медройт.

Моргана нашла в себе силы усмехнуться.

— Что, отказаться от даровых корабля и нескольких новых рабов? Твой тесть далеко не дурак, дорогой племянник. Ему, — мрачно добавила она, — очень пригодится даже столько — возместить хотя бы часть тех, кого убил Лайлокен. Зима на носу, а этот удар грозит уничтожить всю его колонию.

Крышку трюма откинули, и в глаза им ударил показавшийся им ослепительно ярким свет факела. Пока Моргана щурилась на свет, в трюм спустился моряк, поднял ее и, как мешок, передал другому, поднявшему ее на палубу. Следом за ней подняли наверх и Медройта; третий матрос развязал ей руки. Она принялась растирать затекшие, израненные запястья, пытаясь устоять при этом на ногах — она обессилела от жажды, морской болезни и страха куда сильнее, чем полагала.

Медройт стоял, злобно глядя на их пленителей; она благодарно прислонилась к нему. Глаза понемногу привыкали к свету, и она различила на палубе коренастую фигуру Даллана мак Далриады, а за его спиной — Килин и Риону Дамгнейт. Увидев, в каком виде находятся пленники, Килин прикусила губу.

Даллан мак Далриада рявкнул что-то, и их без особых церемоний сунули в маленькую лодку, спущенную за борт и подпрыгивавшую на волнах, что сильно затруднило посадку в нее — с учетом до сих пор отказывавшихся повиноваться членов. Их с Медройтом усадили на носовую банку; сам Даллан с дочерью и друидессой сидел на средней, а на корме уселся моряк с веслом. Рассекая черную воду, лодка двинулась к объятому тишиной городу. Неверный лунный свет отражался от выбеленных стен домишек и обрисовывал угрожающий темный силуэт сторожевой башни над крепостью.

Ветер дул с берега, неся с собой такое зловоние, что Моргане снова пришлось бороться с тошнотой. Она изо всех сил вцепилась в грубо отесанный планшир, пытаясь не думать об этой чудовищной вони. Ни одна собака не встретила их лаем, когда лодка прошуршала днищем по песку, и Медройт выпрыгнул на берег помочь ей выбраться из лодки. Они молча ждали на песке, пока лодка возвращалась к кораблю за еще несколькими членами команды с запасом факелов. Моргана наклонилась и оторвала от подола юбки несколько полос ткани. Одну из них она намочила и повязала поверх носа и рта, чтобы унять хоть немного это жуткое зловоние. Медройт с готовностью последовал ее примеру, и даже Риона с Килин приняли предложенные им повязки. Несчастная Килин едва сдерживала тошноту.

Бессильная злость жгла грудь Моргане — злость на Даллана за то, что тот заставляет дочь пережить весь этот ужас в городе, где буквально все, кого она знала и любила, валяются, разлагаясь, на улице. Даже отсюда, с пляжа, она могла разглядеть лежавшие в причудливых позах тела, часть из которых обезобразили уже стервятники.

Стоило прибыть матросам с факелами, как Даллан мак Далриада дал команду двигаться. Они миновали улицу за улицей, обнаружив по крайней мере несколько свежеотрытых могил — уцелевшие обитатели окрестных ферм принялись за скорбную работу, хороня мертвых. Килин разрыдалась почти сразу же, но мужественно не отставала от отца, шагавшего через город по извилистой, поднимавшейся к крепости улице. Лицо Медройта было почти полностью скрыто матерчатой маской, но виски побледнели, и по ним крупными каплями стекал пот. Моргана избегала вглядываться в темные пятна дверных проемов и узенькие переулки.

У ворот крепости они наткнулись на раздувшиеся тела собак, окоченевшие лошадиные туши и жалкие комочки меха, бывшие некогда ухоженными домашними кошками. У одной из них Килин упала на колени, всхлипывая и протестующе вскрикнув, когда Риона сделала попытку поднять ее на ноги. Сердце Морганы разрывалось от жалости к бедной девочке, но утешать ее она не осмеливалась. Глаза Медройта тоже блестели от слез, а желваки на скулах играли в такт беспрестанно стискиваемым кулакам.

Лайлокен и Беннинг, должно быть, отравили все до единого колодцы в городе, если погибли не только люди, но и животные, безмолвно прошептала Бренна МакИген, глядя на превратившийся в склеп крепостной двор.

Моргана, губы которой под маской тоже дрожали, онемела от горя. Она даже не спросила у Бренны, что же за ненависть такая царит в ее мире, если он порождает таких людей. Ее собственный век породил людей вроде Куты, но сакс хоть пользовался мечом, а не слепой отравой. Впрочем, даже так горя он причинил более чем достаточно.

В большом зале вповалку валялись тела — слуги вперемежку с господами. Килин испустила пронзительный вскрик и бросилась к лежавшему на полу детскому телу. Медройт глухо выругался под маской и, забыв про угрозу со стороны Даллана, бросился к ней, прижал к себе и очень осторожно попытался вынуть мертвую девочку из ее рук.

— Нам нужно похоронить ее, Килин, — шептал он. — Прошу тебя, пусти ее, ты ведь ей ничем уже не поможешь, а я лучше умру здесь и сейчас, чем допущу, чтобы ты отравилась, держа ее останки.

Однако рыдающая девушка отказывалась ослабить хватку до тех пор, пока Риона и Даллан силой не отняли у нее тельце. Один из матросов поспешно унес его из зала. Килин пыталась протестовать, но лишилась сил и упала — не в отцовские, но в Медройтовы объятия. Даллану мак Далриаде оставалось только потрясенно смотреть, как льнет его рыдающая дочь к молодому мужу. Моргана первая заметила смену выражения в глазах ирландского короля — до того дошло наконец, что дочь его и правда не верит в виновность бриттов. Медройт гладил жену по волосам, чуть покачивая, — слезы, впрочем, катились и по его лицу, ибо он не знал, чем помочь ей в этом горе.

Даллан мак Далриада, пошатываясь, добрел до ближайшего подвернувшегося кресла — каковым по чистой случайности оказался его трон — и без сил опустился на холодное каменное сиденье. Теперь уже и он не сдерживал слез. Он негромко произнес довольно длинную фразу; Риона дослушала ее до конца и коснулась руки Морганы.

— Мой король хочет, чтобы ты знала всю глубину его сожаления о том, что он так дурно обращался с тобой сегодня. Мы изловили с полдюжины крыс и заставили их выпить Лайлокенова вина, как ты предлагала, — залили им в глотку. Они издохли все до единой — незадолго до заката. Он все последние часы пребывал в тяжелых раздумьях — ведь если бы ты задумала покуситься на его жизнь, ты бы уж наверняка не предприняла эту погоню с целью предупредить его. В самом деле, если это ты повелела отравить Дунадд, зачем тебе было лично сообщать ему эту весть, да еще захватив с собой племянника?

Потом он подумал, что, может, ты настолько хитра, что стараешься заставить его поверить во все это, а сама задумываешь новые убийства, пока он погружен в горе. Он молит тебя о прощении, молит понять всю глубину его утраты. Ведь эти его подданные, что доверяли ему, а до него — его отцу, все эти мужчины и женщины, приплывшие на эти новые земли — многие не больше года назад, — все они верили его словам о том, что здесь им ничего не грозит. Он возвращает тебе твое судно в целости и сохранности и всех тех отважных моряков, что рисковали жизнью, доставив тебя сюда. Король Даллан мак Далриада просит у королевы Морганы и короля Медройта только одно.

— Что именно? — тихо спросила Моргана.

Взгляд Рионы был тверд как сталь.

— Помогите ему убить саксов.

Глава семнадцатая

Тревор Стирлинг привык к марш-броскам, недосыпу и плохой погоде.

С.АС. могла бы муштровать нас вдвое меньше, буркнул он — слегка покривив душой, конечно.

Ага, согласился Анцелотис, война — удел не тех, кто слаб душой или телом.

Комплимент вышел неожиданный, и Стирлинг оценил его по достоинству — особенно с учетом источника. Они с Анцелотисом далеко опередили Арториуса и основную массу войск, ибо скорость передвижения ее определялась не кавалерией, а пехотой. Анцелотис же со Стирлингом скакали в сопровождении сотни с лишним катафрактов из Гододдина, выступивших в направлении Кэр-Бадоникуса несколько дней назад.

Основным оружием его сарматов были тяжелые скифские луки. Римляне на себе оценили силу этого оружия: целый легион до последнего человека полег в свое время под сарматскими стрелами. Луки эти навели Стирлинга на кое-какие мысли, и он хотел прибыть в новую крепость как можно раньше, дабы претворить эти мысли в жизнь.

— Спешите вперед и оповестите, что мы идем, — напутствовал его Арториус вскоре после того, как они нашли брошенную вьючную лошадь Лайлокена. — Нам нужно придумать какой-нибудь сигнал, который дал бы вам знать, что мы достаточно близко, чтобы прорвать кольцо саксонской осады силами не только кавалерии, но и пехоты.

С минуту Стирлинг обдумывал имеющиеся у него возможности. Он знал несколько способов передавать шифрованные сообщения, но какие из них он мог использовать применительно к местным условиям?

— У вас найдутся хорошие зеркала? — задумчиво спросил он.

Брови Арториуса удивленно поползли вверх.

— Зеркала? Ну, пару хороших, из полированной бронзы, я бы раздобыл. А что?

— Отраженный от зеркала свет виден издалека. Можно разработать нехитрый шифр и послать его, пуская отраженный солнечный свет, когда вы подойдете достаточно близко.

Арториус задумчиво потеребил нижнюю губу.

— Помнится, давным-давно, еще когда учился у Мёрддина, я читал, как кто-то из римских императоров посылал зеркалом сигналы на остров — Сицилию или Сардинию, уже не помню точно. И вестготы, захватившие Рим, тоже пользовались световыми сигналами, только они отдергивали на короткое время от огня какую-то ширму, скажем, одеяло.

— Отлично, — кивнул Стирлинг. — Когда войско окажется на расстоянии нескольких миль от Кэр-Бадоникуса, пошли нам сигнал — зеркалом, если это будет солнечный день, или костром, если дело будет ночью. — Он с трудом удержался от ухмылки, снова вспомнив Редьярда Киплинга: стихотворение о молодом британском офицере, который пользовался гелиографом для того, чтобы предостеречь свою ненаглядную невесту от козней развратного генерала Бэнкса, — и разумеется, принял и расшифровал это послание не кто иной, как сам генерал.

— Мы используем самый простой шифр, — решил Арториус. — Одна вспышка будет означать «А», две — «Б», и так далее, до конца латинского алфавита. Мы будем подавать их с вершины самого высокого из Мендипских холмов. Вспышки оттуда должны быть хорошо видны с вершины Кэр-Бадоникуса. И ты тоже можешь сообщить нам, когда все саксы соберутся у подножия.

— С удовольствием, — улыбнулся Стирлинг.

— Значит, договорились. Следи за северным горизонтом и, когда увидишь сигнал, будешь знать, что помощь всего в нескольких милях. Кадориусу и Мелвасу придется сдерживать врага, если саксы доберутся до Кэр-Бадоникуса раньше, чем наши основные силы. Подозреваю, что так оно и выйдет. Король Эйлле Сассекский был бы полным дураком, промедлив, когда Кута принесет ему весть о наших неприятностях на севере. Храни нас Господь, два короля убиты, а королева… — Он помолчал, потом сплюнул на землю. — Ладно, не будем больше о Моргане. Видит Бог, даже Ганхумара не беспокоит меня так сильно.

Хозяин Стирлинга с радостью сказал бы что-нибудь в утешение, но Ганхумара сеяла неприятности повсюду, куда распространялись ее интересы. Анцелотис Гододдинский был слишком честным человеком, чтобы изрекать утешения, которым никто не верит, поэтому они со Стирлингом уехали молча. Так начался еще один изнурительный марш-бросок на юг. Стирлинг не имел ни малейшего представления о том, где находится этот самый Кэр-Бадоникус, — местонахождение этого легендарного места оставалось в двадцать первом веке одной из главных загадок Артуровской истории. Точно так же не знал он, скольких лошадей придется ему сменить на пути туда. Он надеялся только, что не слишком много, ибо прошедшие перед ними войска северных королевств наверняка забрали все, включая дохлых кляч и разжиревших пони.

Надеюсь, хоть ты знаешь, куда мы направляемся, буркнул Стирлинг, тщетно пытаясь устроиться в седле хоть немного удобнее. А то «юг» — понятие слишком растяжимое.

Это замечание только позабавило Анцелотиса, по меркам шестого века довольно-таки образованного человека.

Не хнычь, отозвался тот. Мы, бритты, неплохо знаем, где и что расположено. Это все дороги, парень, — римские дороги, которые помогают сказать, как далеко на север, запад, юг или восток от помеченного столбом перекрестка расположено то или иное место. Любой мужчина — да и почти любая женщина, если на то пошло, — знает карту этих чудесных дорог, даже если он не обучился у своего священника или премудрого друида ничему другому. Эти дороги связывают нас воедино — в один народ. Без них мы бы и не надеялись даже собрать такую армию в столь короткий срок.

Теперь уже Стирлинг опешил от удивления. До сих пор он не думал о дорогах как о символе мощи и объединения. Он слишком свыкся с ними как со средством, позволяющим человеку добраться до нужного места с минимальными затратами сил и времени, — уважающий себя офицер должен с пониманием относиться к таким вещам, как логистика. Новый, неожиданный ракурс этой проблемы заставил его ощутить себя несколько глупо.

Ты прав, согласился Анцелотис. Всегда полезно помнить, что римляне, по большей части не отличавшиеся особой силой и крепостью, сумели покорить изрядную часть известного нам мира и удерживать ее на протяжении многих столетий. И в том числе потому, что хорошие дороги помогали им быстро перебрасывать легионы и обозы с припасами. Так что, можно сказать, спасение Британии в дорогах, да еще в умении Арториуса управлять ходом битвы.

Стирлингу в голову пришла еще одна потрясшая его мысль: несомненная связь между «народом дракона», как прозвал бриттов Мёрддин, и вязью напоминавших драконью чешую камней, которыми вымостили римляне свои дороги. Эта чешуя протянулась от Антониевой Стены на севере до Кэрнью на юге, от западных берегов и до восточных земель Сассекса и Уэссекса, захваченных ныне саксами. Повидавший шедевры римского строительства в других городах и странах, изучавший историю военного искусства, в том числе «Галльскую войну» Цезаря, Стирлинг вдруг с отчетливой ясностью увидел, что могут означать эти дороги для такого народа, как бритты, — разрозненного и отчаянно нуждавшегося в объединении.

И ведь Эмрис Мёрддин сумел разглядеть это еще в отрочестве — кто, как не он, предупреждал Фортигерна об угрозе, которой тот подвергает Народ Красного Дракона. Гордый народ объединялся в политическом и культурном отношениях с помощью дорог, длинных каменных драконов, что извивались между горами, стрелой пересекали равнины, медленно просачивались сквозь густые леса, перекидывались через пропасти.

Мощь британских драконов-хранителей заключалась в этих дорогах — отличных военных магистралях. Дороги войны. Красные дороги. Красные драконы. Эмрис Мёрддин объявил дракона символом истинных королей Британии — или, вернее, ее военачальников: Амвросия Аврелиана, последнего римлянина; Утэра Пендрагона, сармата, и его сына Арториуса.

Можно сказать, мужчины и женщины, строившие эти дороги под руководством римских инженеров и римских командиров, не только создали кроваво-красного дракона, но и сами стали его порождением. Они родились заново единым народом, ощущавшим себя бриттами, отдаленной, но существенной частью Римской империи, последнего бастиона цивилизации на Западе. И этот британский дракон, эта огненная эмблема Арториуса, был на деле римскими военными дорогами.

Гений Эмриса Мёрддина, да и вообще бритты вызывали у Стирлинга благоговейное восхищение. Анцелотиса же, не слишком задумывавшегося над этим вопросом, эти мысли несколько удивили.

Ты уверен, что ты не вернувшийся с того света друид? Очень уж твои мысли смахивают на их речи, Стирлинг из Кэр-Удея.

Ха, друид из меня такой же, как из моей лошади. Но я знаю кое-что о психологии и значении символов. Давай-ка просто признаем, что Эмрис Мёрддин гений, не возражаешь?

Анцелотис не возражал, и они поскакали дальше по спине Мёрддинова дракона, а за ними, грохоча копытами по древним римским камням, — катафракты. По дороге Стирлинг пытался соотнести приблизительность ориентиров шестого века с привитой ему двадцать первым веком, его лазерами и спутниковыми навигационными системами привычкой к точности до миллиметра. Черт, как же ему недоставало техники столь точной, что могла определять смещение континентов друг относительно друга. Один-единственный снимок со спутника мог бы подсказать ему, где находится войско саксов, определить скорость их марша, наиболее вероятный путь их дальнейшего следования и, разумеется, численность. Впрочем, его удовлетворила бы даже воздушная разведка с воздушного шара, наполненного горячим воздухом.

Ты уверен, что не можешь назвать местонахождение Кэр-Бадоникуса точнее?

Анцелотис попытался припомнить ориентиры, которые могли бы сохраниться и в двадцать первом веке.

Пойми, я сам ни разу там не был, но мне говорили, что это где-то у самой границы Глестеннинга и Кэр-Дарнака, южнее римского Бата. Западнее Стоунхенджа, добавил Анцелотис, но довольно далеко на восток от Чеддерских пещер. Стирлинг слушал и мысленно втыкал булавки в карту юга Англии. Выходило, что искомая точка находилась где-то на равнине Солсбери. Где на плоской как блин равнине можно построить горную крепость? Нигде. Нигде, кроме… И тут он вспомнил. Кэдбери-Хилл?

Он улыбнулся своей догадке и тут же задумчиво сдвинул брови. Такое расположение крепости было не лишено смысла. Любой армии, пытающейся захватить — и удержать — юго-запад Англии, пришлось бы значительную часть своих сил оставить здесь, чтобы сдерживать попытки атаки в тыл со стороны засевших в крепости войск. Полномасштабная осада крепости потребовала бы еще большей концентрации сил — удовольствия, которое короли Сассекса и Уэссекса могли позволить себе максимум неделю; на более долгий срок у них просто не хватило бы припасов.