Никогда, никогда не доверяйте полицейскому, если он улыбается.

— Постепенно я привыкну к такому количеству комнат и мебели из другой эпохи, — отозвалась Кери.

Со мной ничего подобного раньше не происходило. Если хотите знать, я даже никогда в жизни не разговаривала с полицейскими. У меня слишком быстрые ноги.

— Кстати, а чердак оказался очень интересным местом, — вставил я, но мою реплику заглушил вопрос Дженны.

— Ты где живешь, Кристал? — спросил он, когда двинулся с места.

— Мам, а как Санта-Клаус отыщет наш новый дом? — с тревогой в голосе спросила малышка.

— Меня зовут Дорин, — сказала я и попыталась выкрутиться из-под его руки.

— Санта-Клаус умеет находить дорогу, — успокоила ее Кери.

— Так где ты живешь… Дорин?

— Главное, чтобы олени Санты благополучно приземлились на крышу и не напоролись на острые шпили, — пошутил я.

Кери бросила на меня косой взгляд.

При общении с полицейскими следует придерживаться одного правила: если они задают вопросы, нужно отвечать. Если им ничего не говорить, они начинают злиться. Это так же, как с социальными работниками. Если они хотят слышать ответы, отвечайте им, а правду можете оставить при себе. Я назвала сержанту Майклу Сассексу адрес ночлежки на Уолуорт.

— Что значит «напоролись»? Кто их там будет пороть? — насторожилась Дженна.

Он повел меня в сторону Котлованов. Мне туда возвращаться никак не хотелось, поэтому я сказала:

— Не обращай внимания. Папа шутит.

— Я уже завтракала. И мне нужно идти, я должна встретиться со своим социальным работником.

Должно быть, Барри представил себе оленя, угодившего прямо на шпиль, и рассмеялся.

Не стоило мне этого говорить. Он тут же захотел узнать имя этого работника и во сколько я должна с ним встретиться. Одна ложь порождает другую. Намного лучше вообще не разговаривать с полицейскими, потому что тогда не придется ничего выдумывать.

— Кстати, а ваша хозяйка будет обедать позже? — спросил он.

Послушав меня, он сказал:

— Наша работа начнется с понедельника, — ответила Кери. — А завтра хозяйка сама приготовит обед. Во всяком случае, она нас пригласила.

— А ты не слишком молода, чтобы жить одна… Дорин?

— Ты не шутишь? — спросил я.

— Мне восемнадцать, — соврала я, и мне стало совсем погано на душе.

— Ни капельки. Пока вы возились с мебелью, миссис Паркин приходила сюда и пригласила нас на завтрашний обед.

После того как этот человек положил свою здоровенную лапу мне на плечо, я не сказала ни единого слова правды. Но с ними ведь и нельзя иначе, верно? Однажды я разоткровенничалась с социальным работником, и закончилось это тем, что она чуть не забрала нас с Дон в приют. Тогда нас бы разлучили и Дон никогда не нашла бы себе парня. О ее парне можно говорить что угодно, но он пристроил ее к делу, и теперь она зарабатывает хорошие деньги. Теперь она чувствует себя настоящей. В приюте ничего этого не случилось бы.

— Наверное, это будет очень интересно, — предположил я.

Мы почти дошли до Котлованов. Поглядишь — кажется, что здесь и нет никого. Ни алкашей, ни костров, никто не копается в мусоре, который сбрасывают туда по ночам. Обычный городской микрорайон, который начали сносить, да так и забросили, потому что не нашлось никого, кто хотел бы строить здесь новые дома. Со временем в этих развалинах поселились самые разные люди.

После обеда мы горячо поблагодарили Барри за помощь и проводили его. Потом я погрузился в дела своей фирмы, а Кери стала укладывать Дженну спать.

Сержант остановился и сказал:

— Папочка, ты мне почитаешь? — спросила дочка.

— Вчера мы нашли здесь труп.

— Не сегодня, радость моя. Сегодня у папы очень много работы.

Я промолчала. Того куска стены, у которого сидел мертвец, видно мне не было, но я помнила это место.

— Совсем чуточку! — не отставала Дженна.

— Да, — вдруг произнес он таким голосом, будто задумался о чем-то другом. — Он был голый. Когда придет мое время, я хотел бы умереть там, где не будет ворья.

— Не могу, дорогая. В другой раз.

Я все продолжала смотреть на его ноги, и теперь даже ноги выглядели так, будто думали о чем-то другом. И я решилась.

Дженна горестно вздохнула и свернулась калачиком в новой кровати, мечтая, чтобы «другой раз» наступил поскорее.

Я резко вырвалась из его хватки, юркнула между двумя прохожими, перепрыгнула через сетку и бросилась в Котлованы.

Глава третья

Мне меньше всего хотелось оказаться тут, но это было единственное место, где я могла спрятаться.

Шкатулка для Библии

Я слышала, что он побежал за мной, и, когда петляла между кучами битого кирпича, чувствовала за спиной его топот. Для такого здоровяка он удивительно быстро бегал.

Как известно, воскресенье — день отдохновения от трудов праведных. В этот день полагается ходить в церковь, а оставшееся время проводить в благочестивых размышлениях. Но когда разворачиваешь новый бизнес, зачастую воскресенье становится седьмым рабочим днем. В свое первое воскресенье в особняке миссис Паркин мы позволили себе отдых.

— Стой! — заорал он, но я продолжала бежать.

Вернувшись из церкви, каждый занялся своим делом. Прежде теснота жилища вынуждала нас куда-нибудь идти или ехать. И вот впервые нам не было тесно. Я дремал у камина в гостиной, Кери читала в спальне, а Дженна тихо играла в детской. И то, что мы находились в разных комнатах, ничуть не уменьшало чувство семейного единения.

Свернула сюда, свернула туда, перескочила через стену, обежала гору мусора, скользнула в подвал, поднялась по лестнице. И все это время я слышала рядом с собой его топот и дыхание. Он не отставал.

Без четверти шесть Кери разбудила меня. Мы умылись, переоделись и втроем спустились в столовую Мэри. Там изумительно пахло ростбифом с подливой и свежеиспеченными булочками.

Силы у меня уже были на исходе, когда я увидела трубу. Я сделала рывок и нырнула в нее головой вперед. Ничего другого я не придумала. Это было единственное место, куда он не последовал бы за мной.

Столовая была просторная, убранство — типично викторианское. На полу лежал многоцветный персидский ковер. Между ним и стенами оставалось место, где блестел безупречно натертый паркет. В центре комнаты стоял массивный прямоугольный обеденный стол, накрытый белоснежной кружевной скатертью. С потолка свисала большая венская хрустальная люстра, освещавшая стоявшую на столе вазу с живыми, недавно срезанными цветами.

И это было единственное место, из которого я не могла выбраться.

У восточной стены располагался сервант, за стеклами которого виднелась старинная фарфоровая посуда. Противоположную стену занимал камин. Он несколько отличался от камина в гостиной — панели по обе стороны были из более светлых пород дерева (хотя их тоже украшала прихотливая резьба). Камин был сложен на старинный манер: вытяжная труба не пряталась в стене, а, наоборот, выступала и тянулась до самого потолка. Очаг и пространство за ним покрывали белые и голубые изразцы. По обе стороны от камина стояли стулья из орехового дерева с резными «готическими» спинками и сиденьями, обитыми волосяной тканью.

Я знаю эту трубу: однажды я залезла в нее, прячась от ветра. Она никуда не ведет. Ярдах в десяти от входа она поворачивает, и дальше там все забито влажной землей.

Мэри встретила нас в дверях и поблагодарила за то, что составили ей компанию.

В общем, как ни верти, другого выхода у меня не было. Я влетела в трубу и поползла вглубь. В такой узкой трубе даже мне было тесно. Чтобы обернуться, мне придется доползти до поворота.

— Как я рада, что вы пришли пообедать со мной! — сказала она.

В трубе было темно, как в могиле. Круг света вначале погас — сержант Майкл Сассекс втиснул в проем плечи и голову.

— Не дури, Кристал. Вылезай оттуда! — В узком пространстве голос его прозвучал, как гром. — Слушай, я просто хочу поговорить. Я тебе ничего не сделаю.

— Не стоило так хлопотать из-за нас, — сказала Кери.

Как же, он бы ничего не сделал мне, пока я оставалась в трубе, а он снаружи.

Но Мэри была хозяйкой высочайшего класса и не считала званый обед удавшимся, если он не требовал предварительной подготовки.

— Попробуй достать меня! — крикнула я в ответ. Если бы там не было так темно и мокро, меня бы эта ситуация даже развеселила.

— Мне это не доставило никаких хлопот, — вежливо возразила она.

— Я не знаю, что ты задумала, Кристал, — продолжил он, — но у тебя большие неприятности. Я могу тебе помочь.

Мы почувствовали себя как в королевском дворце. Впервые нам предстояло есть с фарфоровых тарелок, украшенных золотом в двадцать четыре карата.

Я чуть не рассмеялась.

— Прошу садиться, — пригласила Мэри, кивнув в сторону наших стульев.

— Я не знаю никакой Кристал. Как ты собрался мне помогать?

Мы сели, ожидая, когда же сядет и она.

— У тебя есть враги, — ответил он. — Эти же враги были и у того типа, который умер. Ты что-то взяла у него, и теперь они ищут тебя. Это опасные люди, Кристал, и тебе нужна моя помощь.

— Перед едой я всегда молюсь, — сказала Мэри. — Вы помолитесь со мною?

— Не знаю я никаких мертвых типов, — сказала я. — И ничего я не брала.

Мы склонили головы.

— Ты тратишь мое время.

— Дорогой Господь, благодарю Тебя за изобилие, явленное нам Тобой в эти благословенные предрождественские дни. Особо благодарю Тебя за новых друзей, которых Ты привел ко мне. Благослови же их в их нуждах и желаниях. Аминь.

— Хорошо, — сказала я, — тогда я ухожу. — Идти было некуда, но я не думала, что он знал об этом.

Мы подняли головы.

— Подожди! — воскликнул он. — Никуда не уходи, пока не выслушаешь то, что я хочу сказать. — Он замолчал. Я об этом всегда подозревала: они ждут, что ты им будешь исповедоваться, а сами скорее удавятся, чем что-то расскажут.

— Какая прекрасная молитва, — почти хором сказали мы с Кери.

Немного помолчав, он спросил:

Мэри сняла салфетку с корзинки, где лежали горячие булочки, и положила по одной нам на тарелки. Затем наполнила водой наши хрустальные бокалы, после чего принялась раскладывать еду.

— Ты все еще там?

— Как вам понравились ваши комнаты? — спросила Мэри. — Вы перевезли все свое имущество?

— Я все еще здесь, — ответила я. — Но ненадолго. Я тут уже промокла вся.

— Да, — ответил я. — Хватило одной поездки.

— Ну ладно, — сказал он. — Ты этого не поймешь, но я все равно расскажу. Этот мужчина, который умер, был системным аналитиком.

— А на чердаке достаточно места? Боюсь, там все слишком плотно заставлено.

— И что это такое? — спросила я.

— Что вы! У нас не много мебели.

— Специалист по компьютерам. — Сержант вздохнул. Я услышала это со своей стороны трубы. Звук в трубах хорошо распространяется. — Он писал свои компьютерные программы и исправлял ошибки в чужих. Но больше всего он занимался защитными программами. — Он снова вздохнул. — Слушай, будь хорошей девочкой, вылезай оттуда и просто назови мне номер.

Я откусил еще кусочек упоительно вкусной булочки.

— Какой еще номер?

— У вас на чердаке хранятся замечательные вещи.

Он был прав, я действительно ничего не понимала и совершенно запуталась. Я-то думала, что меня ищут из-за того, что я взяла бумажник. Я попыталась его вернуть, но та женщина отказалась его брать, и это было самое удивительное. Где это слыхано, чтобы человеку предлагали деньги, а он отказывался их брать?

— В основном это приобретения Дэвида, — улыбнулась хозяйка. — Мой муж сочетал в себе бизнесмена и коллекционера. Дела заставляли его ездить по миру, и из каждой поездки он обязательно что-нибудь привозил. Своей коллекции он посвящал почти все свободное время. Дэвид любил антиквариат и хорошо в нем разбирался. А за несколько лет до смерти он начал собирать старинные экземпляры Библий.

— Неважно какой, — разозлился он. — Этот тип, этот Филип Уокер-Джоунз, работал не с обычными клиентами. Он работал с людьми, которые не ведут бухгалтерских книг. Всю информацию о своих делах они переносят на компьютерную ленту или на диски, чтобы обычный полицейский не смог их найти. Черт, сейчас кругом сплошные высокие технологии.

Меня охватило любопытство.

Судя по голосу, он был очень раздражен, только я не могла понять из-за чего: из-за того что я не вылезала из трубы или из-за того что он сам разбирался в высоких технологиях не больше, чем я.

— Видите вон ту Библию? — Мэри указала на тяжелый фолиант в кожаном переплете, лежавший на столике из черного лакированного папье-маше, украшенного жемчугом. — Ей больше двухсот пятидесяти лет. Дэвид особенно ее любил, — с теплотой в голосе сообщила Мэри. — Он купил ее в Англии. Коллекционеры называют ее греховной Библией. В первом тираже наборщик допустил ошибку и в Книге Исхода, в седьмой заповеди «Не прелюбодействуй» пропустил слово «не».[5]

— Какая прискорбная оплошность! — рассмеялась Кери.

А потом я вдруг услышала шаги, и кто-то произнес:

Ее замечание заставило рассмеяться и миссис Паркин.

— Вы что здесь делаете, босс?

— Да. После обеда, если интересно, можете полистать эту Библию. Британская корона обвинила издателя в небрежении и оштрафовала на триста фунтов.

— Принимаю грязевую ванну, не видно, что ли? — выпалил сержант Майкл Сассекс. — Что я, по-твоему, могу тут делать?

— Представляю, каково было бедняге издателю, — сказал я. — Триста фунтов в те времена — целое состояние.

— Так вы ее упустили? — спросил голос.

— Нет, что ты! Это просто новая техника допроса. Приказ такой пришел сверху: «Допросы проводить в грязных трубах».

— Думаю, с помощью коллекционеров он быстро компенсировал затраты и, возможно, даже получил прибыль, — лукаво улыбаясь, продолжала Мэри. — А в гостиной, где состоялась наша первая встреча, есть экземпляр французской Библии с картинкой на переднем обрезе книги. Еще там изумительная акварель со сценой рождения Иисуса, что было большой редкостью в те дни. На чердаке лежит шкатулка, которую Дэвид купил для этой Библии, однако книга так красива, что мне жаль держать ее в шкатулке.

Он так злился, что я чуть не рассмеялась.

— Рождественская шкатулка, — произнес я.

— Ты еще там? — крикнул он мне.

Мэри удивилась тому, что я, молодой человек, знаю про такие вещи.

— Уже нет. До свидания, — бросила я в ответ и заползла за поворот, где подтянула ноги к груди, чтобы меня не было видно.

— Да. На ее крышке — изумительная гравюра со сценой Рождества. Богоматерь с Младенцем как живые.

— Дьявол! — прошипел сержант. — Ты спугнул ее, идиот.

— Значит, я видел эту шкатулку. Очень красивая.

Я услышала, как он закряхтел и тихо выругался, а потом произнес:

— Лучше помоги мне выбраться отсюда, Хиббард.

— Но она не французская. Скорее всего, шведская. В скандинавских странах умели делать замечательные шкатулки. Когда Дэвид покинул этот мир, мне неоднократно предлагали продать его коллекцию Библий. Я согласилась. Продала все, кроме четырех. Одну подарила церкви, а с тремя другими просто не смогла расстаться. Дэвид так радовался их приобретению, так дорожил ими.

Снова послышались возня и проклятия, после чего откуда-то издалека долетел голос:

— И где же третья Библия? — спросил я.

— Куда ведет эта чертова труба?

— В маленькой гостиной, примыкающей к моей спальне. Я постоянно читаю эту Библию. Узнай об этом ретивые коллекционеры, они бы обезглавили меня за такое обращение с раритетом. Но та книга имеет для меня особую важность. — Мэри перевела взгляд на Дженну. — Впрочем, довольно о прошлом. Расскажите лучше о вашей очаровательной трехлетней малышке.

До сих пор Дженна сидела смирехонько и ковыряла в своей тарелке. Великолепие столовой потрясло ее не меньше, чем нас.

— Понятия не имею, босс, — ответил Хиббард. — Может, в реку.

— В январе Дженне исполнится четыре, — сказала Кери.

— Ну, так иди и проверь! — гаркнул сержант. — И если найдешь эту красотку, смотри не упусти, а не то ты у меня уже завтра выйдешь патрульным на улицу.

— Мне будет вот столько! — с гордостью заявила Дженна и подняла растопыренную ладонь с загнутым мизинцем.

— А вы уверены, что это именно она? — спросил Хиббард. Ему явно не хотелось лазить по Котлованам в поисках трубы.

— Чудесный возраст! — воскликнула Мэри. — Тебе нравится новый дом?

— Ты читал описание. Двух таких не может быть.

— Мне нравится моя кровать, — с детской непосредственностью сказала наша дочь.

Мне не понравилось, как он это произнес, и мне не понравилось, как он отозвался обо мне. Я замерзала и уже промокла до нитки, но не собиралась выходить к таким людям.

— Это первая кровать в ее жизни, — пояснила Кери. — На нашей прежней квартире спальня была настолько тесной, что детская кроватка туда не влезала. Дженне приходилось спать в колыбели. Знали бы вы, как она расстроилась, когда оказалось, что из всех детей в танцевальном классе она одна спит в колыбели!

Так мы и застряли там, он снаружи, а я, скрючившись, в трубе, в ожидании, когда он сдастся и уйдет. Время от времени он светил внутрь фонариком, наверное, от нечего делать, но я ни разу не шелохнулась и не издала ни единого звука.

Мэри сочувственно улыбнулась.

Иногда я слышала, как он начинал ходить туда-сюда, тихо ругаясь. Он напомнил мне одного из маминых любовников, когда тот однажды решил, будто я у него что-то стянула. Мы тогда все этим занимались. Он лазил в мамину сумочку, а мы с Дон воровали у него. Мы прятались под лестницей, когда он носился по дому и орал, что спустит с нас шкуру. Еще иногда я пряталась от школьного надзирателя, который ловил прогульщиков на улице.

— Раз уж мы заговорили о танцах, — сказала Кери, поворачиваясь ко мне. — В следующую субботу у Дженны репетиция рождественского выступления. Ты сможешь присутствовать?

Для меня прятаться — привычное дело. Все, что для этого нужно, — немного терпения и сытый желудок. Но не пытайтесь прятаться там, где сыро и холодно, для этого нужен настоящий талант, и новичкам этого делать я не рекомендую.

Я наморщил лоб.

Через какое-то время вернулся Хиббард. Но голос его звучал уже не так самоуверенно.

— Едва ли. Сейчас субботы — самые напряженные рабочие дни. Помимо рождественских торжеств в декабре устраивают много свадеб.

— Девчонка наверняка уже удрала, — сказал он. — Не могу я найти конец этой трубы.

— Самая горячая пора для вашего бизнеса, — улыбнулась Мэри.

— Куда-то же эта чертова штука должна выходить, — ответил сержант уголовной полиции. — Свяжись по рации, вызови людей, делай что-нибудь!

— Да. А в январе наступает спад.

Он остался на своем месте, а я осталась на своем.

Хозяйка вежливо кивнула и повернулась к Кери.

Вернувшись в очередной раз, Хиббард предложил:

— Я рада, что Дженне здесь понравилось. Кстати, вы не будете возражать, если вместо Ричарда я пойду с вами на репетицию?

— А почему бы нам не вызвать инженеров и не перекопать всю эту хрень к чертям собачьим?

— Это будет здорово! — воскликнула Кери, а Дженна заулыбалась.

— Значит, договорились. А для маленькой танцовщицы я сегодня приготовила шоколадный пудинг. Такой же, как делают на Рождество.

В другой раз сержант сказал:

Дженна одарила Мэри нетерпеливой улыбкой.

— Как тебе не стыдно, Дженна! — одернула ее Кери. — Ты еще не доела обед.

— Нужно прочесать все это место. Она могла выбросить его и спрятать куда-то. — Голос у него уже тоже был уставший. — И все это из-за этого номера, мать его. Почему этот тупой педик не отбросил копыта в каком-нибудь другом месте?

— Она просто приберегла местечко для шоколадного пудинга, — улыбнулась Мэри.

На что Хиббард ответил:

Хозяйка извинилась, сказала, что вынуждена нас ненадолго покинуть, и ушла на кухню. Вскоре она вернулась с подносом, на котором стояли четыре хрустальные вазочки с дымящимся пудингом. Первой лакомство получила Дженна.

— Почему вы так уверены, что он был при нем? И почему вы уверены, что теперь он у нее?

— Какой замечательный пудинг, — восхитился я, проглотив первую ложку.

— Он был у него, потому что он нес его мне, — ответил сержант. — А теперь он у нее, потому что она взяла его бумажник. Все остальное мы уже нашли, так что если этот умник гребаный не вытатуировал его у себя на черепе под волосами, значит, он должен быть в бумажнике.

— Вся еда прекрасная, — подхватила Кери. — Вы изумительно готовите.

— А что если он его держал в голове? — спросил Хиббард. — Ну, просто запомнил?

Разговор на время замер, мы все наслаждались десертом. Дженна справилась с пудингом раньше взрослых.

— Двадцать пять цифр?! Ты вообще думаешь, когда говоришь? Он сам сказал мне, что записал его и хочет передать мне. Ты что, собрался идти на обед? Никто не пойдет ни на какой обед, пока я не получу эту девчонку.

— А я знаю, почему мухи прилетают в дом, — неожиданно провозгласила наша малышка.

Пришлось нам всем торчать там без обеда. Сержант Майкл Сассекс заставил всех голодать совершенно напрасно, потому что у меня не было никакого номера из двадцати пяти цифр.

Мы удивленно повернулись к ней.

— И почему же? — спросила Мэри.

Но бессмысленно волноваться о том, чего у тебя нет, тем более когда тебя волнует то, что ты можешь получить. Меня очень волновал тот факт, что я могу получить воспаление легких. Если ты болеешь, ты не можешь себя прокормить. Если ты не можешь себя прокормить, ты теряешь силы. А потом есть два варианта: либо тебя сажают в приют, либо ты умираешь. И я видела, как такое происходило.

— Они прилетают, чтобы найти своих друзей, — серьезным тоном произнесла Дженна.

Скажу вам еще кое-что: когда я наконец вылезла из трубы, случилась очень странная вещь. Ну, вообще-то это не вещь, и нельзя сказать, что это на самом деле произошло, но тогда мне так показалось, и меня это жутко испугало.

Мы весело смеялись над ее словами, как вдруг она буквально сразила нас продолжением своих рассуждений:

Я превратилась в старуху.

— …и тогда мы их убиваем.

Это произошло, когда я выглянула из-за поворота и не увидела в конце трубы света. Я прислушалась, но не услышала с той стороны никаких звуков. Тут-то мне и стало страшно. Я решила, что от долгого сидения в замкнутом пространстве ослепла и оглохла.

Мы с Кери переглянулись и вновь засмеялись.

Я стала двигаться, но тело у меня настолько одеревенело от холода, что я еле доползла до выхода. Мне уже было все равно, поймает меня полицейский или нет. Я даже сама позвала его. Голос был слабый и хриплый. Поверите ли, мне даже хотелось, чтобы он оказался там, снаружи. Понимаете, я хотела, чтобы он мне помог, поскольку думала тогда, что ослепла, и была испугана.

— Ах ты, маленькая мыслительница, — сказала Мэри и обняла девочку. Потом хозяйка подняла бокал вина. — Я хочу сказать тост.

Но его там не оказалось. Зато, когда я подползла к выходу, выяснилось, что уже стемнело, да к тому же пошел дождь, настоящий ливень. Спина и ноги у меня были скрючены, и я не могла ни подняться, ни разогнуться. В ногах совсем не осталось сил, и я не смогла бы убежать, даже если бы на меня спустили собак.

Мы с Кери тоже подняли свои.

Я была старухой, когда плелась там ночью, согнувшись пополам и глядя на лужи в жидкой грязи у себя под ногами. Мне вспомнилась тогда Кровавая Мэри и то, как она выглядит по утрам. Но есть женщины еще старше, чем она, которым не приходится нагибаться, чтобы заглядывать в мусорные ящики, потому что это их обычное состояние.

— За новую дружбу и замечательное Рождество!

— За новую дружбу и замечательное Рождество! — повторили мы с Кери.

Конечно, вскоре я пришла в себя. Кровообращение восстановилось, и я снова стала чувствовать ноги. И до меня дошло, что я не ослепла, просто было уже темно. Но я не перестала бояться.

Остаток вечера прошел в приятных разговорах, часто прерываемых смехом.

И после того, как я распрямила спину, меня не покинуло ощущение беспомощности. Даже при том, что у меня было 734 фунта 89 пенсов. Меня искала полиция. Меня искали те сволочи, которые избили малыша Марвина. И мне некуда было идти. Я чувствовала себя обессилевшей и старой, и я нуждалась в помощи. И тогда я подумала, что нужно самой найти цель.

Мы отнесли посуду на кухню. Кери предложила вымыть тарелки, но Мэри воспротивилась, сказав, что негоже заставлять гостей мыть посуду. Нам оставалось лишь пожелать хозяйке спокойной ночи и отправиться к себе на второй этаж.

Эта мысль чуть-чуть подняла мне настроение. Совсем немножко, потому что после того утреннего карри у «Кашмира» я ничего не ела, а чувство голода наводит тоску как ничто другое. И все же я взяла себя в руки и отправилась на поиски своей цели.

— У меня такое чувство, будто я знаю ее всю жизнь, — сказала Кери, когда мы поднимались по лестнице.

Имени ее я не знала, но я знала, где ее найти: на противоположном конце Северной линии метро. Пешком туда я бы в тот вечер не пошла, ни за какие деньги. Поэтому я доехала на метро до станции «Челк-фарм» и стала ждать возле одного из книжных магазинов.

— Как бабушку, — подсказал я.

Один раз мне показалось, что я увидела ее, но, когда я подошла, эта женщина только прижала к себе сумку и прибавила ходу. Эту ошибку я списала на голод, Обычно я не ошибаюсь в женщинах среднего возраста.

Мои слова очень понравились Дженне, и она понеслась впереди нас по ступенькам.

* * *

Но в конце концов я увидела ту, которую ждала. На ней были светло-коричневый плащ и клетчатый шарф. Прячась от дождя под зеленым зонтиком, она с трудом тащила две сумки с рождественскими покупками.

— Вам помочь? — спросила я.

Мы привыкали к совместной жизни с Мэрианн Паркин легко и естественно, без намека на притирание. Через несколько дней мы уже чувствовали себя так, словно давным-давно жили в ее доме. Вскоре мы поняли: Мэри пригласила семейную пару не столько для работ по дому, сколько для создания семейной атмосферы. С этими обязанностями легко справились бы приходящие слуги (вероятно, раньше так оно и было).

Она заколебалась. Я знаю такой тип женщин. Она из тех людей, которые открывают кошелек еще до того, как ты их о чем-то попросишь, которые не посылают тебя искать работу и не говорят, что ты все равно потратишь деньги на выпивку. Когда ты проходишь мимо таких людей, они провожают тебя жалостливыми глазами и вздыхают.

Мы поражались, с какой заботой Мэри уберегала нас от любых дел, которые нам с Кери могли показаться утомительными или поглощающими много времени. Но были еще дела семейные, и их Мэри с радостью возлагала на нас. Одним из таких дел, конечно же, являлась покупка рождественской елки. На елочном базаре Мэри разыскала самую большую и красивую елку. Однако этого ей показалось мало, и она предложила купить вторую елку для нас. Кери вежливо отклонила предложение: зачем нам две елки, если мы можем вместе собраться возле одной? Эти слова несказанно обрадовали Мэри. Мы привезли елку в особняк и установили в маленькой гостиной. Неудивительно, что эта комната стала нашим любимым местом, где мы все собирались после ужина. Мы наслаждались обществом Мэри ничуть не меньше, чем она нашим, а Дженна радовалась, что у нее наконец-то появилась бабушка.

Не сразу, но все же она дала мне одну из сумок, ту, что полегче. Она хорошая. Она хочет мне верить. Или хотя бы не хочет не доверять мне. Я поняла, что это она, моя цель.

* * *

Она сказала:

— Большое спасибо. Моя машина тут рядом, за углом.

Некоторые люди рождены, чтобы работать для других. Я не имею в виду подневольный, рабский труд. Я говорю о тех, кому проще, когда им говорят, что и как надо сделать. Но не всем нравится работать по чужим подсказкам. Есть люди с предпринимательской жилкой, испытывающие потребность в самоутверждении и готовые рискнуть. К этому типу принадлежу и я, хотя не скажу, что предпринимательская жилка облегчает жизнь и идет на пользу здоровью. Мною двигала не потребность самоутвердиться, а желание вернуться в родной город и вновь увидеть тихие старые улицы, где я вырос, и заснеженные вершины гор.

Я пошла за ней следом и потом стояла под дождем, пока она искала ключи от машины. Поставив одну сумку в багажник, я помогла ей со второй.

Как я уже говорил, мы с Кери без сожаления покинули Южную Калифорнию, узнав о возможности открыть фирму по прокату одежды для торжественных случаев. Сейчас таких фирм много, к ним привыкли. Но в то время дело было новым, неизведанным и сулило волнующие перспективы. Для меня это дело началось с моего друга, оказавшегося на свадьбе в городке Баунтифул, неподалеку от Солт-Лейк-Сити. Смокинга у него не было, и ему посоветовали взять смокинг напрокат у местного портного. Так мой друг познакомился с предприимчивым портным, убедившимся, что смокинги и нарядные свадебные платья нужны людям далеко не каждый день и потому их выгоднее выдавать напрокат.

Она посмотрела на меня и снова замялась. Нет, она думала не о том, как от меня отделаться, а о том, как потактичнее предложить мне деньги.

Потребность — мать процветания. Портной успешно наладил прокат смокингов и свадебных платьев, однако сочетать шитье и бизнес ему было тяжело. Встреча с моим другом оказалась для него как нельзя кстати. Вдвоем они основали фирму по прокату одежды для торжественных случаев.

— Спасибо за помощь. — Она опять полезла в сумочку. Я дождалась, когда она достанет деньги, и сказала:

Вскоре они столкнулись с новой проблемой: чтобы развиваться и процветать, фирме требовалась более широкая клиентура. И тогда друг вспомнил обо мне. Он рассказал портному о моих успехах в области маркетинга. После длительных переговоров со мною по телефону владельцы фирмы согласились продать мне долю в их компании. Расплачиваться предстояло моим опытом и определенной суммой денег, которую нам с Кери удалось наскрести. Однако новый бизнес обещал заманчивые перспективы. Трудности нас не пугали, и мы без сожаления уехали из Калифорнии.

— Мне не нужны деньги, но спасибо, что предложили.

С моей помощью фирма стала расширять рынок. Мы выпускали красочные каталоги одежды и рассылали их по всем брачным салонам Солт-Лейк-Сити, пригородов и соседних округов. Эти салоны становились прокатчиками второго уровня и получали неплохие комиссионные за свои услуги. Кроме проката наша фирма позволяла желающим купить у нас свадебное платье или смокинг.

— Но мне же нужно как-то тебя отблагодарить, — сказала она.

Конечно, ведение дел со всеми филиалами требовало изрядной канцелярской работы, нудной, кропотливой и утомительной, но растущие перспективы так меня вдохновляли, что я стойко переносил трудности. Если раньше я задерживался на работе из-за тесноты нашего жилища, то теперь причина поменялась. Уют старинного особняка действовал на меня расхолаживающе, побуждал выбросить из головы дела и отдохнуть.

На это я сделала несчастное лицо и покачала головой.

— Что? — с волнением в голосе спросила она.

В современном бизнесе есть такое понятие, как «цена возможности». Оно строится на достаточно простом рассуждении: поскольку все ресурсы (и прежде всего — время и деньги) ограниченны, успешный бизнесмен выискивает возможности, не оговоренные условиями контракта, и стремится с максимальной выгодой их использовать.

Настала решающая минута.

Сколько раз я видел печальные глаза дочери, когда она снова слышала, что папа очень занят. Я успокаивал себя тем, что тружусь во имя семьи — ради того, чтобы Кери и Дженна смогли сполна вкусить плоды моей неустанной работы.

— У меня есть деньги, но я не могу их потратить, — сказала я и показала ей пятидесятифунтовую банкноту.

Оглядываясь назад, я с грустью констатирую: эти плоды часто оказывались горькими.

Она посмотрела на деньги, потом посмотрела на меня.

— Я знаю, что вы подумали, — сказала я. — Вот поэтому я и не могу их потратить. Мне нужно купить какую-нибудь нормальную одежду, потому что в таком виде я не могу устроиться на работу. Но когда я захожу в магазин, они там смотрят на меня так, будто я эти деньги украла, и бегут вызывать полицию. Никто не верит таким, как я.

Она снова посмотрела на деньги, потом опять на меня и сказала:

— Я, конечно, не хочу казаться подозрительной, но где ты взяла пятьдесят фунтов?

Глава четвертая

Сон, ангел и письмо

— Одна очень добрая женщина дала их мне, — ответила я. — Наверное, она хотела дать мне пятерку, но перепутала. Она в самом деле была очень доброй, потому что мне никто никогда и пятерки не давал. Потом я попыталась купить чаю и жареной картошки, а продавец вызвал полицию, и только тогда я поняла, что та женщина ошиблась.

Я не помню, в какую из ночей начались эти сны. Сны, в которых я видел ангелов. Признаюсь: я верю в ангелов, но не в таких, какими их изображают на картинках, с крылышками и арфами в пухлых ручках. Подобные ангельские атрибуты кажутся мне такой же нелепицей, как черти с рогами и вилами. Для меня крылья ангелов — символ их роли небесных посланников. Но какими бы ни были мои представления, во сне ко мне спустился именно крылатый ангел, и его распростертые крылья меня ничуть не раздражали. Настораживала лишь повторяемость сна и его странное окончание. Пространство было наполнено аккордами прекрасной музыки, мелодичной, как журчание горного ручья. Я поднял голову и увидел спускающегося с небес ангела. Его крылья были широко распростерты. Когда он приблизился ко мне на расстояние вытянутой руки, я взглянул в его ангельское личико. Ангел возвел глаза к небу и вдруг превратился в камень.

— Понимаю, — сказала она.

Я плохо помню, какие еще сны снились мне с момента переезда в особняк миссис Паркин. Но этот сон я запомнил; с каждым разом он становился все отчетливее и красочнее. В ту ночь сон был очень живым, наполненный яркими красками и множеством деталей. Наверное, писателям-сюрреалистам снились похожие сны, и их содержание они переносили на бумагу. Я проснулся и думал, что бодрствование тут же уничтожит все следы сновидения. Они действительно пропали, но не все. В ту ночь музыка продолжала звучать. Негромкая серебристая мелодия, напоминающая колыбельную. Колыбельную, льющуюся неизвестно откуда.

— Нет, не понимаете. Иметь такие деньги хуже, чем не иметь ничего, — пожаловалась я.

Впрочем, в ту ночь я узнал, откуда исходят звуки колыбельной.

— Могу я чем-то помочь? — поинтересовалась она.

Она попалась.

Я сел на постели, ожидая, когда глаза привыкнут к темноте. В ящике ночного столика лежал фонарик. Я взял фонарик, надел халат, тихо выскользнул из комнаты и пошел на звуки музыки. Остановившись возле детской, я заглянул туда. Звуки не потревожили Дженну, она безмятежно спала. Я вышел в коридор и добрался до двери, ведущей на чердачную лестницу. Как ни странно, звуки доносились оттуда. Я открыл дверь и, стараясь ступать бесшумно, поднялся на чердак. Луч фонарика выхватывал из темноты силуэты предметов, и от них ползли длинные страшные тени. Чердак был таким, каким и надлежало быть чердаку, если не считать звуков музыки. Но откуда же они исходят? Мое сердце колотилось все быстрее. Вдруг я заметил, что пыльное покрывало сброшено с колыбели и лежит на полу. Мое волнение усилилось. Я направил луч фонарика туда, откуда доносились звуки… Что такое? Да это же рождественская шкатулка, которую мы с Барри нашли, когда заносили сюда мебель! Я стал припоминать все, что знал о рождественских шкатулках. Может, это особый, редкий экземпляр, куда встроен музыкальный механизм? Но почему вдруг он заработал посреди ночи? Оглянувшись по сторонам и убедившись, что на чердаке никого нет, я пристроил фонарик так, чтобы он светил вверх. Освободив руки, я осторожно взял шкатулку и начал осматривать ее в поисках рычажка, позволяющего остановить музыку. Но тяжелая пыльная шкатулка ничуть не изменилась с того момента, когда мы с Барри впервые ее увидели. Ни тогда, ни сейчас у нее не было никаких рычажков, кнопок или отверстий для ключа. И никаких намеков на музыкальный механизм. Обыкновенная деревянная шкатулка, только очень искусно сработанная. Мне оставалось лишь одно — открыть шкатулку. Я так и сделал — расстегнул оба ремешка и осторожно поднял крышку. Музыка смолкла. Я направил луч фонарика внутрь шкатулки. Там лежали какие-то бумаги. Я достал самую верхнюю. Это было письмо, написанное от руки. Бумага от времени пожелтела и стала хрупкой. Я посветил на нее фонариком. Письмо было написано красивым ровным почерком.

— О, вот было бы здорово, если бы вы помогли мне их потратить. Я всего лишь хочу купить хорошую куртку и обувь какую-нибудь. Тут за углом есть дешевый магазин для бедных, я целый день вокруг него брожу, но мне страшно туда заходить одной.

Очень скоро я поняла, как мне с ней повезло. У этой женщины было по-настоящему золотое сердце. Она купила мне большую шерстяную кофту, стоившую всего пару фунтов, а пока я выбирала джинсы и свитера, разговаривала с продавщицами.


6 декабря 1914 г.
Любовь моя!


Вещи там были только качественные, наверное, отданные на благотворительность такими же дамами, как она. Такие всякое старье не сдают. Я еще скажу: моя новая знакомая в те минуты была по-настоящему счастлива, словно сбылась ее давняя мечта. Кому-то на самом деле, по-настоящему, понадобилась ее помощь. И ей можно было не волноваться, что я потрачу ее деньги на выпивку или наркотики, потому что деньги были не ее и я у нее на глазах тратила их на теплую одежду.

Я замер. С детства во мне воспитывали уважение к частной жизни других людей. Недопустимость чтения чужих писем я считал аксиомой, не имевшей исключений. Но почему сейчас я был готов переступить через свои принципы и прочесть то, что адресовано не мне? Возможно, письмо скрывало какую-то тайну, но разве это давало мне право вторгаться в чужую жизнь? Тем не менее угрызения совести уступили под натиском любопытства, и я прочитал письмо от начала до конца.

Даже женщины за прилавком заулыбались, когда я вышла из-за вешалок с полными руками. Наверное, пока я выбирала, она тихонько пересказала им мою историю. Вот поэтому-то мне и нужна была ее помощь. Если бы я пришла сюда одна, эти милые продавщицы в два счета выставили бы меня из магазина. Они бы испугались, что я у них что-нибудь украду.


Каким же холодным кажется рождественский снег без тебя. И даже тепло очага почти не согревает, а лишь напоминает о страстном желании вновь увидеть тебя рядом. Я люблю тебя. Как же я люблю тебя.


Когда мы вышли из магазина, все еще лило, как из ведра. На этот раз сумки несла я.

Я не знал, почему это письмо так влекло меня и какой смысл оно несло. Кого называли «любовь моя»? Писала ли его Мэри? Судя по дате, письмо было написано почти за двадцать лет до смерти ее мужа. Я вернул письмо в шкатулку, опустил крышку и застегнул ремешки. Музыка больше не звучала. Я покинул чердак и вернулся в кровать, размышляя о содержании письма. Вопросы о том, как и почему рождественская шкатулка вдруг оказалась музыкальной, так и остались без ответа.

Я уже собиралась попрощаться, когда она сказала:

Наутро я рассказал о случившемся жене, которая выслушала меня без особого интереса.

— Послушай, не обижайся, но тебе нужно принять ванну и переодеться. — Все это она произнесла очень быстро, на одном дыхании, как будто и правда боялась меня обидеть. — Я живу недалеко, вверх по улице. Если хочешь, поехали.

— Скажи, ты ничего не слышала ночью? — начал я. — Никакой музыки?

— Да нет, — сказала я. — Я вам все сиденья в машине испачкаю.

— Нет, — ответила Кери. — Ты же знаешь, я крепко сплю.

— Но это очень странно, — сказал я, качая головой.

— Неважно. Соглашайся.

— Ты услышал музыкальную шкатулку. Что тут странного? — удивилась жена.

— Если бы музыка доносилась из другого помещения, я бы не удивился. Но музыка играла с чердака. К тому же у музыкальных шкатулок иной принцип действия. Они начинают играть, когда их открываешь. А эта при открытии, наоборот, прекратила играть. Но самое удивительное, что я не обнаружил ни малейшего намека на какой-либо механизм.

Я и подумала: «Почему бы нет?» Пусть порадуется, она заслужила.

— А может, музыка связана с твоим ангелом? — поддразнила меня жена.

— Может, и так, — отрешенно ответил я. — Или я стал свидетелем мистического явления, обычной логикой необъяснимого.

Она набрала горячую ванну и вылила туда чуть ли не полбутылки пахучей пены, а потом вручила мне свой шампунь и целую охапку полотенец. После этого она оставила меня одну.

— Но откуда ты знаешь, что музыка звучала из шкатулки? — спросила моя скептически настроенная жена.

— Просто уверен в этом, — ответил я и взглянул на часы. — Черт побери, так и опоздать недолго! А мне сегодня открывать.

Клянусь, у нее слезы выступили на глазах, когда я вышла из ванны в новой одежде.

Я накинул плащ и направился к выходу.