Он поднялся и пошел вдоль берега. Оглянулся – дома уже не видно. Он был здесь совершенно один. Вскоре он наткнулся на валявшуюся на берегу полусгнившую гребную лодку. В ней был муравейник. Он пошел дальше, не имея ни малейшего представления, куда направляется. Дойдя до небольшой полянки, Стефан опять присел, на этот раз на поваленный ствол. Земля была утоптана, на дереве виднелись надрезы, сделанные, скорее всего, ножом. Наверное, Герберт приходил сюда, рассеянно подумал он. Сложит головоломку и пойдет прогуляться с собакой. Как ее, кстати, звали? Шака? Странное имя для собаки.
Зубков сказал, что нарком занимается тремя вещами: во-первых, старается понять, почему он нарком, во-вторых, ждет чуда и, в-третьих, боится. Ждет чуда – это значило, что он надеется, что к нему в один прекрасный день явится гениальный самоучка-новатор с могучим средством от всех болезней сразу.
— Мы ее нагоняем! — воскликнула Сенедра, порывисто наклонившись и обняв евнуха за шею.
– А Коломнин звонил, что не придет, – сказал Ракита.
— Выходит, так, ваше величество, — согласился несколько смущенный Сади.
Голова была совершенно пустой. Перед глазами почему-то замелькали картинки дороги из Буроса.
В ту ночь они снова разбили лагерь поодаль от дороги. На следующее утро продолжили путь. На восходе солнца в небе появился огромный ястреб с синей лентой на лапе. Покружив над ними, он спикировал и, едва коснувшись земли, принял облик Белдина.
– Почему?
— Там, впереди, вас ожидает премилая компания, — сообщил он, указывая на первую гряду Замадского предгорья, лежащую приблизительно в миле от них.
Вдруг что-то его насторожило. Что-то, о чем стоило подумать. Он быстро сообразил, что это недавно пришедшая мысль, что Герберт приходил сюда с собакой.
— Кто это? — спросил Белгарат, натягивая поводья.
– У него грипп. Какая сегодня сводка превосходная, правда?
— С полдюжины гролимов, — ответил Белдин. — Они прячутся в кустах по обе стороны дороги.
Но это мог быть и кто-то другой. Не Герберт. Он начал осматриваться, на этот раз внимательно. Кто-то здесь копал, это легко заметить. Кто-то убрал сучья и выровнял землю. Он присел на корточки. Площадка была небольшая, не больше двадцати квадратных метров, и очень хорошо скрытая от посторонних глаз. Бурелом и скалы совершенно закрывали доступ из леса, попасть сюда можно было, только если идешь вдоль берега. Присмотревшись, он заметил борозды во мху. Четырехугольник. Он потрогал пальцами один из его углов – и нащупал узкое отверстие. Он поднялся. Здесь стояла палатка. Если я не полный идиот, здесь стояла палатка. Как долго, сказать невозможно. И когда ее поставили и сняли, тоже неизвестно. Но в этом году – это точно. Снег уничтожил бы все следы.
Я достала карту, и в течение получаса были высказаны по меньшей мере десять предположений о том, каким образом окружить немцев в одном месте и наголову разбить в другом, причем некоторые из них своей смелостью, без сомнения, поразили бы руководителей Генерального штаба.
Белгарат покачал головой и выругался.
— Зандрамас подбирает их на своем пути, — сказал он, — у нее уже их целый отряд. Возможно, она оставила этих, чтобы они остановили преследователей. Зандрамас знает, что мы наступаем ей на пятки.
– А где Андрей Дмитрич? – спросил Зубков. – Еще в Сталинграде?
Он еще раз огляделся, очень медленно, боясь упустить что-то важное. Его не оставляла мысль, что все это абсолютно бессмысленно. Но делать ему совершенно нечего. Он должен был чем-то отвлечься. Следов костра не видно, но это ничего не значит. Сейчас пользуются походными примусами. Он еще раз осмотрел площадку. Ничего.
— Что будем делать, Белгарат? — спросила Сенедра. — Мы уже совсем рядом и не можем останавливаться.
– Да.
Старик взглянул на своего брата-волшебника.
Он спустился к воде. У самой кромки озера лежал большой камень. Он подошел к нему, сел и посмотрел в воду. Потом на камень. Пошевелил пальцами мох – во мху лежали окурки. Бумага потемнела, но это были сигареты. Табак намок Он полез дальше – окурки были повсюду. Тот, кто до него сидел на этом камне, много курил. Он нашел окурок, где бумага еще не совсем потемнела. Осторожно держа его в руке, он полез по карманам. Вытащил чек, на котором значилось «Кафетерий Буросской больницы». Он аккуратно положил на него окурок и сделал маленький сверток. Потом он продолжил поиски, все время думая, как бы он сам себя вел, если бы жил в палатке в лесу на берегу озера. Нужен туалет, подумал он. С одной стороны утеса в лес вела еле заметная тропка. Мох на скале был ободран. За ней ничего не было. Он пошел по тропинке, метр за метром. Он вспомнил про полицейских собак, о которых говорил Авраам Андерссон. Если они не взяли след, значит, их просто сюда не водили. Хотя не факт, что они бы и тут его взяли.
– Пишет?
— Ну? — спросил он.
Белдин прищурился.
– Часто.
Он остановился. Перед ним, прямо под сосной, лежали человеческие испражнения и обрывки туалетной бумаги. Сердце забилось. Теперь он знал, что не ошибся. Кто-то разбил палатку у озера. Кто-то, кто курил сигареты и ходил по нужде.
— Ладно, — поколебавшись, сказал он. — Я это сделаю. Но ты будешь моим должником.
Но пока он не знал самого важного – что связывало неведомого туриста с Гербертом Молином? Он снова пошел к месту, где стояла палатка. Собственно говоря, следовало бы поискать тропку к большой дороге – где-то он должен же был оставить машину?
— Припиши ко всему остальному, — бросил старик. — Разберемся, когда все закончится.
– Ох, повезло ему, что он ушел из Института профилактики! Вот уж поистине – унес ноги!
И он тут же понял, что ошибается. Палатка, скорее всего, служила укрытием, причем тщательно продуманным. Это никак не сочеталось с машиной, оставленной у проезжей дороги. Какая альтернатива? Это мог быть мотоцикл или велосипед – их легче спрятать. Или может быть, кто-то подвез.
— И припишу.
– А что?
Он посмотрел на озеро. Есть и такая возможность – он приплыл на лодке. Вопрос только, где эта лодка.
— Ты узнал, куда Нахаз подевал Урвона?
Джузеппе, подумал он. Надо поговорить с Джузеппе. У меня нет никаких оснований тайком вести частное расследование. Этим должны заниматься полицейские Емтланда и Херьедалена.
– Как, вы не слышали? Вчера посадили Верховцева.
Он снова уселся на ствол. Стало холодно. Солнце садилось. Сзади него что-то затрепыхалось в ветвях – птица? – но когда он оглянулся, она уже улетела. Он поднялся и пошел назад. У дома Молина стояла полная тишина. Его зазнобило, он не мог понять отчего – от холода или от мысли о разыгравшихся здесь событиях.
— Ты не поверишь, но они вернулись в Мал-Яск, — непринужденно сообщил Белдин.
– Не может быть! За что?
Он поехал назад в Свег. В Линселле он остановился у магазина ИКА
[2] и купил местную газету «Херьедален», выходящую каждый четверг, и удостоился дружелюбного кивка кассира. Стефан понял, что тот сгорает от любопытства.
Зубков иронически поджал губы.
– Осенью тут обычно не так-то много приезжих, – сказал кассир.
— Скоро они снова появятся здесь, — заверил его Белгарат. — Тебе помочь справиться с гролимами? Если хочешь, я могу послать Пол.
На груди у него висела табличка с именем – Турбьорн Лунделль. Стефан мог сказать ему все, как есть.
– Вы, должно быть, забыли, как я всегда отвечаю на этот вопрос: знаю, да не скажу, – зло усмехнувшись, сказал он.
– Я был знаком с Гербертом Молином. Мы работали вместе, пока он не ушел на пенсию.
— Ты шутишь? — воскликнул Белдин. И, издав непристойный звук, снова принял образ ястреба и улетел.
Лунделль смотрел на него изучающе.
Верховцев был не просто скромный и честный, а скромнейший и честнейший человек, проработавший в Институте профилактики чуть ли не четверть века. Поверить, что его могли арестовать за политическое преступление, было невозможно. Он был членом партии с 1916 года.
– Полицейский, – сказал Он. – А что, наши не справляются?
— Куда это он? — спросил Шелк.
– Я не занимаюсь расследованием.
– Ну, стало быть, за уголовное, – возразил Зубков. – Впрочем, в Институте профилактики это, кажется, уже девятый случай.
– Но ты же приехал сюда аж… откуда? Из Халланда?
– Но ведь не может быть, что без всякой причины?
– Вестеръётланд. У меня отпуск. А что, Герберт рассказывал, что он приехал из Буроса?
— Хочет убрать с дороги гролимов. Дадим ему немного времени, и тогда можно без опасений ехать вперед, — пояснил Белгарат.
Лунделль покачал головой:
– Эх, Татьяна Петровна! Хотите, я вам скажу, кто их сажает? Сам директор, собственной персоной. – Какой директор?
– Это полицейские сказали. Но он делал покупки у нас. Раз в две недели. Всегда по четвергам. Лишнего слова не скажет. И всегда покупал одно и то же. Правда, насчет кофе он был очень привередливым. Я заказывал для него специально французский сорт.
— Он очень хорош… — проговорил Шелк.
– Ну какой! Скрыпаченко.
– А когда ты видел его в последний раз?
— Белдин? — переспросил Белгарат. — Да, очень хорош. Вот он.
– За неделю до его смерти. В четверг.
– Зачем?
Шелк огляделся.
– И ничего такого не заметил?
– Очевидно, для престижа, – сказал Виктор.
— Где?
– А что я должен быть заметить?
— Я не видел его — только слышал, — проговорил Белгарат. — Он пролетает низко над землей в миле к северу от места, где прячутся гролимы. При этом производит много шума, создавая впечатление, что наш отряд, оставаясь незамеченным, обходит их. — Он поглядел на дочь. — Пол, будь добра, посмотри, что он там делает.
– Вы думаете, Витя?
– Не знаю… может, он был не такой, как всегда.
— Да, отец. — Полгара сконцентрировалась. И Гарион почувствовал, как ищет дорогу ее разум. — Они клюнули, — доложила она. — Все кинулись за Белдином.
– А почему бы и нет? Чего только не сделает подлец, чтобы оправдать свое существование.
– Был такой, как всегда. Ни одного лишнего слова.
Пустив лошадей галопом, путники быстро покрыли расстояние до первых предгорий Замадских гор. Дорога круто пошла вверх, в ущелье. Затем подъем сделался еще круче, и на пути встал темно-зеленый лес.
Стефан запнулся. Не надо бы задавать эти профессиональные вопросы Пойдут слухи, что приезжий полицейский шныряет повсюду и что-то вынюхивает. Но он не мог удержаться и задал еще один:
– И такому человеку верят?
Гарион почувствовал, что Шар подает тревожные сигналы. Сначала он ощутил лишь его желание следовать за Зандрамас и Гэраном. Но теперь уловил скрытую злобу, отзвук древней ненависти и почувствовал там, где привязан был меч, нарастающий жар.
– А не заходил ли в последнее время к вам в магазин кто-нибудь незнакомый?
Все замолчали.
– То же самое спрашивали и полицейские из Эстерсунда и местный, из Свега. Я и им сказал – кроме нескольких норвежцев и бельгийца, сборщика ягод, никого чужих не было.
— Почему он покраснел? — встревожилась Сенедра, ехавшая позади него.
Стефан поблагодарил, вышел из магазина и поехал в Свег. Стало совсем темно, да и голод давал о себе знать.
– Ладно, – нахмурясь, сказал Зубков. – Поговорим о чем-нибудь более веселом. Насчет Андрея Дмитрича – ясно. А как поживает его отчаянный брат?
На один вопрос ему, во всяком случае, удалось получить ответ. В Свеге полиция есть, хотя расследование ведет Эстерсунд.
— Кто покраснел? — не понял Гарион.
– Почему отчаянный?
Перед самым Глисшёбергом дорогу перебежал лось. Стефан вовремя увидел его в свете фар и успел затормозить. Лось исчез в темноте леса. Стефан немного подождал – лоси часто ходят парами, но больше никого не было. Он доехал до Свега и поставил машину у гостиницы. В вестибюле сидели несколько парней в комбинезонах и громко переговаривались. Он поднялся в номер и опустился на кровать. Сразу же вернулась мысль о болезни. Он увидел себя в постели с множеством торчащих из тела трубочек. Елена сидит рядом и плачет.
– Ну как же! Говорят, он кого-то увез?
— Шар. Он светится через чехол.
Он резко встал и грохнул кулаком в стену. Почти тут же в дверь постучали. В дверях стоял один из испытателей.
Это были запоздалые отзвуки сплетни, распространившейся скоро после Митиного отъезда.
– Ты что-то хочешь?
— Остановимся на минуту, — сказал Белгарат, натягивая поводья. — Достань меч и сними чехол, — приказал он. — Сейчас поглядим.
– Что я могу хотеть?
– Увез жену.
– Ты же стучал в стену!
– Свою?
Гарион достал из ножен меч. Он почему-то показался ему тяжелее обычного. А когда снял с рукояти кожаный чехол, вместо обычного светло-голубого цвета они увидели, что Шар Алдура мерцает багрово-красным мрачным сиянием.
– Это, наверное, снаружи. – Стефан захлопнул дверь перед его носом. Вот и нажил первого недруга в Херьедалене. И это в тот момент, когда ему больше всего нужны друзья.
Мысль причинила ему боль. Почему у него так мало друзей?
– Не люблю сплетен.
— Что это, отец? — в недоумении спросила Полгара.
Почему он не переедет к Елене? Почему ему не начать жить так, как он, в сущности, только и мечтает? Почему он, когда случилось несчастье, оказался в одиночестве? Он не мог ответить на этот вопрос.
— Он чувствует Сардион, — спокойно произнес Эрионд.
– Не сердитесь, дорогая Татьяна Петровна! Он ведь, в сущности, гусар, ваш Дмитрий Дмитрич. Свою жену может увезти всякий. А ему положено не свою, а чужую.
Он уже снял трубку, чтобы позвонить Елене, но решил сначала поужинать. В ресторане он сел за столик, стоящий на отшибе, у окна, хотя, кроме него, в зале никого не было. За стенкой бара работал телевизор. К его удивлению, официанткой оказалась та самая девушка-администратор, она только переоделась. Он заказал бифштекс и пиво. За едой перелистал купленную в Линселле газету. Особенно внимательно прочитал извещения о смерти и попытался представить свой собственный некролог. Потом он сидел с чашкой кофе в руке, уставясь в темное окно.
— Мы уже так близко? — спросил Гарион. — Это и есть Место, которого больше нет?
…\"Банкет\" наш шел к концу, уже выпили за Андрея и его успехи на медико-литературном фронте, за старика Никольского, наконец – последний тост – за тамаду Зубкова, когда вошел Коломнин, в шубе, бледный, с завязанным горлом.
— Не думаю, Белгарион, — ответил молодой человек. — Это что-то другое.
Поев, он секунду помедлил в вестибюле, решая, пойти ли прогуляться или сразу вернуться в номер, и выбрал последнее. Поднявшись, позвонил Елене. Она взяла трубку сразу, так что у него возникло чувство, что она сидела у телефона и ждала его звонка.
— Что же именно?
Его встретили радостно: «А, Иван Петрович! Пришел все-таки! Товарищи, лечить его! Татьяна Петровна, у вас в доме есть перец?»
– Ты где?
— Не знаю, но Шар отвечает какому-то другому камню. Они переговариваются между собой непонятным мне образом.
– В Свеге.
Коломнин снял шубу и примостился с краешка на диване. Я тревожно взглянула на его усталое, морщинистое, исхудавшее лицо, на сгорбленные плечи, на всю его тощую, словно вогнутую, фигуру. Он ответил тревожным, неуверенным взглядом.
Путники поскакали дальше. И через некоторое время ястреб с синей ленточкой на лапе, спустившись с неба, принял облик Белдина. Горбун выглядел очень самодовольно.
– И как там? – осторожно спросила она.
— Ты словно кот, нализавшийся сливок, — сказал ему Белгарат.
– Одиноко и холодно.
– Иван Петрович, что случилось?
— Естественно. Я отослал около дюжины гролимов по направлению полярных льдов. Им будет очень весело, когда начнется ледоход, и они проведут остаток лета, плавая на льдинах.
— Ты пойдешь на разведку? — спросил его Белгарат.
– Так возвращайся домой.
– Мне звонил Преображенский.
— Ну а как же, — ответил Белдин. И, раскинув руки в стороны и покрывшись перьями, поднялся в воздух.
– Если бы мог, приехал бы сегодня же. Но это займет несколько дней.
Теперь они двигались очень осторожно. Все глубже и глубже забирались в Замадские горы. Окружающая природа становилась более разнообразной. Вершины гор окутывала красноватая дымка, а у их подножия шумели сосны и ели. Среди скал бежали горные ручьи и, разбиваясь о крутые утесы, падали вниз пенистыми водопадами. Дорога, такая прямая и плоская на равнинах Ганезии, теперь петляла, извивалась, карабкалась вверх по крутым утесам.
Это был заведующий отделом бакинститутов Наркомздрава.
– Может быть, скажешь, что соскучился?
Около полудня Белдин возвратился.
– Ты же знаешь, что да.
– Он говорит, что в «Британском журнале экспериментальной патологии» появилась заметка о новом средстве против раковых осложнений.
— Почти все гролимы свернули на юг, — сообщил он. — Их около сорока.
Он продиктовал ей свой гостиничный телефон и повесил трубку. Ни он, ни она не любили говорить по телефону – их разговоры всегда были очень короткими. Но все равно возникло ощущение, что она рядом.
— Зандрамас с ними? — быстро спросил Гарион.
Навалилась усталость. День получился длинный. Он развязал шнурки и поставил башмаки рядом с кроватью. Потом лег и стал смотреть в потолок. Надо решить, что я тут делаю, думал он. Я приехал, чтобы понять, что произошло, почему Герберт Молин все время чего-то боялся. Я видел дом, где произошло убийство, нашел место, где стояла палатка, которая вполне могла служить укрытием убийцы.
– Ну так что же?
— Вряд ли. Я не почувствовал, что среди них есть кто-то посторонний.
И что дальше? Самым естественным было бы съездить в Эстерсунд и поговорить с Джузеппе Ларссоном.
— Значит, мы ее потеряли? — с тревогой в голосе спросила Сенедра.
– Пенициллин, препарат из плесневого грибка. По некоторым признакам напоминает наш.
А потом? Что делать потом?
— Нет, — отвечал Гарион. — Шар следует за ней. — Он взглянул через плечо. Камень на рукояти меча светился мрачным красным светом.
Он снова подумал, что вся поездка была бессмысленной. Надо было лететь на Майорку. Полиция Емтланда вполне справится с расследованием и без него. Когда-нибудь он узнает, что произошло. Где-то прячется преступник и ждет, когда его схватят.
— Мы должны продолжать двигаться по ее следу, — сказал Белгарат. — Нам нужна Зандрамас, а не отряд сбившихся с пути гролимов. Ты знаешь, где мы сейчас находимся? — спросил он Белдина.
– Не может быть!
Он лег на бок и посмотрел на темный экран телевизора. С улицы доносился смех подростков. А он сам – засмеялся ли он хотя бы раз за сегодняшний день? Он не мог вспомнить даже, улыбнулся ли. Это не я, подумал он. Я-то смеюсь часто и с удовольствием. Это не я. Это другой человек. Больной злокачественной опухолью языка, живущий в страхе перед будущим.
— В Маллорее, — ответил тот.
– Крамов вернулся из Англии. Он настаивает, чтобы мы немедленно приобрели патент. Завтра он будет разговаривать об этом с наркомом. Вы понимаете, что это значит, Татьяна Петровна? Да почему же мы шепчемся? – вдруг спросил он, растерянно улыбнувшись.
— Очень смешно.
Он поглядел на свои башмаки. Что-то прилипло к подошве, застряв в резиновой борозде. Наверное, камушек, подумал он. Он потянулся за башмаком.
— Мы шли на запад. А эта дорога ведет вниз, в Воресебо. Где мой мул?
– Не знаю. Товарищи, минуту внимания!
Но это был не камушек. Это был кусочек головоломки. Он сел и направил свет настольной лампы на свою находку. Кусочек картона размок и был перепачкан землей. Он был уверен, что не наступил на него в доме. Он мог, конечно, валяться и где-то рядом с домом, но интуиция подсказывала ему совершенно другой ответ. Фигурная картонка прилипла к подошве там, где когда-то стояла палатка.
— Позади, вместе с вьючными животными.
Убийца Герберта Молина какое-то время жил в палатке у озера.
Путники двинулись дальше, и Гарион почувствовал, что Полгара напрягает свой разум, пытаясь что-то уловить из окружающего мира.
К вечеру подморозило, я открыла окно перед сном, и сухой еще совсем зимний воздух вошел в комнату, точно сказал: «Здравствуйте. Вот и я!» Но когда я легла, далекий отчетливый стук послышался в ночной тишине. Это весенняя капель начала свою беспокойную песню.
— Как дела, Пол? — спросил Белгарат.
— Ничего особенного, отец, — ответила та. — Я чувствую, что Зандрамас где-то рядом. Но она чем-то себя оградила, и я не могу найти ее.
Что же произошло? Мысль, которой были отданы годы труда, к которой я возвращалась, как бумеранг, – кажется, так определил мое\" пристрастие Крамов, – мысль, поразившая меня еще в те далекие годы, когда я впервые увидела на окне у Павла Петровича старые, позеленевшие от плесени ломтики хлеба и сыра, эта мысль больше не принадлежала ни мне, ни ему.
Теперь они двигались осторожно. И вот, преодолев узкую пропасть, спустились вниз и тут же увидели одетую в сияющее белое платье фигуру. Она стояла впереди на дороге. Приблизившись к ней, Гарион узнал Цирадис.
6
Заметка, напечатанная в «Британском журнале экспериментальной патологии», была подписана тремя именами. Одно из них было знаменитое – Александр Флеминг.
— Здесь нужно двигаться очень осторожно, — предупредила Цирадис. И в ее голосе отразились нотки гнева. — Дитя Тьмы пытается добиться задуманного и подстроило вам ловушку.
Находка взбодрила его. Он встал, присел к столу и начал записывать свои сегодняшние наблюдения. Почему-то он избрал форму письма, хотя сначала никак не мог сообразить, кому оно адресовано. Потом понял – он пишет своему врачу. Она ждет его в Буросе утром 19 ноября. Почему он писал именно ей? Наверное, потому, что кроме нее писать было некому. Или потому, что Елена не поняла бы, о чем он пишет? Он написал на самом верху страницы: «Страхи Герберта Молина» и несколько раз подчеркнул. Потом записал пункт за пунктом все, на что он обратил внимание в доме Молина и на таинственной палаточной стоянке. Закончив писать, он попробовал сделать какие-то выводы. Но у него не было уверенности ни в чем, кроме разве того, что убийство Молина было тщательно спланировано.
Было десять часов. Он, посомневавшись, решил все же позвонить Джузеппе Ларссону и сказать, что завтра он приедет в Эстерсунд. Он открыл телефонный справочник. Ларссонов было множество, но, понятно, только один по имени Джузеппе и к тому же полицейский. Ответила жена. Стефан объяснил, кто он такой. Она дружелюбно сообщила, что Джузеппе в гараже, занимается своим хобби. Пока она ходила за ним, Стефан размышлял, что за хобби у Джузеппе Ларссона. И почему у него самого нет какого-нибудь хобби? Кроме футбола? Ответа на этот вопрос он не нашел. Джузеппе взял трубку.
«Тук, тук, тук», – неторопливо стучит капель, и в этот важный, равномерный стук вдруг врывается быстрая, шаловливая поступь. Это тающий ледяной великан шагает по Серебряному переулку, а впереди – «тук, тук, тук» – бегут его маленькие шаловливые дети. «Опоздала», – стучит великан-капель, и дети повторяют дразнящими голосами: «Опоздала, опоздала!»
— Что ж, в этом нет ничего удивительного, — проворчал Белдин. — Так чего она пытается добиться?
– Стефан Линдман. Я не слишком поздно звоню?
– Через полчаса я бы уже спал. Где ты?
Да, опоздала. Ну что ж! Ничего не поделаешь. Вот теперь будет в жизни и это. И нужно постараться уснуть, потому что для разговора с Крамовым нужна ясная голова, очень ясная, а в том, что нарком вызовет его, можно не сомневаться.
– В Свеге.
— Зандрамас хочет убить одного из тех, кто сопровождает Дитя Света, и тем самым предотвратить исполнение первой задачи. И если ей это удастся, все, что произошло раньше, потеряет смысл. Следуйте за мной, я сама поведу вас.
– То есть рядом, – Джузеппе засмеялся, – для нас сто девяносто километров – это рядом. Куда ты попадешь, если отъедешь сто девяносто километров от Буроса?
«Тук, тук, тук», – стучит капель. По всему переулку стучит капель, уходя все дальше и дальше, и вдруг сосулька падает и разбивается о мостовую с нежным, далеко разносящимся звоном. Мартовский ветер гуляет по городу, раскачивает кроны еще черных деревьев, гудит в дымоходах. Светает? Да, кажется. Какая длинная бессонная ночь!
– Почти что в Мальмё.
Тоф слез с коня и поспешно подвел его к худенькой женской фигурке. Цирадис лучезарно улыбнулась ему и положила узкую ладонь на его могучее плечо. Без видимого усилия великан поднял ее, посадил в седло и взял лошадь под уздцы.
– Вот видишь.
– Я собираюсь завтра в Эстерсунд.
РУКУ НА СЕРДЦЕ
— Тетушка Пол, — прошептал Гарион, — это мне кажется или на этот раз она действительно здесь?
– Добро пожаловать. Я буду на работе с самого утра. Полиция находится позади управления малонаселенных районов. Город маленький, найдешь легко. Когда ты хотел подъехать?
– Когда скажешь.
Полгара внимательно посмотрела на прорицательницу с завязанными глазами.
– Соображения материальные нас в данном случае не остановят. Речь идет о реальной помощи раненым бойцам – этого, Татьяна Петровна, золотом не измеришь. Так что предостерегать от подобных трат не приходится.
– В одиннадцать? У меня в девять совещание нашей славной маленькой комиссии по расследованию убийств.
— Это не видение. Она во плоти. Не могу представить, как она сюда добралась. Но ты прав, Гарион. Это действительно она.
– Есть подозреваемые?
– Еще бы! Но, прежде чем покупать, необходимо, мне кажется, убедиться в полезности препарата.
Всадники последовали за прорицательницей и ее молчаливым проводником вниз по крутому склону и вошли в поросшую травой ложбину, окруженную со всех сторон высокими, как башни, елями. В центре ложбины в лучах солнца сверкало маленькое горное озеро.
– Вообще ничего нет; – весело сказал Джузеппе. – Но мы найдем убийцу. Надеюсь, по крайней мере. Завтра обсудим, нужна ли нам помощь из Стокгольма. Кто-нибудь, кто мог бы помочь составить психологический портрет того, кого мы ищем. Может получиться интересно – мы раньше такими вещами не занимались.
– В полезности или незаменимости?
– Они мастера, – сказал Стефан. – Мы иногда пользуемся их помощью.
Полгара вдруг ахнула.
– Так приезжай к одиннадцати.
– И в том и в другом. По журнальной заметке в несколько строк трудно судить, что представляет собой это открытие.
— За нами наблюдают, — прошептала она.
Тяжелый малахитовый прибор – чернильница в виде чаши, обвитой змеей, – стоит на столе, за которым сидит невысокий плотный человек лет пятидесяти, с энергичным красным лицом, на котором особенно заметны большие темно-рыжие брови. Это Павел Ильич Максимов, заместитель наркома здравоохранения, в недавнем прошлом врач, работавший председателем одного из областных исполкомов. Он молчит, крепко сжимая челюсти. Говорит, опустив глаза. Все это сильно огорчает меня в первые минуты нашего разговора. Что это за человек? На своем ли он месте? Понимает ли всю важность вопроса? Кто знает? Он всматривается, взвешивает, медлит. Одно можно сказать с уверенностью: он осторожен.
— Кто же, Пол? — спросил Белгарат.
Поговорив с Джузеппе, Стефан вышел из номера. Водитель-испытатель в соседней комнате немилосердно храпел. Стефан, стараясь не шуметь, спустился по лестнице. Входная дверь открывалась ключом от номера. В вестибюле темно, дверь в ресторан заперта. Уже пол-одиннадцатого. На улице дул ветер. Он застегнул куртку и пошел по пустынным улицам. Дошел до вокзала – тот был совершенно темным, двери заколочены. Он прочитал объявление – оказывается, поезда через Свег уже не ходят. Внутренняя линия, подумал он. Так, кажется, раньше назывался участок дороги, проходившей через Свег. Рельсы остались, но поезда по ним уже не ходят. Он прошел через парк с качелями и теннисными кортами и оказался у церкви. Дверь была заперта. Напротив школы стояла статуя лесоруба. В свете уличного фонаря Стефан попытался понять, что у него за выражение: лица. Но лицо ничего не выражало. За всю прогулку он не встретил ни души. Он дошел до заправки, где все еще был открыт киоск с сосисками. Съев булку с сосиской, он вернулся в гостиницу. Какое-то время он лежал в постели и смотрел телевизор с выключенным звуком. Из-за тонкой стены по-прежнему доносился храп испытателя.
Мы, Крамов и я, в его просторном, с высокими окнами, с высоким потолком кабинете.
— Этот разум скрыт от меня, отец. Я только чувствую, что на нас смотрят. И ощущаю гнев. — Ее губ коснулась улыбка. — Я уверена, что это Зандрамас. Она предусмотрительно заслонилась, и я не могу проникнуть в ее мозг. Но она не может оградить меня от ощущения, что за нами наблюдают. Гнев ее так велик, что она не в силах его сдержать, и я это чувствую.
Заснуть удалось только в полпятого утра. Голова была совершенно пустой.
– Но почему же вы думаете, Татьяна Петровна, что мы намерены, извините, купить кота в мешке? Валентин Сергеевич привез данные, которые не позволяют сомневаться в высокой активности препарата.
— На кого она гневается?
— Думаю, на Цирадис. Ей стоило большого труда подстроить нам эту ловушку. А Цирадис явилась и расстроила ее планы. Но она попытается предпринять еще что-нибудь. Так что нам нужно быть настороже…
А в семь Стефан уже встал. Голова гудела.
Крамов встает, прохаживается, садится – манера, которую я не замечала прежде. Я не замечала прежде, чтобы он был так уверен в себе. Он тратит теперь «вдвое меньше времени на вежливость», как сказал о нем Николай Васильевич.
Ресторан был набит бодрыми водителями. Он сел отдельно. Девушка-администратор снова играла роль официантки.
Белгарат кивнул в знак согласия.
– Как спалось? – спросила она.
– Павел Ильич, я только что доложила вам о нашей работе. Нам удалось доказать, что препарат из плесневого грибка представляет собой кислоту, неустойчивую в водном растворе, но образующую значительно более устойчивые соли. Я объяснила, почему этот путь обещает быстрое решение задачи. А между тем… Должна сознаться, что мне кажется странным направление этого разговора. Как будто ни нашей лаборатории, ни нашего препарата вообще не существует на свете.
– Спасибо, хорошо, – ответил он. Интересно, поверила она ему?
Тоф вывел коня с наездницей на середину ложбины и остановился на берегу озера. Когда к ним присоединились остальные, прорицательница указала на кристально чистую воду.
Я не спала, голова кружится, и сердце по временам начинает биться скоро и слабо.
На подъезде к Эстерсунду пошел дождь. Стефан немного покружил по городу, пока не нашел темное здание с красной вывеской: «Управление малонаселенных районов». Интересно, чем занимается учреждение с таким названием? Облегчает вымирание подведомственных территорий?
— Вот здесь ваша задача, — произнесла она. — Внизу есть потайная пещера. Один из вас должен войти в нее и вернуться. Там ему многое откроется.
Крамов встает, прохаживается, садится – покрупневший, пополневший и все-таки очень маленький, особенно когда он поудобнее устраивается в глубоком кожаном кресле.
Он нашел стоянку за перекрестком, но остался сидеть в машине. До встречи с Джузеппе оставалось еще сорок пять минут. Он откинул сиденье и закрыл глаза. Во мне угнездилась смерть, подумал он. Я должен отнестись к этому серьезно, но я не в состоянии. Смерть не подконтрольна тебе, особенно твоя собственная. Я могу понять, что Герберт Молин мертв – я видел следы его последней битвы за жизнь. А моя собственная смерть? Я даже не могу ее себе представить. Она как тот лось, что перебежал дорогу под Линселлем. Я даже не уверен, был ли он, или мне это только почудилось.
Белгарат с надеждой взглянул на Белдина.
Ровно в одиннадцать он вошел в здание полиции. Дежурная в приемной, к его удивлению, была как две капли воды похожа на дежурную в Буросе. У него промелькнула мысль, не вышло ли какое-то специальное распоряжение шефа шведской полиции, предписывающее всем дежурным всех отделений выглядеть строго определенным образом.
— Нет, на этот раз нет, старик, — произнес горбун, покачав головой. — Я ястреб, а не рыба и люблю холодную воду не больше твоего.
– Я вполне понимаю волнение Татьяны Петровны. Она занималась плесенью еще до войны. Она упрямо – нужно отдать ей должное – верила в бактерицидные свойства плесени, в то время как многим это убеждение казалось несколько странным.
Он представился.
— Пол? — произнес Белгарат просящим голосом.
– Многие – это вы?
– Джузеппе предупредил, что вы придете, – сказала она и показала на ближайший коридор. – Вторая дверь налево.
— Вряд ли, отец, — ответила та. — Думаю, что теперь пришел твой черед, а кроме того, мне нужно сосредоточиться на Зандрамас.
Максимов поднимает карандаш, чтобы постучать по столу…
Белгарат наклонился, рукой попробовал воду и поежился.
Стефан остановился у двери с надписью «Джузеппе Ларссон» и постучал.
— Это жестоко, — произнес он. Шелк насмешливо взглянул на него.
Человек, открывший ему, был очень высокого роста и могучего сложения. На лбу у него были крошечные очки для чтения.
– В том числе и я, – не колеблясь, с достоинством отвечает Крамов. – Однако, насколько мне известно, возражения – в том числе мои – не остановили Татьяну Петровну. Она продолжала работать и добилась бы значительных результатов, если бы…
— Воздержитесь от ерничества, принц Хелдар. — Нахмурившись, Белгарат начал раздеваться. — Держите рот на замке.
– Ты пунктуален, – сказал он, чуть не втащил Стефана в комнату и закрыл дверь.
– Если бы ей не мешали.
Старик был по-молодому подтянутый и поджарый. Все немного были удивлены этим. Несмотря на пристрастие к обильной пище и темному пиву, его живот был плоским, как доска, а грудь и плечи буквально играли мускулами.
Стефан сел на стул для посетителей. Кабинет был меблирован так же, как и почти все кабинеты в буросской полиции. Мы не только носим одинаковую форму, подумал он, у нас и кабинеты одинаковые.
— Ну и ну, — восторженно прошептала Бархотка, разглядывая одетого лишь в набедренную повязку старика.
Джузеппе сел на стул и сложил руки на животе.
Максимов опускает руку, не постучав по столу.
Вдруг он хитро улыбнулся ей.
– Ты бывал здесь раньше? – спросил он.
— Хочешь еще разок порезвиться в пруду, Лизелль? — пригласил он ее, и в его ярко-голубых глазах блеснул озорной огонек.
– Никогда. В детстве был в Упсале. Но севернее Упсалы – никогда.
– Мешали? О нет! – тонко улыбаясь, отвечает Крамов. – Но оценим положение спокойно. Англичане получили новый препарат, который нужен нам, будем прямо говорить, до зарезу. Есть возможность наладить производство этого препарата у нас – в этом, разумеется, мы будем прежде всего рассчитывать на помощь Татьяны Петровны. Быстро помочь бойцам, страдающим от раневых осложнений. Положите на одну чашу весов эту возможность, а на другую – ложно понятую научную честь…
Бархотка вспыхнула и виновато глянула на Шелка.
– Упсала! Упсала – это же Южная Швеция. Даже отсюда, из Эстерсунда, еще полстраны до северной границы. Когда-то и до Стокгольма было далеко, но теперь другое дело. Сейчас на самолете за два часа попадешь в любую точку Швеции. За несколько десятилетий Швеция из большой страны превратилась в маленькую.
Стефан показал на большую карту на стене:
Белгарат рассмеялся, наклонился вперед и, будто лезвием ножа, взрезал гладь озера. Через несколько ярдов, высоко подпрыгнув, он вынырнул на поверхность. Солнце засверкало в серебристой чешуе. От взмахов широко раздвоенного хвоста по блестящей поверхности озера во все стороны разлетелись фонтаны жемчужных брызг. Затем темное тяжелое тело снова погрузилось в хрустальные воды, уходя все глубже и глубже.
А, честь? Он говорит о чести, этот старый знакомый?
– Большая у вас территория?
— Ах ты… — едва слышно прошептал Дарник.
– Нам хватает. И даже немножко лишнего есть.
— Да, мой милый, — рассмеялась Полгара. — Боюсь, ему не понравится, если ты поймаешь его на крючок.
– Не знаю, Валентин Сергеевич, кому из нас следовало первому сказать о научной чести. Кто утверждал, что вопрос плесени вызывает представление о задворках науки, потому что «на задворках обычно пахнет плесенью и валяется мусор»?