На следующий день он доложил Николаеву о своих находках в архиве.

— Вот видишь, Женя, — сказал Николаев, — на горизонте возникла новая версия — месть за причиненные страдания! Ведь если Волк действительно не убивал того молодого парня, значит, он зря просидел на зоне по сфабрикованному делу. Вот и мотив — отомстить и Широкову, и Маврину.

— А если бы картина преступления у того кафе, описанная в рапорте Маврина, соответствовала тому, что произошло на самом деле, и уголовное расследование проводилось по всем правилам, с привлечением всех объективных фактов, — проговорил Женя, — все, наверное, для Волка сложилось бы иначе. Кому было выгодно выставить Волка в качестве убийцы? Ответ простой, — продолжал он, — тому, кто вел это дело и имел какую-то заинтересованность в его искажении; мне представляется, что Волк не убивал того парня у кафе.

— Но это всего лишь твои предположения, — с укором ответил Николаев, — и с чего это ты решил, что Волк не убивал его; по пьяному делу совершаются многие преступления, и, находясь в сильном алкогольном опьянении, человек может и не соображать, что делает.

— Это понятно, — ответил Кудрин.

— Знаешь что, Женя, — сказал начальник, — поезжай в то кафе «Шашлычная» на Старокаширское шоссе, возле которого был убит тот молодой парень. Оно находится у магазина «Спорт», его все знают. В этом кафе директором уже много лет работает Первушин Степан Ильич, с которым я когда-то познакомился. Так вот, лет шесть назад, — продолжал Николаев, — в это кафе залезли грабители и украли всю дневную выручку. А твой наставник Лева Ерихин, спустя сутки, задержал преступников и вернул украденные деньги. Тогда Степан Ильич очень благодарил нас и сказал, что готов выполнить любую нашу просьбу. Обратись к нему, я думаю, что он поможет тебе в розыске возможных свидетелей того случая.

Вернувшись в свой кабинет, Женя выяснил через Центральное адресное бюро место жительства Бориса Волка, а еще через полчаса уже знал, что он полгода назад освободился из мест лишения свободы и вернулся в Москву.

«Так, — подумал Кудрин, — сначала отправлюсь в кафе, а затем на квартиру Волка», благо эти два адреса находились близко друг от друга.

Примерно через полчаса он уже входил в небольшое кафе, расположенное на первом этаже девятиэтажного дома. Это было небольшое помещение со стоящими в два ряда столами, по бокам которых стояли небольшого размера стульчики. Мрачная серая краска стен не способствовала хорошему настроению и вызывала чувство некоторого дискомфорта, а в воздухе висел запах пива и сигаретного дыма.

Кудрин подошел к немолодому официанту с сединой на голове и спросил:

— Не подскажете, как найти Степана Ильича?

— Да вон в конце зала дверь его кабинета, — ответил он и показал рукой на нее.

Женя постучал в дверь и вошел в небольшой кабинет. За столом сидел полный человек средних лет, с длинными, как у зайца, ушами и что-то писал.

— Я к вам, Степан Ильич, от майора Николаева из отделения милиции, — проговорил Женя, показывая ему свое удостоверение личности.

— Кудрин Евгений Сергеевич, — прочитал вслух Первушин. — Да, я хорошо помню товарища Николаева.

— Мне нужна ваша помощь в одном вопросе, — сказал Кудрин.

— Конечно, чем могу — помогу, — ответил он, — в свое время Павел Иванович со своими сотрудниками очень помог нам в поиске грабителей, можете на меня рассчитывать!

— Тут вот какая история, — начал рассказывать Кудрин, — примерно шесть лет тому назад у входа в ваше кафе была драка, в результате которой погиб молодой человек. Преступника тогда задержали, арестовали и посадили в тюрьму. Однако, когда я просматривал это дело в архиве, в нем обнаружилось много нестыковок и непонятностей. Дело это тогда вел Маврин, — продолжал Женя, — который в то время работал инспектором уголовного розыска. Сейчас он уже в милиции давно не работает. Знаете ли вы что-то об этом происшествии?

— Ну, что я могу сказать, — ответил Первушин, — я, конечно, помню тот печальный случай, но в тот вечер меня в кафе не было, а вот Николай Барков тогда обслуживал посетителей нашего кафе. Он единственный официант, который работает у нас с тех времен.

— А где сейчас он? — спросил Кудрин.

— В зале, где же ему еще быть, — ответил Степан Ильич и, встав из-за стола, медленной грузной походкой вошел в зал. Через несколько минут он уже входил в кабинет с официантом, с которым Женя встретился при входе в кафе.

— Коля, это Кудрин Евгений Сергеевич из милиции, — сказал Первушин, — ты давай по-честному расскажи про драку у кафе, которая была лет шесть назад. Тогда нам сказали, что в результате ее погиб молодой парень.

Ян Флеминг

Барков уставился глазами на директора кафе и часто заморгал своими пушистыми ресницами.

Мунрейкер

— Да, говори правду, сам Николаев об этом просил, — тихо сказал Первушин, — а того Маврина давно уже нет в милиции.

— Давно дело было, — медленно проговорил Барков, — я помню, что тогда вечером у входа в кафе завязалась драка. Сынок одного ответственного работника районного исполкома, который часто пьянствовал и приставал к молодым девушкам, задрался с молодым парнем. Потом схватил с земли камень и ударил им парня по голове. Тот упал на землю, из головы брызнула кровь, а тот подонок со своими подручными сбежал.

1. «Совершенно секретно»

— А вы все это непосредственно видели? — спросил Кудрин.

Оба «кольта» 38-го калибра грянули одновременно.

— Да, — ответил официант, — я как раз в тот момент вышел из кафе на улицу перекурить.

Стены подземного тира подхватили ломкое эхо и перебрасывались им до тех пор, пока оно не заглохло. Джеймс Бонд наблюдал, как расположенные в разных концах тира воздухозаборники вентиляционной системы «Вент-Аксия» высасывают из помещения пороховой дым. Правая рука еще хранила воспоминание того, как одним молниеносным рывком слева он вскинул пистолет и открыл огонь; воспоминание придавало уверенность. Он вынул из рукоятки «кольта» отстрелянную обойму и, направив оружие в пол, ждал, пока инструктор преодолеет те двадцать ярдов тускло освещенного туннеля, что разделяли их.

— А как фамилия того «сынка»? — еще раз спросил Кудрин.

На лице инструктора Бонд заметил усмешку.

Барков снова замолчал и посмотрел на директора кафе.

— Прямо-таки не верится, — воскликнул он. — Снова моя взяла.

— Ну, что замолчал, говори, кто это был, — нетерпеливо проговорил Первушин.

Теперь они были вместе.

— Димка Нефедов это был, сынок самого Нефедова из исполкома, — нехотя ответил Барков, — нахалом он был, каких свет не видел: пьянствовал, учинял драки, приставал к девушкам. Одним словом, море ему было по колено, знал, что если что, то отец отмажет.

— А что потом было? — продолжал расспрашивать Кудрин.

— Я на больничной койке, а вы, сэр, на том свете, — продолжал инструктор. В одной руке он держал поясную мишень, в другой — поляроидный снимок форматом с почтовую карточку. Его он протянул Бонду, и они оба повернулись к стоявшему позади столику, на котором была лампа с зеленым абажуром и большое увеличительное стекло.

— А потом кто-то вызвал милицию и скорую помощь, — ответил Барков, — врачи осмотрели потерпевшего и увезли, а Мавр, приехавший с каким-то мужиком, приказал мне молчать и держать язык за зубами, зашел в кабинет директора и долго разговаривал с кем-то по телефону. Потом он вышел на улицу и увидел лежащего на лавочке пьяного мужчину. Затем растолкал его и отвел в милицейскую машину. А на следующий день, — продолжал он, — приехал следователь и допросил меня, но я тогда ему ничего не сказал, как просил Маврин.

Притянув лупу к себе, Бонд склонился над фотоснимком. На снимке, в зареве фотовспышки, был изображен он сам. Его правую кисть обволакивало размытое облачко белого пламени. Бонд поймал в фокус левый борт своего темного пиджака. Точно в сердце булавочным уколом светлело крошечное пятнышко.

— А почему вы назвали того оперативника Мавр? — поинтересовался Женя.

Не говоря ни слова, инструктор положил под лампу большую белую мишень. Черный круг диаметром в три дюйма обозначал сердце. Прямо под ним и с полдюйма вправо зияла пробоина.

— Да его за глаза так все звали, — ответил официант, — уж очень боялись его в нашем микрорайоне, и даже ходили слухи, что Мавр кого-то даже посадил ни за что ни про что.

— Пуля продырявила левую стенку желудка и прошла навылет, — удовлетворенно прокомментировал инструктор. Взяв карандаш, он тут же на мишени небрежным росчерком произвел подсчет.

— Да и я тоже помню этого ухаря, — проговорил Первушин, — он и мне тоже угрожал в свое время.

— Двадцать кругов, итого в общей сложности вы должны мне, сэр, семь шиллингов и шесть пенсов, — голос его был ровен.

— Напишите, пожалуйста, объяснение о тех событиях, — сказал Кудрин.

— Нет, — коротко произнес Барков, — писать и подписывать ничего не буду, береженого бог бережет.

Рассмеявшись, Бонд отсчитал серебро.

— Ну и на этом спасибо, — проговорил Кудрин. — А что, Нефедов и сейчас работает в исполкоме?

— В следующий раз удвоим ставки, — сказал он.

— В исполкоме он точно не работает, а где сейчас службу правит, мне неизвестно, — ответил Первушин.

Кудрин поблагодарил их и направился к выходу из кафе.

— Не возражаю, сэр, — ответил инструктор. — Однако, сэр, машина все равно сильнее вас. А если вы хотите попасть в команду «Дьюар Трофи», то следовало бы дать отдых «кольтам» и посвятить какое-то время «ремингтону». Этот новый удлиненный патрон 22-го калибра позволяет преспокойно выбить 7900 очков из необходимых 8000. Большинство ваших пуль должны угодить точно в «яблочко» размером не более шиллинговой монеты, когда та лежит прямо у вас под носом, однако на дистанции в сто ярдов это все равно, как ее вовсе нет.

Выйдя на улицу, Женя прямиком направился по адресу, где проживал Борис Иванович Волк. Благо, что этот дом находился в шаговой доступности, и уже минут через двадцать он уже названивал в квартиру на четвертом этаже блочного пятиэтажного дома. Дверь никто не открывал, а вот из соседней квартиры дверь открылась, и на пороге показалась пожилая женщина, плечи которой были укрыты теплым пуховым платком.

Кудрин предъявил ей свое удостоверение личности и спросил, не знает ли она, где сейчас ее сосед.

— К дьяволу «Дьюар Трофи», — бросил Бонд, — меня интересуют ваши деньги. — Он вытряхнул на ладонь неиспользованные патроны и вместе с «кольтом» положил их на стол. — Значит, до понедельника. Время обычное?

— Да как не знаю, в больнице он, совсем плохой стал после того, как вернулся из тюрьмы, — ответила она.

— Десять часов в самый раз, сэр. — Инструктор рванул книзу две рукоятки на металлической двери. Провожая взглядом спину Бонда, уже ступившего на лестницу, что вела на первый этаж, он не смог сдержать улыбку. Он был доволен стрельбой Бонда, которого считал лучшим во всей Сикрет Сервис стрелком, но которому ни за что не решился бы сказать это прямо. Это полагалось знать только М. и его начальнику штаба, в круг обязанностей которого входило заносить результаты стрельб сотрудников в личные дела.

— А в какой он лежит больнице? — спросил Женя.

Бонд протиснулся в обитую зеленым сукном дверь, и подошел к лифту, которому предстояло поднять его на девятый этаж высокого серого здания неподалеку от Риджентс-Парк, где размещалась штаб-квартира Сикрет Сервис. Он был удовлетворен результатом, но отнюдь им не гордился. Пытаясь понять, за счет чего можно было бы дополнительно выиграть в скорости и победить наконец машину — сложнейший агрегат, который на каких-нибудь три секунды поднимал мишень, выстреливал холостым патроном 38-го калибра, посылал концентрированный пучок света и фотографировал «противника», пока тот вел ответный огонь, стоя в очерченном мелом на полу круге, — Бонд помимо воли дернул в кармане указательным пальцем.

— Да здесь рядом, в онкологической, рак у него нашли, — грустно проговорила соседка. — Жалко мужика, один он остался после смерти матери. Я никогда не верила, что Борька может убить человека, — продолжала она, — он всегда такой тихий был, муху не обидит. Ну пил он, конечно, особенно после получки, попадал иногда в медвытрезвитель, но чтобы убить человека — это не про него. Не верю!

Поблагодарив ее за информацию, Женя вышел из подъезда и направился в онкологический центр, башня которого виднелась из-за стоящего рядом продовольственного магазина.

Двери лифта со вздохом отворились, и Бонд вошел в кабину. Исходивший от Бонда запах кордита лифтер уловил сразу. Так пахло всегда, когда они возвращались из тира. Он любил этот запах, напоминавший ему о днях армейской службы. Лифтер нажал кнопку девятого этажа и положил свою изувеченную левую руку на рычаг контроля.

В регистратуре он, предъявив свое удостоверение личности, попросил найти номер палаты, где лежит Борис Иванович Волк. Медсестра кому-то позвонила, а потом сказала, что ему нужно пройти к лечащему врачу в кабинет номер двадцать. Когда он зашел туда, то увидел сидящую за столом женщину средних лет с вьющимися светлыми волосами. Женя представился ей и повторил свой вопрос.

Если бы только освещение было не таким скверным, мысленно посетовал Бонд. Однако по настоянию М. все занятия по огневой подготовке проходили в одинаково неблагоприятных условиях. Тусклый свет и подвижная мишень призваны были как можно точнее копировать действительность. «В простую картонку любой дурак попадет», — такую фразу предпослал М. в качестве предисловия к «Руководству по методам самообороны стрелковым оружием».

— Меня зовут Ирина Сергеевна Громова, — сказала она. — Кем вам приходится больной?

Лифт плавно остановился. Шагнув в коричневый со специфическим зеленым оттенком, свойственным лишь интерьерам министерства общественных работ, коридор, наполненный суетой снующих туда-сюда с папками девушек, звуками хлопающих дверей и приглушенных телефонных звонков, Бонд тут же оставил все мысли о стрельбе и приготовился с головой окунуться в рутину обычного рабочего дня в штабе.

— Ну вы же поняли, что я из милиции, — ехидно проговорил Женя, — мне надо срочно с ним поговорить.

— Вы знаете, у него рак четвертой стадии и он может умереть в любую минуту, — ответила она. — А тут он несколько дней отсутствовал, и мы думали, что он просто сбежал, видя свою безысходность. Но вчера вечером он с трудом пришел в больницу: состояние его стало критическим.

Он направлялся к расположенной в конце коридора по правую руку двери. Ничто не выделяло ее в ряду прочих дверей, которые оставались у него за спиной. Номера отсутствовали. Если у вас есть дело на девятом этаже и вы тут не работаете, то за вами придут и проводят в нужный кабинет, а потом, когда дело будет решено, проводят до лифта.

— Но поговорить с ним можно? — не унимался Женя.

— Не более получаса, — пожав плечами, сказала Громова.

Бонд постучал в дверь и теперь ждал ответа. Он посмотрел на часы. Было ровно одиннадцать. Дьявол бы побрал эти понедельники. Впереди два дня бумажной канители. Почти каждый уик-энд занят работой за границей: взломы пустых квартир, сбор фотокомпромата. Куда приятнее «автокатастрофы» — с ними меньше хлопот, особенно в том побоище, которое начинается на дорогах с приходом выходных. Кроме того, должны поступить и пройти сортировку еженедельные пакеты из Вашингтона, Стамбула и Токио. Может, найдется что-нибудь и для него.

Они вышли в коридор, поднялись на лифте на пятый этаж и остановились у палаты под номером 515.

— Заходите, но не более получаса, — повторила она и, передав Жене белый халат, пошла дальше по длинному коридору клиники.

Дверь отворилась, и он увидел хорошенькую секретаршу, которую видел каждый день и которой каждый день готов был любоваться заново.

Когда Женя в халате вошел в палату, то увидел человека, лежащего на кровати, с худым изможденным лицом. Впавшие глаза и бледный вид лица говорили о его болезненном состоянии, а левая рука, выступающая из-под одеяла, казалась неживой и висела плетью почти до самого пола.

— Привет, Лил, — сказал Бонд.

— Борис Иванович, вы можете говорить? — спросил Женя.

Дозированно радушная улыбка, которой она встретила его, сразу «остыла» градусов на десять.

— Вы кто? — ответил вопросом на вопрос Волк и посмотрел в сторону Кудрина.

— Давайте сюда пиджак, — приказала она. — Насквозь провонял порохом. И не называйте меня Лил. Вы ведь знаете, что мне это неприятно.

— Я — инспектор уголовного розыска Кудрин Евгений Сергеевич, — ответил он.

Сняв пиджак. Бонд протянул его секретарше.

— А я ждал, что кто-то из милиции ко мне придет, — проговорил Волк, — сердце мне подсказывало, что кому-то должен же я все рассказать.

— Каждая женщина, окрещенная при рождении Лоэлией Понсонби, обязана мириться с тем, что рано или поздно ей придумают уменьшительное имя.

— Слушаю вас, Борис Иванович, — проговорил Женя, — у нас мало времени.

Она была высока, темноволоса и сохраняла некую нетронутую, девственную прелесть, к которой война и пять лет службы в Сикрет Сервис добавили определенный оттенок строгости. Если только в ближайшее время она не выскочит замуж, уже в сотый раз думал Бонд, или не заведет себе любовника, то эта патина холодной суровости очень просто может обернуться сварливостью старой девы, и тогда она пополнит собой армию женщин, навсегда обручившихся с собственной карьерой.

Бонд не раз говорил ей об этом и вместе с двумя другими сотрудниками секции «00», в разное время, предпринимал решительные атаки на ее невинность. Она же с неизменной надменностью матроны (которую все трое, льстя своему мужскому самолюбию, приписывали фригидности) отражала их и уже на следующий день относилась к очередной своей «жертве» с подчеркнутым вниманием и великодушием, как бы давая понять, что сама во всем виновата, но что больше не сердится.

— Действительно, времени у меня осталось совсем немного, — грустно проговорил Волк. — Когда меня посадили по ложному обвинению, — начал он говорить, — я решил отомстить тем гадам, которые упекли меня за решетку. Тогда в кафе я просто напился и лежал на лавке у входа. Ни с кем я тогда не дрался и тем более никого не убивал. Очнулся я уже в отделении милиции, где опер по фамилии Маврин стал меня в своем кабинете избивать и говорить, чтобы я признался в убийстве молодого парня, но я все отрицал. Тогда Маврин пригласил в кабинет другого подлеца — Широкова, который прямо заявил, что это именно я ударил камнем по голове того парня. Ведь, кроме него, никто из других свидетелей прямо на меня не указал. А потом суд, который не принял во внимание мои объяснения, и долгие годы мучений в колонии, — продолжал говорить Волк, — и все эти годы у меня была единственная мечта — отомстить этим гадам; она согревала меня и не давала расслабиться. После освобождения из колонии я, будучи уже больным, собрал всю свою волю в кулак, вычислил их и стал следить за каждым. Маврин каждое воскресенье ездил к себе на дачу, где парился с приятелями в бане, а Широков больше проводил время у себя дома с разными женщинами. Я отремонтировал старенький горбатый «запорожец», который достался мне от отца, и целый месяц ездил за Мавриным на его дачу. Как мне показалось, он, видимо, работал и жил как на «автомате»: приехал на участок, разжег баню, выпил с друзьями, потом идут в баню и снова выпивают. Затем еще два захода, после чего начинается крутая пьянка, и они засыпают прямо за столом. Я решил использовать это клише в поведении Маврина в своих интересах. В тот воскресный день я рано утром сбежал из больницы, — продолжал Волк, — на своей машине подъехал к дому Маврина, открыл капот его «Волги» и оторвал провод с клеммой, ведущий к аккумулятору. Я подумал, что, когда его машина не заведется, он наверняка пойдет к Широкову и они вместе поедут на дачу. Я тогда сел в сквере и стал ждать. Так это и случилось, где-то часов в пять вечера в подъезд дома Широкова вбежал Маврин, а минут через двадцать он вышел один, без Широкова, сел в его маленький «москвич» и уехал. Конечно, немного пошло не так, как я думал, но деваться было некуда, и я поехал следом за Мавриным. Путь до его дачи я хорошо узнал за месяц, поэтому ехал спокойно, не спеша. Он заехал к гастроному, в машину сел какой-то полный мужчина, после чего они, никуда не сворачивая, поехали по Каширскому шоссе в сторону Сватеево. Когда я подъехал к даче, — продолжал рассказывать Волк, — и спрятал машину в небольшом пролеске, Маврин с тем мужиком уже стали растапливать баню и одновременно выпивать за столом. Примерно через полчаса они разделись и зашли в баню. Я видел, как он, раздеваясь, снял кобуру с пистолетом и повесил ее на крючок под рубашку. Маврин, видимо, любил носить оружие или чего-то боялся, я и в те разы, когда следил за ним на даче, видел, как он расхаживал по участку с кобурой поверх рубашки. Через некоторое время распаренный Маврин вышел из бани, закурил сигарету и жадно затянулся, а зажигалку положил на пенек, стоящий у ее входа. Следом из бани вышел второй мужчина, и они пошли к столу и начали обильно выпивать. К этому моменту у меня уже окончательно созрел план мести; я аккуратно вышел из своей засады, — продолжал говорить Волк, — надел резиновые перчатки и быстро зашел в баню. В предбаннике под рубашкой я нащупал кобуру с пистолетом, вынул его и положил к себе в карман. Так же тихо я вышел из бани и направился к пролеску, попутно прихватив лежащую на пеньке зажигалку. Ну а потом — поехал в сторону Москвы и вскоре уже был у дома, где жил Широков. Когда он открыл мне дверь, — с надрывом сказал Волк, — то я увидел, что на его лице удивление, и понял, что Широков узнал меня. Я зашел в коридор и с размаху ударил его кулаком в лицо. Он упал, из носа потекла кровь, и он стал ползком пятиться к стоящему в комнате дивану. А когда увидел в моей руке пистолет, то закричал, что это Маврин во всем виноват и он заставил оговорить меня. Но я, не обращая внимания на него, поднял лежащую на полу подушку, прижал ее к голове Широкова и выстрелил ему прямо в лоб. Выстрел оказался совсем не громким, но пух от подушки разлетелся по всей комнате. Широков отпрянул назад, раскинув руки на диване, а из его головы потекла кровь. Я аккуратно взял пистолет за дуло и обмакнул его рукоятку в крови Широкова, а потом поднял лежащее на полу небольшое полотенце и завернул в него пистолет. Потом вышел из квартиры, оставив дверь открытой, не спеша вышел из подъезда и �Однако, что им не дано было знать, так это то, что, любя всех троих одинаково, она до боли в сердце переживала за каждого из них, когда им грозила смертельная опасность, и не желала связывать себя духовными узами с человеком, которого через неделю могло уже не быть в живых. Служба в Сикрет Сервис — это своего рода кабала, и коли ты женщина, то не много остается у тебя возможностей для посторонних связей. Мужчинам легче. Разводить амуры на стороне им не возбранялось. Ведь для них — в случае если они хоть как-то использовались в, как это тактично именовалось, «полевых условиях», — такие понятия, как брак, дети, дом, попросту не существовали. Однако для женщины связь вне пределов Сикрет Сервис автоматически означала «опасность утечки информации», и в конечном счете она становилась перед выбором: либо увольнение, и тогда нормальная жизнь, либо вечное «сожительство» с Королем и Отечеством.

�ел в свою машину. А дальше — быстро поехал снова в Сватеево. Когда я туда приехал, — продолжал Волк, — пьянство было в самом разгаре. Их уже было трое, причем один уже спал, уткнувшись носом в стол. А двое других что-то громко выясняли по поводу футбольного матча, который, видимо, ранее передавался по радиоприемнику, стоявшему на столе между пустыми бутылками. Я так же осторожно зашел в баню, вынул пистолет из полотенца и аккуратно вложил его в кобуру. Попутно еще вложил туда маленькую открытку с изображением волка, которую купил несколько дней назад в киоске. Это, чтобы он вспомнил обо мне и испытал такую же боль, которую когда-то пришлось мне пережить. А потом я вышел из бани, зарыл в землю полотенце и спокойно опять поехал в Москву. Дело было сделано. Я был доволен, что исполнил то, о чем думал все эти годы, и немного расслабился, но ночью мне стало очень плохо, и утром я снова явился в больницу. Вот и все, — сказал Волк и закрыл глаза. — Вы, конечно, можете меня арестовать, но дни мои и так сочтены, а за свой поступок я совсем скоро предстану перед Богом.

В этот момент в палату вошла медсестра и сказала, что пора заканчивать разговор, больному нужно сделать укол. Женя на листочке бумаги написал телефон отделения милиции, отдал его медсестре и попросил ее информировать о состоянии больного.

Лоэлия Понсонби знала, что почти достигла того возраста, когда пора принимать решение, и все в ней склонялось к тому, чтобы уйти. Но с каждым днем мученический ореол Эдит Кавелл и Флоренс Найтингейл все теснее замыкал ее в круг подруг по штабу, с каждым днем становилось все труднее и труднее решиться покинуть эти ставшие ей родными стены.

Выйдя из больницы, Кудрин направился на работу, находясь под сильным впечатлением от беседы с Борисом Волком.

А пока, будучи одной из самых преуспевающих девушек в штабе, она входила в состав высшего сословия старших секретарей, имевших доступ к самым сокровенным секретам службы и вправе была рассчитывать, что через двадцать лет радениями управления личного состава ее имя вкупе с именами чиновников из Совета рыбной промышленности, почтового ведомства и Женского института будет внесено золотыми чернилами в самый конец рождественского списка награжденных орденом Британской империи 4-й степени — мисс Лоэлия Понсонби, старший секретарь, министерство обороны.

Когда он приехал в отделение милиции, Николаева на месте не оказалось, и, чтобы не терять времени, позвонил дежурному по исполкому за информацией о Нефедове. Там ему ответили, что он уже не работает в исполкоме, а в настоящее время трудится начальником ЖЭКа в Хлебозаводском проезде.

Она отвернулась от окна. На ней была розовая в белую полоску сорочка и простая темно-синяя юбка.

«Так это же здесь совсем рядом, на нашей же улице, — подумал Кудрин, — надо прямо сейчас туда сходить».

Глядя в ее серые глаза, Бонд улыбнулся.

Уже через полчаса Женя входил в цокольный этаж девятиэтажного дома, где располагался ЖЭК. Он подошел к двери, на которой висела табличка «Директор», и зашел в небольшой кабинет. За письменным столом сидел немолодой человек с красиво уложенными волосами на голове. Он восседал на стуле как сорокалетняя бальзаковская женщина на пуховых креслах после утомительного бала. С первого взгляда ему нельзя было дать больше сорока лет, но проступающая седина и морщины на лице говорили об обратном. В то же время ухоженность рук и ровно подстриженные усы явно намекали на его принадлежность к особой «касте» советского общества.

— Я зову вас Лил только по понедельникам, — запротестовал он. — И мисс Понсонби в остальные дни. Но я никогда не назову вас Лоэлией. Это имя ассоциируется у меня с одним неприличным лимериком [шуткой (англ.)]. Есть что-нибудь для меня?

Нефедов встал из-за стола и ленивой походкой подошел к вошедшему Кудрину. Женя увидел его неподвижные глаза, которые говорили о глубокой грусти этого человека, а взгляд — проницательный и тяжелый — оставлял неприятное ощущение.

— Вы ко мне, молодой человек? — спросил он.

— Нет, — отрезала она, но, смягчившись, добавила. — У вас и так полно работы. Правда, не срочной, но все равно очень много. Ах, «сарафанное радио» сообщает, 008 выкарабкался. Сейчас в Берлине, набирается сил. Боже мой, как я рада!

— Да, к вам, Михаил Николаевич, — сказал Женя, показывая ему свое удостоверение личности.

— Прошу вас, Евгений Сергеевич, присаживайтесь на стул, — сказал хозяин кабинета, рукой указывая на одиноко стоящий у стены стул.

Бонд вскинул глаза.

— Я к вам по одному неординарному вопросу, — начал говорить Кудрин. — Шесть лет назад у кафе на Старокаширском шоссе была драка, в результате которой погиб молодой парень. Казалось бы, что виновный найден и понес заслуженное наказание, но, просматривая недавно в архиве то уголовное дело, я отметил в нем много нестыковок и непонятностей. К тому же работники того кафе сказали мне, что тогда эту драку инициировал и потом ударил камнем парня ваш сын Дмитрий. Как рассказывал официант, Дмитрий часто туда заходил со своими дружками и зачастую в пьяном виде затевал драки и приставал к девушкам.

— Когда вы об этом узнали?

— Но ведь убийцу же нашли тогда и посадили, — проговорил Нефедов.

— С полчаса тому назад, — ответила она.

— У меня в связи с вновь открывшимися обстоятельствами складывается ощущение, что тогда посадили невиновного человека, — ответил Кудрин, — может быть, вы мне расскажете, как все было на самом деле.

Нефедов достал носовой платок, вытер пот со лба и накатывающие слезы на щеках.

Бонд вошел в просторный кабинет, где кроме его стола стояли еще два, и плотно закрыл за собой дверь. Подошел к окну. Его взору открылась уже почти летняя зелень Риджентс-Парка. Значит, Билл все-таки сделал это. В Пенемюнде и обратно. Набирается сил в Берлине — звучит не больно-то обнадеживающе. Видимо, здорово ему досталось. Что ж, придется ждать новостей из единственно доступного в штабе источника достоверной информации — дамской уборной, известной, к бессильной ярости Отдела внутренней безопасности, как «сарафанное радио».

— Моего сына уже нет в живых, — выдавил из себя Нефедов.

Бонд вздохнул и сел за стол, придвигая к себе корзину с коричневыми папками, помеченными красными звездочками, которые заменяли гриф «совершенно секретно». Как там дела у 0011? Минуло уже два месяца, как он бесследно исчез в портовых трущобах Сингапура. И с тех пор ни слова. В то время как он, Джеймс Бонд, агент 007, старший из трех агентов, заслуживших право иметь в личном номере индекс «00», сидит за удобным столом, возится с какими-то бумажками и пытается ухаживать за секретаршей.

— Извините, не знал, — ответил Женя.

— Несколько лет тому назад, — продолжал он, — Димка поехал летом с друзьями в Ялту. Там он напился и избил мужчину, который оказался прокурорским работником Крыма. А потом — арест, суд и три года колонии. Я сколько раз его предупреждал, пытался оградить его от сумасбродства в нетрезвом состоянии, но все оказалось тщетным. А в прошлом году он погиб на зоне, как позже сказали — в результате несчастного случая. Тогда мы и похоронили нашего Диму, а я лишился своей работы в исполкоме и был назначен на эту, так сказать, «блатную» должность.

Он поежился и решительно раскрыл верхнюю папку. В ней была подробная карта южной Польши и северо-восточной Германии. В глаза бросилась кривая красная линия, соединявшая Берлин и Варшаву. К карте прилагался пространный меморандум, отпечатанный на машинке и озаглавленный «Железнодорожная магистраль: Надежный вариант отхода с Востока на Запад».

— Я соболезную вашему горю, — тихо проговорил Кудрин, — но, может быть, вспомните про тот трагический случай у кафе.

Нефедов немного успокоился и снова уставился на Женю своим тяжелым взглядом.

Бонд достал черный вороненый портсигар и черную зажигалку «Ронсон» и положил перед собой. Прикурив сигарету — одну из тех, набитых македонским табаком, с тремя золотыми кольцами на мундштуке, что изготовляли специально для него в лавке «Морлендс» на Гросвенор-Стрит, — он придвинулся в мягком шарнирном кресле к столу и погрузился в чтение.

— Спасибо за соболезнование, — коротко ответил он, — как ни странно, но вы мне симпатичны и чем-то напоминаете мне сына. Дело прошлое, и я, пожалуй, расскажу правду о том трагическом происшествии. В тот вечер, — начал говорить Нефедов, — я задержался на работе, а когда собрался домой, в кабинет буквально ворвался Димка. Был он изрядно пьян и прямо с порога сказал, что в драке у кафе он ударил камнем по голове какого-то парня, которого скорая помощь увезла в больницу. Я тогда еще спросил у него, видел ли кто-нибудь эту драку, но он ничего не мог вспомнить. А потом зазвонил телефон, и в трубке я услышал голос, представившийся оперативником из отделения милиции Мавриным. Мне однажды приходилось с ним сталкиваться, когда украли посуду из исполкомовской столовой. Отвратительный человек, скажу я вам, грубый и, как мне тогда показалось, — очень жадный до денег. Так вот тогда он мне по телефону и сказал, что натворил мой сын, — продолжал Нефедов, — а еще предупредил, что есть свидетели, которые все это видели и готовы дать показания. Я тогда умолял его что-нибудь сделать, чтобы вытащить Диму из этой истории; он мне тогда и назвал сумму в пять тысяч рублей за отмазку сына. Я согласился, а вечером к моему дому подъехал Маврин и я отдал ему эти огромные деньги, которые мы собирали с женой для покупки дачи. Ну вот, собственно, и все, — выдохнув, проговорил Нефедов, — а потом я узнал, что задержали какого-то мужика и суд, признав его виновным в убийстве того парня, отправил его за решетку.

Таково было начало обыкновенного рабочего дня для Бонда. Лишь два-три раза в год выпадали задания, требовавшие от него специальных навыков. В остальное время он выполнял не слишком обременительные обязанности старшего государственного служащего — присутственные часы с десяти до шести, которые, впрочем, не требовали строгого присутствия; ленч, как правило, тут же в столовой; приятный вечер за карточным столом в компании близких друзей, или в казино «Крокфордс», или занятия любовью, без особой страсти, с одной из трех одинаково благорасположенных к нему замужних женщин; уик-энды, посвященные игре в гольф по-крупной в одном из клубов в пригородах Лондона.

— И не было вам, тогда еще ответственному работнику исполкома, жалко того невиновного человека, которого арестовали вместо Дмитрия? — спросил Кудрин.

— Нет, я тогда об этом не думал, для меня тогда главным было вытащить сына из этой истории, — ответил Нефедов.

Отпуска он не брал, разве что по болезни, и то только в случае необходимости, но, завершив очередную миссию, почти всегда получал две недели отдыха. В год имел 1500 фунтов, обычное жалование старшего чиновника на государственной службе, и плюс к этому еще 1000 фунтов необлагаемого налогом дохода из собственных источников. Впрочем, находясь на задании, Бонд волен был тратить любые суммы, так что в остальное время года мог вполне безбедно существовать на чистые 2000.

— Видите, как его судьба сложилась, — задумчиво проговорил Кудрин, — как веревочке ни виться, конец получается закономерным.

— Смалодушничал я тогда, — сказал Нефедов, — но вы должны меня понять.

У него была небольшая, но уютная квартирка в районе Кингс-Роуд, за которой присматривала пожилая шотландка, этакий божий одуванчик по имени Мэг, и двухместный закрытый «бентли» 1930 года выпуска с усиленным двигателем, который Бонд держал в таком превосходном состоянии, что при необходимости тот выдавал все сто миль в час.

— Я бы хотел, чтобы вы написали на бумаге о том, что мне рассказали, — проговорил Кудрин.

— Нет, ничего писать и подписывать не буду, — резко ответил Нефедов, — Димку все равно уже не вернуть, а лишнего в его сторону говорить я не позволю. Мне искренне жаль того человека, который невинно пострадал, но вы лучше предъявите обвинение Маврину, который все это сфабриковал. Я ведь тоже, в какой-то степени, потерпевший от его корыстного умысла; он, по сути, меня шантажировал и ограбил на огромную сумму денег.

На это и тратил он все свои деньги и гордился тем, что коли суждено ему погибнуть до предельного в его профессии возраста в сорок пять лет, в чем в минуты хандры был абсолютно уверен, то на его банковском счету не останется ни пенса.

— Ну что же, не хотите писать, не надо, — сказал Кудрин, — дело действительно прошлое, невиновный уже отсидел на зоне и вернулся в Москву, да и сына вашего уже нет в живых. А Маврин свое получит, и я думаю, что это произойдет совсем скоро.

На этой мажорной ноте Женя попрощался с хозяином кабинета и направился в сторону отделения милиции.

До той поры, когда его автоматически исключат из списка сотрудников с индексом «00» и переведут на работу в штаб, оставалось еще восемь лет. Или по меньшей мере восемь опаснейших заданий. Может, шестнадцать. А то и все двадцать четыре. Мало не покажется.

«Ну и денек сегодня выдался, — подумал он, заходя к себе в кабинет, — такая круговерть, что мало не покажется». Женя сел за свой стол стал проигрывать в голове все то, что произошло за этот день, но позднее время и дикая усталость не дали сосредоточиться и подвести его итог.

На следующее утро, когда Женя пришел на работу, все коллеги уже сидели в кабинете за своими столами.

К тому моменту, когда Бонд закончил фиксировать в памяти подробности меморандума, в большой стеклянной пепельнице уже лежали шесть окурков. Взяв красный карандаш, он пробежал глазами приклеенный к титульному листу список сотрудников, допущенных к ознакомлению с документом. Список возглавлял М., следом шел «начштаба», затем около дюжины литер и цифровых индексов и уже в самом конце «00». Напротив нулей Бонд поставил аккуратную галочку, вместо подписи приписал семерку и отложил папку в корзину исходящих материалов.

— Ну ты совсем заработался, — проговорил Витя Колосов, — два дня мы видели только твой «хвост», проносившийся из кабинета в кабинет и убегающий на очередную встречу.

Было уже двенадцать. Бонд взял следующую в стопке папку и раскрыл ее. Папка с грифом «только для ознакомления» поступила из дивизиона радиоразведки НАТО и была озаглавлена «Идентификация почерка радиста».

— А у меня есть новый анекдот, — с улыбкой сказал Ерихин, — и мне кажется, что ты его еще не знаешь. Значит, так, — начал он, — врач зашел в палату и говорит лежащему на кровати больному: «Операцию вы перенесли плохо: вырывались, кричали, кусались. А вот ваш знакомый с соседней койки вел себя еще хуже!» «Еще бы, — ответил больной, — нас ведь в больницу послали мыть окна…»

Все громко рассмеялись, а Женя вынул из кармана свою записную книжку и записал в нее этот смешной анекдот.

Бонд придвинул к себе остальные папки и бегло просмотрел заголовки. Они были таковы:

Неожиданно в памяти всплыло общение с врачом скорой помощи о времени смерти Широкова. Он открыл верхний ящик своего стола и достал оттуда небольшой листок бумаги, в котором констатировался факт смерти потерпевшего. В конце стояла размашистая подпись врача и четко написанная его фамилия — Бублик. Женя усмехнулся, и моментально в голову пришла недавно услышанная фраза: «Бублик — это запасное колесо проголодавшегося организма».

«Инспектоскоп — прибор для обнаружения контрабанды».

Он набрал номер телефона скорой помощи, и ему ответила женщина с отвратительно писклявым голосом. Представившись, Женя спросил ее о местонахождении доктора по фамилии Бублик.

— Иван Иванович Бублик сейчас находится в больнице № 12, — сказала она и дала его номер телефона.

«Филопон — японский наркотик-убийца».

Женя набрал указанный номер и услышал знакомый голос врача.

— Добрый день, Иван Иванович, — сказал он, — это звонит вам инспектор уголовного розыска Кудрин Евгений Сергеевич, мы встречались на происшествии в квартире по Старокаширскому шоссе.

«Вероятные тайники на железнодорожном транспорте. № 11. Германия».

— А, помню вас, — ответил врач.

«Методы Смерша. № 6. Похищения».

— У меня к вам есть чисто профессиональные вопросы, — проговорил Женя.

«Маршрут № 5 в Пекин».

— У меня сейчас как раз есть свободное время, — ответил Бублик, — так что приезжайте в больницу в кабинет № 7 и потолкуем. Она находится на Варшавском шоссе, рядом с бассейном «Труд».

«Владивосток. Данные аэрофотосъемки США».

Через сорок минут Женя уже входил в небольшой кабинет, где за письменным столом сидел тот самый знакомый молоденький доктор. Он был без халата, поэтому и похож был на обыкновенного мальчишку, случайно зашедшего в эту больницу. Поздоровавшись, Кудрин сразу перешел к делу.

Причудливая пестрота материалов, которые ему предстояло усвоить, нисколько не удивила Бонда. Входя в структуру Сикрет Сервис, секция «00» не касалась текущих операций других подразделений; здесь обрабатывали лишь информацию общего характера, которая могла оказаться полезной единственным во всей Сикрет Сервис трем агентам, в чьи обязанности входило убивать, или — точнее — кто мог получить такой приказ. Лежавшие сейчас на столе папки не требовали срочного рассмотрения. Бонд, как и двое его коллег, должен был только кратко излагать суть тех документов, которые, по его мнению, следует прочитать его товарищам, когда те в следующий раз будут прикомандированы к штабу. Когда секция «00» заканчивала обработку очередной порции материалов, материалы прямиком поступали в архив.

— Тогда, в квартире потерпевшего, вы сказали, что его смерть могла наступить приблизительно от семи до восьми часов вечера, — проговорил он, — а не могло ли это случиться пораньше, например, от шести тридцати до шести часов вечера или еще раньше?

— Я ведь тогда сказал слово «приблизительно», — ответил врач, — точно до минуты сказать никто не сможет. Однако с натяжкой можно и так сказать: показатели изменения организма умершего человека хорошо описаны в учебниках по судебной медицине, и я, исходя из этого, с осторожной долей скептицизма, вполне могу сделать это предположение. Ну а непосредственно смерть потерпевшего наступила в результате огнестрельного ранения в голову, больше мне вам нечего сказать.

Бонд снова взял в руки натовскую папку. \"Стиль работы радиооператора, — читал он, — в мельчайших подробностях отражающий особенности его характера и не поддающийся имитации, фиксируется посредством уникальных характеристик почерка каждого радиста. Этот почерк, или стиль работы на ключе, проявляется достаточно ярко и легко узнается опытными радиоперехватчиками. Кроме того, он может фиксироваться при помощи сверхчувствительных приборов. Эти данные были с успехом применены на практике Бюро радиоразведки США в 1943 году при раскрытии в Чили радиостанции противника, которой руководил молодой немецкий разведчик по кличке «Педро». Когда чилийская полиция накрыла радиостанцию, «Педро» удалось скрыться. Год спустя опытные радиоперехватчики обнаружили новый нелегальный передатчик и по почерку узнали в радиооператоре «Педро». В целях маскировки почерка он работал на ключе левой рукой, однако маскировка не удалась, и «Педро» был схвачен.

— Спасибо вам, Иван Иванович, — сказал Кудрин и стал документально оформлять полученные от врача разъяснения по поводу наступления смерти потерпевшего.

В последнее время научно-технический отдел радиоразведки НАТО провел ряд опытов с так называемым «скрамблером», который, присоединяясь к запястью радиооператора, осуществляет микровмешательства в деятельность нервных центров, контролирующих деятельность мышц рук. Однако...\"

«Интересно девки пляшут!» — подумал Кудрин, выходя на улицу. Ведь с учетом той самой «натяжки», зафиксированной им в объяснении врача, получается, что убийство Широкова Маврин мог совершить до поездки на дачу, еще находясь в квартире потерпевшего.

Три телефона стояли на столе перед Бондом: черный — для связи с городом, зеленый — служебный, и красный, который соединял его только с М. и с начальником штаба. Как раз в этот момент тишь кабинета нарушило знакомое жужжание красного аппарата.

— Нет, это бред какой-то, — сказал он сам себе, — а как же тогда рассказ Волка?

Звонили от начальника штаба.

По приезду на работу Женя сразу отправился в кабинет Николаева. Он неторопливо доложил ему о своих встречах и сомнениях, после чего положил на его письменный стол объяснение врача. Николаев внимательно выслушал его, прочитал объяснение и тихо проговорил:

— Можешь сейчас подняться? — услышал он приятный голос.

— У меня, кажется, тоже начинает «крыша ехать» от всех этих хитросплетений. Если верить Волку, — продолжал он, — то это он убил Широкова и подставил с уликами Маврина, хотя настораживает, что все как-то складно у него получилось. Но, с другой стороны, он ведь мог выдать желаемое за действительное, а убил потерпевшего все-таки Маврин. А почему ты у Волка в больнице не взял объяснение?

— К М.? — спросил Бонд.

— Да он еле живой был, — ответил Кудрин, — я хотел это сделать, но он так ослабел, что говорить не мог.

— Да.

— Ну хорошо, — сказал Николаев, — завтра обязательно допроси его, а вот показания врача в какой-то мере закругляют логическую цепочку в событии самого преступления, что говорит о причастности к нему именно Маврина.

— Что-нибудь серьезное?

— Да, но врач не просто так говорил, что это приблизительное время убийства, — парировал Женя.

— Просто сказал, что если ты на месте, то он хотел бы тебя видеть.

— А мне все же сдается, что это так и было, а Волк действительно просто выдал то желаемое, которое он хотел больше всего на свете, за действительное — отомстить своим обидчикам. Но очень жаль, что его жизнь и судьба оказались в руках нечистоплотных и корыстных людей. Жалко и Нефедова, который лишился не только своей престижной работы, но и потерял сына. Хорошо было бы взять и у него, и у официанта того кафе объяснения, но что делать, если они отказались это сделать.

— Иду, — ответил Бонд и положил трубку.

В этот момент в кабинет вошел дежурный по отделению милиции и сообщил, что только что позвонили из онкологического центра и сказали, что их больной по фамилии Волк скончался.

— Вот это да! — растерянно проговорил Кудрин. — Я ведь совсем недавно с ним разговаривал.

— Ну вот, — задумчиво сказал Николаев, — и этот ушел на небеса.

Забрав пиджак и предупредив секретаршу, что будет у М. и что, когда вернется, не знает, он вышел в коридор и направился к лифту.

— А что же теперь будет с Мавриным? — спросил Женя.

Пока он ждал лифта, на память ему явились другие случаи, когда вот так же, в середине абсолютно пустого дня, красный телефон разрезал тишину кабинета и переносил его из одного мира в совершенно иной. Он вздрогнул — понедельник! Стало быть, жди неприятностей.

— Это дело завтра передадим в наше следственное подразделение, — ответил Павел Иванович, — пусть они дальше доводят его до суда. Улики против Маврина серьезные, а алиби — так себе! Если учитывать новые показания врача, то получается, что именно Маврин был причастен к убийству потерпевшего. Вот и выходит: Широков мертв, сынок Нефедова тоже на том свете, и Волк отправился за ними только что. Их уже нет, как нет и их показаний. А ты, Женя, молодец, — продолжал он, — с трудом, но все-таки раскрутил это дело, «плакал» твой тупик, поскольку выход из него ты все же нашел. Теперь и опыта у тебя прибавилось в раскрытии таких запутанных преступлений.

Подошел лифт.

— И вам спасибо, что помогли мне разобраться в этом лабиринте и подсказать возможный выход из него, — ответил Кудрин.

— Десятый, — сказал Бонд и сделал шаг.

Он вышел из кабинета начальника с окончательно утвердившейся у него внутренней убежденностью, что преступление совершил именно Маврин и теперь он по полной программе получит все, что заслужил за свои грехи.

«А что, — вдруг подумал он, — похоже, прав Николаев, плакал мой тупик!» Он мысленно себе представил кирпичный тупик, который хныкал и плакал обильными слезами, похожими на падающий Ниагарский водопад.

2. Колумбитовый король

Улыбнувшись, Женя уверенной походкой зашагал в свой кабинет навстречу новым интересным делам.

Десятый этаж был в здании последним. Большую его часть занимало Управление коммуникаций — вспомогательное подразделение, состоявшее из горстки высококлассных специалистов, интересы которых не простирались далее микроволн, солнечных пятен и среднего слоя ионосферы. Над ними, на плоской крыше были установлены три невысокие антенны одного из самых мощных в Англии передатчиков, принадлежавшие, как явствовало из укрепленной в вестибюле аккуратной бронзовой дощечки со списком арендующих организаций, радиоремонтной фирме «Рэйдио Тестс Лимитед». Другие квартировавшие в здании службы именовались — «Юниверсал Экспорт Кампани», «Делоней Бразерс (1940) Лимитед», «Омниум Корпорэйшн» и «Справочное Бюро (Мисс Э.Туайнинг, дама ордена Британской империи)».

Собственно мисс Туайнинг существовала реально. Лет сорок тому назад она тоже была начинающей Лоэлией Понсонби. Теперь же, уйдя в отставку, она сидела в крошечном кабинетике на первом этаже и коротала дни, разрывая в клочья докучливые рекламные проспекты, заполняя тарифные и налоговые карточки мифических арендаторов и отсылая восвояси коммивояжеров, а вместе с ними и всех тех, кто желал предложить что-нибудь на экспорт или отдать в ремонт радиоаппаратуру.

Здесь, на десятом этаже, всегда было тихо. Выйдя из лифта и повернув направо, Бонд зашагал по мягкой ковровой дорожке, направляясь к обтянутой зеленым сукном двери, за которой располагался кабинет М. и весь его штаб. До ушей Бонда долетал лишь слабый — нужно было напрягать слух — высокий гул.

Без стука войдя в зеленую дверь, Бонд поспешил к предпоследней в открывшемся проходе комнате.

Личный секретарь М. мисс Манипенни оторвалась от машинки и улыбнулась. Они всегда ладили друг с другом, и мисс Манипенни знала, что ее внешность не оставляет Бонда равнодушным. На ней была сорочка того же фасона, что и у его секретарши, только в голубую полоску.

— Это что, новая форма, Пенни? — съязвил Бонд.

Она рассмеялась.

— Просто у нас с Лоэлией одна портниха, — объяснила она. — Мы разыграли, и мне досталась голубая.

Из средней комнаты сквозь приоткрытую дверь донеслось сердитое ворчание. Потом на пороге кабинета показался начштаба; он был примерно одних лет с Бондом, на его бледном, усталом лице играла сардоническая усмешка.

— Поторопись-ка, — сказал он. — М. ждет. Обедаем вместе?

— Само собой, — отозвался Бонд. Повернувшись к двери, что была прямо возле стола мисс Манипенни, он вошел в кабинет. Над закрывшейся дверью загорелась зеленая лампочка. Мисс Манипенни вопросительно подняла глаза на начальника штаба. Тот покачал головой.

— Вряд ли по делу, — сказал он. — Так, вызвал ни с того ни с сего. — И он удалился к себе, чтобы вновь вернуться к прерванной работе.

В момент, когда Бонд входил, сидевший за своим широким столом М. как раз раскуривал трубку. Сделав горящей спичкой пространный жест, он указал на стоявшее напротив кресло, Бонд сел, М. пристально посмотрел на Бонда сквозь завесу дыма, затем кинул перед собой на свободное пространство обитого красной кожей стола коробок спичек.

— Отпуск прошел нормально? — спросил он вдруг.

— Так точно, благодарю, сэр, — ответил Бонд.

— Загар, я вижу, еще не сошел, — взгляд М. выражал неудовольствие. В действительности, однако, он ничуть не завидовал каникулам Бонда, часть которых была посвящена лечению. Нотка неудовольствия исходила скорее от духа пуританизма и ханжества, обитающего в каждом начальнике.

— Да, сэр, — сказал Бонд, не вполне еще сориентировавшись. — Вблизи экватора сущее пекло.

— Это точно, — согласился М. — Отдых заслуженный. — Он прищурился, в глазах его не было лукавства. — Надеюсь, скоро сойдет. В Англии загорелый человек вызывает подозрения. Либо ты бездельник, либо греешь пузо под кварцевой лампой. — Коротко взмахнув трубкой, он дал понять, что тема исчерпана.

Пасьянс начинает складываться

Снова вложив трубку в рот, М. с задумчивым видом затянулся. Погасла. Потянулся за спичками и какое-то время снова разжигал трубку.



— Похоже, то золото станет в итоге нашим, — выдавил он наконец. — Поговаривали о Международном суде в Гааге, но Эшенхайм опытный адвокат.

— Как же надоела эта жара, — подумал Женя Кудрин, — не успеваешь выйти из ванной, как снова хочется туда зайти; хорошо, что синоптики вроде бы обещали кратковременные дожди.

— Хорошо, — сказал Бонд.

Последние капли польского дезодоранта, купленного по случаю в ЦУМе, хоть как-то создавали настроение бодрости и некую свежесть.

Наступила пауза. М. уставился в чашечку трубки. Из распахнутого окна доносился далекий шум лондонских улиц. Хлопая крыльями, на карниз сел голубь и тут же снова взлетел.

Родители уехали в санаторий, и Женя, одеваясь, ощущал себя полноправным хозяином квартиры, и в мыслях у него возникали всякие варианты «достойного» применения такого положения.

Бонд попытался было хоть что-нибудь прочитать на этом столь знакомом ему обветренном лице, которому так доверял. Однако серые глаза были спокойны, и маленькая жилка, всегда в минуты напряжения пульсировавшая в верхней части правого виска М., теперь не подавала признаков жизни.

Выйдя из подъезда дома на улицу, он зажмурился от ярких лучей солнца и перебежал в тень на другую сторону улицы.

Внезапно у Бонда зародилось подозрение, будто М. чем-то смущен. Складывалось впечатление, что он не знает как подступиться к делу. Бонд решил помочь. Поерзав в кресле, он переменил положение и отвел глаза. Теперь он уставился на свои руки и стал безучастно ковырять обломившийся ноготь.

— Здорово Женька, — услышал он звонкий голос соседа по подъезду Кости Малахова, — сто лет тебя не видел.

М. оторвал взгляд от трубки и откашлялся.

— Костя, спешу, на работу опаздываю, давай вечером пообщаемся, — проговорил Кудрин.

— Ты сейчас не особенно занят, Джеймс? — спросил он как-то неопределенно.

— Ну ладно, вечером заходи, — тихим голосом проговорил сосед, — у меня предки укатили на дачу, а я вчера вечером обалденных чувих прицепил, и мы договорились, что они вечером придут ко мне слушать пластинку ансамбля «АББА», которую у ребят выпросил на один вечер.

«Джеймс». Это было необычно. В этой комнате М. редко обращался к подчиненным по имени.

Костя Малахов был другом детства, вместе ходили в один и тот же детский сад, и его детские рисунки поражали воображение с раннего детства. После школы он без труда поступил в Строгановское училище и стал художником, а сейчас трудится научным сотрудником в Третьяковской галерее. А Женя, мечтавший с детства о карьере сыщика и начитавшись о похождениях Шерлока Холмса, не задумываясь поступил в среднюю специальную школу милиции. Родители были в ужасе от его выбора и считали, что ему необходимо учиться только в институте и получать высшее образование. Но Женя остался непоколебим в своем выборе и был счастлив, слушая свои любимые лекции по криминалистике.

— Бумажные дела, рутина, — ответил Бонд. — А что, есть что-нибудь для меня, сэр?

— Ну ты, Костя, и ловелас, — проговорил Женя, — если получится, то приду обязательно, — и быстрым шагом пошел к остановке троллейбуса.

— Откровенно говоря, есть, — сказал М., бросив на Бонда хмурый взгляд. — Но не по линии разведки. Вопрос деликатный. Думаю, ты мог бы помочь.

«А ведь я в последний раз был в Третьяковской галерее еще с родителями лет двадцать назад, когда впервые увидел картины Айвазовского. Нужно будет как-нибудь сходить в галерею и еще раз посмотреть картины понравившегося мне этого художника», — подумал он, ускорив шаг навстречу подъезжавшему троллейбусу.

— Конечно, сэр, — сказал Бонд. Он почувствовал облегчение — лед наконец-то сломан. По всей вероятности, кто-то из родственников старика попал в беду, и М. не хочется обращаться за помощью в Скотленд-Ярд. Шантаж. Или же наркотики. Хорошо, что М. позвал именно его. Он, разумеется, поможет. Ведь М. так щепетилен, когда речь заходит об использовании государственной собственности и личного состава. Для него привлечь Бонда к частному делу все равно что залезть в чужой карман.

— Я нисколько не сомневался, — хрипло буркнул М. — Это не займет у тебя много времени. Должно хватить одного вечера. — Он помолчал. — Так вот, приходилось ли тебе слышать что-нибудь о человеке по имени сэр Хьюго Дракс?

С трудом протиснувшись в его жаркое чрево, работая руками и всем телом, Женя сумел пролезть в середину, напоминающую жужжащий улей. В битком набитом троллейбусе пахло отнюдь не дезодорантом; запах пота и водочного перегара впитался в его душный салон, создавая гремучую смесь с выхлопными газами проходящих машин, проникающую через открытые окна.

— Конечно, сэр. — Упоминание этого имени удивило Бонда. — Стоит развернуть любую газету, и вы непременно наткнетесь на информацию о нем. В «Санди Экспресс» сейчас публикуется его биография. Занятная история.

— Знаю, — коротко сказал М. — Изложи факты, как видишь их ты. Хочу знать, насколько твоя точка зрения совпадает с моей.

Женя обратил внимание на стоящего рядом огромного роста человека с большим носом, напоминающим картошку, и с родинкой под глазом, который одной рукой держался за верхний поручень, а другой прижимал к своему телу авоську с пустыми бутылками. Он поднял глаза и у самого своего носа увидел огромный кулак этого верзилы, обнимающий стальной поручень салона и похожий на кувалду, сцепившуюся с наковальней.

Собираясь с мыслями. Бонд бросил пристальный взгляд за окно. М. не любил, когда разговор протекал сумбурно. Он любил обстоятельные доклады, без запинок. Все по порядку.

С тыльной стороны кулака сияла огромная татуировка в виде восходящего солнца, а на указательном и среднем пальцах красовались наколки, изображающие перстень, внутри которого на черном фоне виднелся белый крест.

— Итак, сэр, — начал Бонд, — этот человек, прежде всего, национальный герой. Его любит публика. По-моему, он чем-то напоминает Джека Хоббса или Гордона Ричардса. Эта любовь искренна. Его считают «своим» с той лишь разницей, что ему улыбнулась слава. Он вроде супермена. Отнюдь не красавец, и шрамы, оставшиеся после ранения, не делают его привлекательнее, вдобавок он шумлив, душа нараспашку. Людям это нравится. Это придает ему сходство с лонсдейлским боксером, и вместе с тем ставит на одну с ними ступень. Людям нравится, когда друзья называют его «Хаггер» — «Медведь». Это дает ему дополнительное очко и, вероятно, привлекает женщин. А если вспомнить, что он делает для страны, да еще на собственные средства и в размерах, намного превышающих возможности государства, то остается лишь удивляться, что его кандидатура до сих пор не выдвинута на пост премьер-министра.

— Ну вот, — подумал Женя, — владелец этого кулачища, согласно тюремной классификации, дважды отбывал наказание за грабеж, и у меня перед носом прямо настоящая визитная карточка из криминальной среды. Не дай бог, как говорила бабушка, встретиться с таким амбалом где-то в подворотне вечером — пришибет, и это несмотря на все приемчики, которым обучали его на тренировке по самбо в школе милиции.

Женя повернул голову в другую сторону и уставился на молоденькую девушку с роскошными светлыми волосами, свисающими до плеч.

Бонд заметил, что и без того суровый взгляд шефа стал еще суровее. Он изо всех сил старался скрыть от своего более опытного собеседника собственное восхищение успехами Дракса.

— Эх, познакомиться бы! — мелькнуло у него в голове, но шумный людской поток, словно водоворот, выплюнул ее на следующей остановке, и Женя лишь взглядом успел проводить незнакомку.

— В конце концов, сэр, — продолжал Бонд рассудительно, — похоже, он и в самом деле оградил нашу страну от угрозы военного нападения на годы вперед. Вряд ли ему может быть сильно за сорок. Я отношусь к нему так же, как и большинство людей. Плюс еще эта загадка его личности. Меня нисколько не удивляет, что люди относятся к нему с сочувствием, несмотря на его миллионы. Хотя он и ведет жизнь, полную удовольствий, сам он, похоже, одинок.

Верзила вышел на той же остановке, что и Женя, у сада Эрмитаж, и пошел в сторону входа в парк, а Кудрин перешел дорогу и направился к проходной Петровки, 38.

М. сухо улыбнулся.

— Вот ерунда получается, — подумал он, — работаю напротив парка, а ни разу там не был, одни лишь афиши на остановке читаю: то джаз Лундстрема играет, то ансамбль «Мелодия» выступает…

— Все, что ты рассказал, очень напоминает мне продолжение истории Дракса из «Экспресса». Сомнений нет, человек он выдающийся. Но я спрашивал тебя о фактах. Вряд ли мне известно больше, чем тебе. Может, даже и меньше. Газеты я читаю вполглаза, а досье на него нет, только в военном ведомстве, да и то не больно-то вразумительнее. В чем суть статьи в «Экспрессе»?

Подойдя к проходной, он протянул свое удостоверение личности сержанту, который внимательно стал рассматривать его, переводя свой взгляд с документа на вошедшего и обратно. Через мгновение сержант, козырнув, разрешил пройти во внутренний дворик Главного управления.

— Прошу прощения, сэр, — извинился Бонд, — факты, изложенные в ней, довольно скользкие. Дело вот в чем, — сосредотачиваясь, он снова бросил взгляд за окно, — в ходе арденнского контрнаступления зимой сорок четвертого немцы широко использовали отряды диверсантов и партизан, которые не без претензий именовались «Вервольфы» — оборотни. Асы камуфляжа и минирования, они наносили нам весьма ощутимый ущерб. Даже после того, как операция в Арденнах провалилась и мы форсировали Рейн, некоторые из них долго еще продолжали действовать. Считалось, что они не сложат оружия даже тогда, когда мы оккупируем всю Германию. Правда, как только запахло жареным, все они посдавались.

— Не знают меня еще, — подумал Кудрин, — всего-то как три недели работаю здесь.

Во дворе перед ступеньками он столкнулся с выбегающим из дверей коллегой Сергеем Саниным, который на ходу быстро проговорил:

Среди самых удачных их акций был взрыв одного из наших тыловых штабов связи между американской и британской армиями. Это было смешанное подразделение союзников — американские сигнальщики, английские водители санитарных машин — и его пестрый состав постоянно менялся. «Вервольфам» удалось каким-то образом заминировать полевую столовую, и когда та взлетела на воздух, то унесла с собой и значительную часть лазарета. Погибших и раненых насчитывалось больше сотни. Разбирать тела было адски трудно. Одним из англичан оказался Дракс. Он лишился половины лица. Целый год длилась абсолютная амнезия, но и по прошествии года никто, в том числе и он сам, не знал, как его зовут. Оставалось еще двадцать пять неопознанных трупов, которых ни мы, ни американцы не смогли определить; либо не хватало частей тела, либо это были прикомандированные, либо без документов. Таким было это подразделение. Конечно, два командира, штабные документы велись кое-как, архив отсутствовал. Пока Дракс в течение года валялся по госпиталям, его проверяли по спискам пропавших без вести военного министерства. Когда наткнулись на бумаги некоего Хьюго Дракса, не имевшего родственников и до войны работавшего в ливерпульских доках, пациент стал проявлять признаки узнавания, в добавок фотоснимок и словесное описание вроде бы соответствовали тому, как выглядел пациент до взрыва. С того момента он начал выздоравливать. Потихоньку стал говорить о самых простых вещах, которые помнил, врачи были им очень довольны. Военное министерство разыскало человека, который служил вместе с этим самым Хьюго Драксом, и доставило в госпиталь, где он заявил, что убежден в том, что перед ним именно Дракс. На этом все и закончилось. Публикации в газетах иного Хьюго Дракса не выявили, и в конце сорок пятого он был выписан из госпиталя под этим именем с компенсацией и пожизненной пенсией.

— Женька, тебя срочно начальник отдела вызывает…

— Тем не менее, он до сих пор в точности не знает, кто он, — вставил М. — Он член клуба «Блейдс». Мне приходилось играть с ним в карты и беседовать затем за ужином. Он утверждает, что испытывает подчас сильнейшее чувство «дежа-вю». Часто ездит в Ливерпуль, пытается вспомнить прошлое. Ну да ладно, что еще?

— Зачем я ему с утра понадобился, — подумал Кудрин, — и так завалил делами, а если отчет требовать — так еще рано, видимо, еще одно дело хочет всучить.

Бонд напряг память.

О начальнике отдела полковнике милиции Стукове ходили легенды как о старожиле МУРа, у которого за плечами не одно раскрытое дело. Что стоило только одно из них — раскрытие кражи уникальных репродукций картин одного известного художника из музейных запасников в начале 60-х годов. Тогда вся Москва только об этом случае и говорила, а некоторые подробности раскрытия этого преступления Стуковым были прописаны в учебнике по основам оперативно-розыскной деятельности.

— После войны он исчез, — продолжают Бонд, — однако три года спустя в Сити отовсюду стали стекаться слухи о нем. Первыми о нем прослышали на рынке металла. Поступили сведения, что он монопольно овладел рынком весьма ценной руды, которая называется колумбит. Этот материал нужен всем. Он чрезвычайно стоек к воздействию высоких температур и поэтому незаменим при производстве реактивных двигателей. Мировые запасы колумбита очень скудны, в год его добывается всего несколько тысяч тонн, и то в основном в качестве побочного продукта на оловянных копях Нигерии. Вероятно, Дракс предвидел эру реактивных самолетов и поспешил прибрать к рукам рынок ключевого сырья. Чтобы начать дело, он добыл где-то около 10.000 фунтов стерлингов, поскольку, как сообщает «Экспресс», закупил в 1946 году три тонны колумбита, который идет примерно по три тысячи фунтов за гонцу. От одной американской самолетостроительной компании, которой срочно понадобился колумбит, он получил за эту партию что-то около 5.000 фунтов прибыли. После этого он стал скупать руду про запас — на шесть, девять, двенадцать месяцев вперед. Через три года он добился монополии. Всякий, кому нужен был колумбит, шел за ним в компанию «Дракс Метал». Все это время он не оставлял попыток захватить рынки и других товаров — шеллак, сизаль, перец, словом все, что сулило быстрый успех. Разумеется, он блефовал, но ему всегда хватало здравого смысла держать правую ногу на тормозе даже тогда, когда гонка казалась неуправляемой. И каждый раз, получив прибыль, он мгновенно вкладывал деньги снова. К примеру, он одним из первых стал скупать отработанную породу в Южной Африке. Теперь она вторично используется для добычи урана. И снова успех.