Он закатал в полотенце плавки, перебросил через плечо ремешок счетчика Гейгера и глянул я зеркало: ничем не примечательный турист о фотоаппаратом. Проверил, лежит ли в кармане браслет о пластинкой Петаччи, и вышел из номера.

Солнце жгло нестерпимо. Бонд еле доехал до пляжа — так накалилась машина. Безумно хотелось окунуться, машину он оставил под казуаринами и пошел к будочке. Бамбуковая, крытая пальмовыми листьями, она одиноко стояла на пляже, как хижина Робинзона Крузо. Внутри перегородка и два отделения — «М» и «Ж». В женском легким ворохом лежала на скамейке одежда, стояла пара сандалий. Бонд разделся и вышел на тесное полукружье пляжа. Ослепительно-белый песок, по обе стороны далеко в море выдаются скалы. Пусто. Вода лишь у самого берега прозрачная, зеленоватая, а чуть подальше уже густо-синяя. Он в три шага прошел мелкую воду и нырнул, пронзил верхний нагретый слой, достиг глубинкой прохлады. Блаженно остывая, задержался у дна, сколько хватило дыхания, вынырнул и лениво поплыл вдаль. Домино нигде не видео. Минут через десять он повернул к берегу. Выбрал на пляжике место поровнее и улегся на живот, подложив под голову руки.

Вскоре он почему-то открыл глаза. И увидел в море тянущиеся к берегу пузырьки. Они пересекли границу меж темными и прозрачными водами, и вот зажелтел акваланговый цилиндр, заклубились черные волосы. Домино полежала, потом приподнялась на локте, стащила маску и сердито крикнула:

— Эй, хватит спать! Помогите мне!

Он поднялся, подошел.

— А что с вами? Плавать одной опасно, неужели акула укусила?

— Бросьте свои дурацкие шуточки. Я наступила на колючки, с аквалангом встать не могу — больно. Снимите-ка. — Она расстегнула пряжку на животе. — Сейчас будете колючки вытаскивать.

Бонд снял у нее со спины акваланг, отнес его в тень, под деревья, вернулся. Девушка уже сидела, разглядывала подошву правой ноги.

— Глубоко вошли…

Он подошел ближе, стал на колени, посмотрел. Под пальцами чернели две точки.

— Быстро не вытащишь, давайте отойдем в тень, — сказал он. — Но наступать на ногу нельзя, а то еще глубже уйдут. Я вас отнесу. — Он поднялся, протянул руку.

— Моряк из мечты! — засмеялась она. — Ладно, только не уроните.

Бонд наклонился и легко поднял ее, она обняла его за шею. Он постоял немного, посмотрел ей в лицо. Да, прочел он в лучистых глазах и приник к полуоткрытым губам.

Она ответила на поцелуй, потом медленно отстранилась и, переведя дыхание, сказала:

— Вообще-то, награду дают после службы…

— Не нужно было так смотреть, — ответил Бонд и понес ее в тень казуарины, положил на лесок. Она завела руки за голову, чтобы песок не попал в непослушные волосы, опустила веки; глаз теперь почти не было видно под густыми черными ресницами.

Обтянутые купальником треугольный холмик, высокая грудь… Он с усилием отвел глаза и хрипло приказал:

— Перевернитесь.

Она повернулась на живот. Бонд стал на колени и взял ее правую ступню — точно маленькую теплую птичку. Сдул песчинки и осторожно, как лепестки у цветка, раздвинул пальчики. Наклонился и стал высасывать колючки. Через минуту выплюнул крошечный кусочек.

— Так весь день провозимся. Если я посильней надавлю — потерпите?

Она напряглась, приготовилась к боли:

— Давайте.

Он закусил подушечку вокруг черных точек и, крепко надавив, снова стал сосать. Она дернула ногой. Бонд оторвался, сплюнул. На ступне были отметины зубов, а на месте двух точек выступили капельки крови. Он слизнул: под кожей еще чуть-чуть чернело.

— Никогда не ел женщин. Вкусно!

Она промолчала и снова дернула ногой — уже нетерпеливо.

— А вы молодцом. Домино. Сейчас, там еще на закуску осталось. — Он ободряюще поцеловал пальчики и принялся за работу.

Через несколько минут выплюнул последние крошки.

— Все, теперь надо поберечься, чтоб песок не попадал. Давайте еще раз отнесу вас — наденете в будке сандалии.

Она повернулась на спину. На черных ресницах дрожали слезы — было все-таки больно. Она вытерла их ладонью и серьезно посмотрела на Бонда.

— Впервые плачу из-за мужчины. — И потянулась к нему.

Он поднял ее на руки, но не поцеловал, а понес к бамбуковой будке. В какое отделение? Он зашел в мужское, сдернул со стены одежду и поставил Домино на рубашку. Она так и не сняла рук с его плеч, а он расстегнул ей лифчик…



XVIII. СТИЛЕТТО



Бонд приподнялся на локте и заглянул в красивое лицо: раньше властное, оно теперь смягчилось, разгладилось, точно оттаяло в ласках, на висках выступили капельки пота. Влажные ресницы распахнулись, и большие карие глаза удивленно уставились на него. Домино присматривалась к нему, разглядывала, точно впервые видела.

— Зря мы… — сказал Бонд.

Она засмеялась, ямочки на щеках углубились.

— Ты словно девочка после первого раза: боишься, вдруг будет ребенок, тогда маме придется рассказать.

Он наклонился, поцеловал сначала уголки рта, потом прямо в полуоткрытые губы.

«Да, конечно, — Шарль потупил глаза, — вы правы, господин Дорнье». Он взял шляпу и отцепил перчатку. «Вот так-то лучше. Вы можете хранить её у себя дома — но никак не демонстрировать на улице. Полагаю и надеюсь, что на этом мы исчерпали все возможные темы для диалога». — «Видимо, да». — «Тогда позвольте мне откланяться». — «Конечно, господин Дорнье».

— Пойдем поплаваем. — Поднялся и протянул ей руки. Она неохотно ухватилась и встала. Прильнула к нему, потерлась, повела рукой по его животу. Он резко прижал ее к себе.

— Перестань, Домино, пойдем. Ты, кстати, не бойся, песок ноге не повредит, это я наврал.

Де Грези проводил Дорнье до дверей. На прощание тот многозначительно посмотрел на переплётчика; в этом взгляде не было упрёка или угрозы, но что-то в нём таилось такое странное, неприятное, опасное, и де Грези отвёл глаза. Разговор почти не оставил следа в сознании переплётчика. Большую часть сказанного гостем он понимал и без того. Поэтому примерно через десять минут после отъезда Дорнье де Грези вышел из дому и отправился на рынок за некоторыми составляющими для дубильного раствора. Так или иначе сделать он ничего не мог, оставалось только ждать. Только по дороге к рыночной площади он осознал, что дверь была заперта, а Дорнье встретил его в кабинете, каким-то образом туда пробравшись. Впрочем, чёрт с ним, подумал де Грези, может, я и в самом деле забыл закрыть дверь на замок.

— Я тоже наврала, будто мне с аквалангом из моря не выйти. Нога почти и не болела. И колючки вытащить я могла сама, как рыбаки делают. Рассказать?

Совсем иначе чувствовала себя Анна-Франсуаза. Этой ночью муж решил уделить ей внимание, но она не сумела отдаться ему как раньше — целиком, без посторонних мыслей, пытаясь получить удовольствие от его средней искусности ласк. Анна думала о де Грези, и муж, вероятно, почувствовал её нежелание, так как быстро закончил дело и удалился в свою спальню (он спал отдельно от жены в случаях, когда его сексуальные потуги терпели фиаско). Утром Анна приняла решение снова ехать к переплётчику. Она не могла больше терпеть.

— Да я знаю, — засмеялся Бонд. — Ну, быстро в море. — Поцеловал ее еще раз, отступил на шаг, полюбовался, запомнил. Разбежался и бросился в воду. Домино пошла следом.

Когда он выплыл, она уже одевалась в будке. Она шутила, смеялась за перегородкой, а Бонд отвечал односложно.

Поездка была схожа с позавчерашней: тот же кучер, та же служанка Жанна, такой же надуманный предлог (на этот раз — посещение парфюмерной лавки). Чтобы на всякий случай избавиться от дополнительного соглядатая, Анна-Франсуаза со служанкой покинули карету неподалёку от улочки, где содержали свои лавки парижские парфюмеры, кучеру было велено ждать, покуда дамы не вернутся. Анна за первым же углом остановила наёмный фиакр, на котором и отправилась на улицу Утраты. Жанна понимала, что с госпожой следует дружить, следует втереться ей в доверие — тогда и тебе порой что-нибудь будет перепадать. Поэтому она заверила герцогиню, что забудет и маршрут, и конечную цель их поездки, и будет впредь совершенно уверена в том, что всё время они вдвоём провели среди парфюмерных богатств. К слову, Анна-Франсуаза снова не могла толком сформулировать цель своей поездки. Увидеть Шарля? Может, соблазнить его? Может, просто постоять под его окнами? Анализируя своё внезапное чувство, Анна удивлялась. Шарль не был красив, хотя его черты отличались определённым благородством, какое может возникнуть у ребёнка аристократа и простолюдинки (или наоборот). Анне он определённо казался эрудированным, но об уме переплётчика судить она не могла, несмотря на шестичасовой разговор. Ум — это умение правильно применять эрудицию, говаривал де Ври, Анна же не могла представить себе, как Шарль применяет те многочисленные знания, которые он почерпнул в переплетённых и, соответственно, прочтённых книгах. И хотя загадочность была одним из основных факторов мужской привлекательности де Грези, Анна чувствовала, что, даже разгадав этого мужчину до конца, она всё равно к нему не охладеет. И Анна поехала к нему — наугад, в надежде застать его дома.

— В чем дело, Джеймс? — почувствовала перемену она. — Что-то случилось?

— Случилось. — Он натянул штаны, в кармане звякнули мелочь, узкий золотой браслет с пластинкой. — Выходи скорее, нам надо поговорить.

Он был там, но опять же в своей мастерской, в основном доме. И если Дорнье, не дождавшись ответа, позволил себе войти без спросу, то Анна-Франсуаза не владела искусством отпирания запертых дверей, да и при умении не воспользовалась бы такой возможностью из уважения. Или, если уж называть вещи своими именами, — из любви.

Колючки они вытаскивали слева от будки, и теперь Бонду идти туда не хотелось, он сел справа, сцепил на коленях руки. Вышла и Домино, попыталась заглянуть ему в глаза, но он не сводил взгляда с моря. Она села рядом.

Она постучала, потом ещё раз. Жанна стояла за спиной Анны-Франсуазы. Шарль в этот момент теснил довольно простой узор, но оторваться никак не мог, поскольку холодное тиснение требовало достаточно длительного и неотрывного приложения сил. Собственно, слышать стук он тоже не мог — но что-то вдруг дёрнулось у него внутри, что-то укололо в сердце, и переплётчик понял: она здесь. И впервые в жизни он сделал странную, страшную даже вещь — бросил работу ради чего-то другого. Он отпустил штамп, оставив незаконченный блинт, причём не просто незаконченный, а требующий переделки, и пошёл наверх, чтобы перейти в дом-приёмную. От Шарля пахло, и он боялся, что запах отпугнёт прекрасную даму, но что было делать, не кричать же ей из-за двери: подождите, я быстро вымоюсь и тут же к вам выйду. Когда он миновал переход, в дверь уже никто не стучал, видимо, посетитель устал и решил, что хозяина нет дома. Но Шарль всё-таки продолжал ощущать покалывание, и сердце говорило ему: отвори.

— Ты сейчас скажешь что-то плохое. Может, ты уезжаешь? Говори, сцены не будет.

Он подошёл к двери и открыл. На пороге и в самом деле стоял Анна-Франсуаза. Она смотрела на него своими зелёными глазами и чуть-чуть улыбалась. «Это вы», — сказал он. «Это я». — «А где ваша карета?» — «Я наняла фиакр». — «Как же вы вернётесь?» — «Найму другой». — «Да, конечно, я не подумал», — он улыбнулся. «Вы позволите войти?» — «Да, конечно».

— Нет, Домино, речь о твоем брате.

Она спросила сдавленно:

«Жанна, тебе не следует идти со мной, — обратилась она к служанке, — возьми, хорошо проведи время, только осторожно», — и она насыпала монет в подставленную горсть. Для Жанны эта сумма составляла примерно двухмесячное жалование. «Не стоит опасаться, — добавил переплётчик, — здесь неопасный район, ремесленный, здесь правят гильдии, а их законы строже государственных». — «Вот видишь», — сказала Анна-Франсуаза, и Жанна пошла прочь, на ходу пересчитывая деньги.

— Что с ним?

Бонд вынул из кармана браслет, молча протянул.

Шарль отступил в сторону, впуская девушку. Она прошла мимо него, а потом обернулась, глядя, как он закрывает дверь. Он посмотрел на Анну, и, хотя всё было понятно без слов, спросил: «Вы по-прежнему хотите заказать у меня книгу?» — «Да», — ответила она. «Вы решили, о чём будет эта книга?» — «О чём-нибудь высоком, например, о любви или о смерти». — «Так о любви или о смерти?» — «Лучше, чтобы и о том, и о том». — «Подобно „Ромео и Джульетте“ Артура Брока[98]?» — «Кого?» — «Артура Брока, он был английским поэтом». — «Мне казалось, что это пьеса, и принадлежит она перу Уильяма Шекспира». — «Нет, Шекспир просто воспользовался чужой идеей; это поэма Артура Брока, на французский язык её перевёл Пьер Боэстюо[99]». — «Я читала его сказки». — «Он гораздо больше переводил, чем писал». — «У вас есть эта книга?» — «Нет, но я могу её достать, издание 1559 года». — «Достаньте». — «Это звучит как приказ». — «Тем не менее это мольба». — «Я достану», — сказал Шарль, и она шагнула к нему.

Она взяла, едва взглянула на пластинку и отвернулась.

— Значит, погиб… Как это случилось?

«Кажется, мы сказали много лишнего», — добавила Анна-Франсуаза. Шарль почувствовал скованность в чреслах: он не ждал, что герцогиня вот так возьмёт с места в карьер, плюс ко всему его сексуальный опыт был чрезвычайно скромен, и он не очень понимал, как теперь стоит поступить. Впрочем, инстинкт подсказывал Шарлю, что нужно переступить запретную черту и поцеловать стоящую перед ним женщину — неумело, неуклюже, как выйдет, потому что она всё ему простит, влюблённая женщина крайне редко видит недостатки в человеке, которого любит, она слепа, подобно Фемиде. Так получилось, что шаги навстречу друг другу они сделали одновременно, и когда он почувствовал её язык у себя во рту, он внезапно понял, как и что следует делать, точно Эрос вселился в него, и он целовал её, будто заправский любовник, Зевс, оприходовавший между делом тысячи прекрасных смертных, и она млела в его объятиях, прямо здесь, посреди пустого коридора, перед лестницей на второй этаж.

— История длинная и скверная… Я, видишь ли, здесь вроде как на службе, приехал по тайному заданию. Ты должна помочь мне, иначе погибнут тысячи людей. А чтобы ты мне поверила, я нарушил присягу и показал браслет.

— Так вот почему ты пришел! И вот почему… Надеешься, сделаю теперь, о чем ни попросишь? Ненавижу!..

«Где твоя спальня?» — спросила она, и он ответил: «Наверху слева, но я сейчас очень грязный, я сразу после работы, я пропах необработанной кожей, дубильными смесями и прочей гадостью», но она, смеясь и увлекая его наверх, прошептала: «Человеческой кожей?» — чем серьёзно его смутила. «Нет, — ответил он, — обычной, телячьей». — «Ничего, телячья — тоже хорошо». В этот момент Шарль понял, что ей действительно нравится его запах, эта тяжёлая вонь, к которой он, постоянно бывая в мастерской, давно привык, а вот клиенты не выносили, и потому он тщательно мылся в «приёмные» дни, особенно перед назначенными заранее встречами, но теперь его запах кому-то нравился, и удивление Шарля смешивалось с восторгом. Она утыкалась носом в его шею, пока они шли к комнате, и Шарль был на самом верху блаженства.

— Я пришел рассказать, что твой брат убит и что убил его твой друг Ларго, — холодно и ровно ответил Бонд. — А сразу не рассказал, во-первых, потому что ты была так весела, спокойна, и захотелось оттянуть тяжелый разговор, а во— вторых… Я не смог удержаться. Хотя должен был… — Он помолчал. — А теперь, ненавидишь ты меня или нет, слушай внимательно. Ты поймешь сейчас, что в этой истории мы с тобой — ничтожные песчинки. — И, не дожидаясь ответа, Бонд подробно рассказал все с самого начала, умолчав лишь о «Манте» — Но задержать «Летучую» мы можем, лишь когда бомбы поднимут на борт, иначе связи ни с потопленным самолетом, ни со «Спектром» не докажешь, поиск сокровищ — прикрытие безупречное. Задержи мы яхту под любым предлогом прямо сейчас — «Спектр» лишь отложит операцию. Ведь мы не знаем, где спрятаны бомбы. И если Ларго на гидросамолете полетел за ними, он обязательно свяжется с яхтой по радио и, в случае чего, оставит бомбы в прежнем тайнике или перепрячет, потопит где-нибудь на мелководье, а потом, легко отведя обвинения, вернется за ними. Или же «Спектр» вообще выведет «Летучую» из игры и пошлет за бомбами другое судно, самолет… И все начнется по новой — только на этот раз сроку нам дадут, может быть, всего сутки, и условия придется принимать. Пока бомбы у них в руках, покоя не будет. Понимаешь?

Спальня переплётчика была обставлена весьма скромно — небольшая кровать да два шкафа, один с одеждой и один с книгами. Анна-Франсуаза толкнула его, и он упал на перину, пропахшую его кожей и потом, а она стала вынимать из платья булавки, сдирая широкую юбку, затем — нижнюю юбку, задирая последнюю, вторую нижнюю юбку и забираясь на него сверху, одновременно пытаясь содрать с него штаны. Это было исступление, порыв, ураган, воплощённое вожделение.

— Да. И что ты теперь будешь делать? — Девушка говорила по-прежнему сдавленно, тихо. Она смотрела в упор на Бонда и как бы сквозь него, и глаза у нее мрачно горели. Для нее нет Ларго — умелого конспиратора, мелькнуло у Бонда, а есть — убийца брата.

Шарль представить себе не мог, насколько его чудовищный, животный запах, проникнутый шлейфом гнили, возбуждает юную герцогиню. Анне хотелось слизывать с кожи Шарля смесь его пота и грязи, хотелось скользить пальцами по его телу, и когда она, наконец, извлекла его член наружу, она тут же взяла его в рот, изогнувшись, точно обезьяна, и Шарль ощутил, что он находится на вершине блаженства.

— Узнаю, когда бомбы поднимут на борт, — ответил он.

Здесь, дорогой читатель, я позволю себе отойти немного в сторону, поскольку дальнейшие события легко себе представить, а что легко представить — то не стоит и детального описания. Они были настолько полны друг другом, настолько гармоничны, что не замечали ни течения времени, ни колебаний пространства, они сочетались, точно детали тщательно выделанной головоломки, и расплести их цепкий клубок не смог бы ни один криптолог.

— Как?

Но была у этой безумной связи и другая сторона. Шарль, именно Шарль, а вовсе не Анна-Франсуаза оказался между порохом и пулей, между Сциллой и Харибдой, между огнём и полымем. Шарль оказался зависим. Она могла приезжать к нему, могла играть с ним, а он не мог ничего, потому что он был никто, песчинка в огромном городе. Но в тот, самый первый, день Шарль об этом не думал, потому что у него была его Анна-Франсуаза. Только его, ничья более.

— Например, с твоей помощью.

— Допустим, — сказала она спокойно, почти равнодушно. — Но как узнаю я и как сообщу? Ларго не дурак. Он сглупил только раз — взял на такое дело любовницу. Жить не может без женщины, его хозяева этого не учли…

Глава 4

— Когда ты едешь на яхту?

ВТОРОЕ ЯВЛЕНИЕ ДОРНЬЕ

— В пять. В Пальмиру за мной придет шлюпка.

Он глянул на часы. — Сейчас четыре. Вот держи, это счетчик Гейгера, возьмешь с собой. Если покажет, что бомбы на борту, зайдешь в каюту и включишь свет. С берега за яхтой наблюдают. Потом бросишь счетчик в море.

Как бы ни пряталась Анна-Франсуаза, как бы ни петляла по городу, как бы ни меняла карету на наёмный фиакр, скрыться от Дорнье она не могла. Управляющий в коричневом костюме стоял на углу дома и смотрел, как Анна отпускает Жанну прочь, как заходит к переплётчику в дом. Если бы герцогиня приехала к де Грези в карете, с Луи на пару, управляющий бы не волновался, воспринимая это как официальный визит в целях, например, заказа переплёта. Но тайна, окутывавшая Анну, её странное поведение не могли не натолкнуть Дорнье на мысль о том, что она опять ввязалась в переделку. «Едва ли полгода замужем, а уже — с любовником!» — подумал Дорнье и отправился на поиски подворотни или сквозного прохода, ведущего во внутренний двор. Он не сомневался, что там есть второй вход в дом де Грези, возможно, ведущий сразу на второй этаж, где находилась спальня, — Дорнье хорошо запомнил внутреннюю планировку.

— Нет, это не годится, — сказала она. — Днем в каюте свет зажигают разве что в глупых детективах. Давай так. Если бомбы там, я поднимусь на палубу, и с берега меня заметят. А если их нет — буду сидеть в каюте. Так Ларго ничего не заподозрит.

Внутренний двор показался Дорнье на удивление аккуратным. Две лошади чуть подальше, под навесом, раскиданная солома, сухая земля, никакой слякоти. А вот дом де Грези оказался интересным. Дорнье понял, в чём причина «необжитости»: судя по всему, по-настоящему переплётчик жил и работал на старом месте, в соседнем здании, примыкающем к первому. С улицы казалось, что это два разных дома, но изнутри стало понятно, что они объединены общей задней стеной. Тем не менее в каждый из домов был отдельный вход и отсюда, с заднего фасада. Как Дорнье и предполагал, лестницы вели сразу на вторые этажи. Подумав, Дорнье стал подниматься в более новое строение, поскольку справедливо предположил, что переплётчик вряд ли поведёт герцогиню в старое. Обосновать свой вывод управляющий не мог (особенно с учётом того, что возраст домов был примерно одинаков, да и с виду они ничем не отличались): назовём это интуицией.

— Ладно, будь по-твоему. Но ты твердо решилась?

— Да. Только бы сдержаться и не придушить Ларго на месте… Но я ставлю одно условие: его непременно должны убить потом. — Она говорила совершенно спокойно, буднично, словно заказывала билет на поезд.

Дверь была заперта, крошечное окошечко рядом покрыто пылью. Дорнье присмотрелся, прижавшись лицом к мутному, неровному стеклу. Он ничего толком не увидел — но зато услышал шаги, принадлежавшие явно не одному человеку, а затем услышал женский смех и женский голос, и уже никаких сомнений не оставалось: Анна-Франсуаза завела любовника. Интересно, знает ли она, что де Грези делал переплёт из кожи её матери? Впрочем, неважно. Задачей Дорнье было эту связь прекратить либо насильно и быстро, либо медленно и аккуратно. Он склонялся ко второму варианту, потому что в первом случае Анна могла поступить назло управляющему и усугубить положение. Для этого следовало поговорить сначала с переплётчиком, затем — с герцогиней. Дорнье тяжело вздохнул. Сколько же беспокойства от этой взбалмошной девчонки. И, казалось бы, так успешно сплавили её де Торрону, пусть он теперь расхлёбывает, на репутацию отца выходки дочери уже не повлияют. Но нет, она всё-таки нашла приключений на свою голову, да ещё и связалась совершенно не с тем человеком. Будь у неё роман с каким-нибудь затрапезным виконтом, Дорнье бы дела не было. Но с простым мастеровым, да ещё и с де Грези, специализировавшемся на человечинке… Гм. А если этому психу придёт в голову сделать переплёт из её нежной кожи? Что тогда?

— Нет, это вряд ли. Скорее, всех приговорят к пожизненному заключению.

Дорнье был грамотным, спокойным и рассудительным человеком. Предположив, что влюблённые проведут вместе ещё какое-то время, он зашёл в ближайший кабак, чтобы перекусить, а затем вернулся на наблюдательный пост — уже перед главным входом в дом переплётчика. Рано или поздно Анна-Франсуаза должна была выйти. А ждать Дорнье умел.

— Ладно, пусть так, — подумав, согласилась она. — Пожизненное заключение, пожалуй, похуже смерти. А теперь покажи, как работает счетчик.

Бонд показал. Она внимательно выслушала, а потом тихонько тронула его за плечо и тотчас отняла руку.

Она и в самом деле появилась — спустя четыре с половиной часа. Буквально за пятнадцать минут до выхода Анны к дверям подошла служанка Жанна — и уселась на ступеньки в ожидании госпожи. Дорнье наблюдал за ней из окна дома напротив — он дал хозяину полупистоль, чтобы тот просто пустил его и позволил сидеть у окна. Девушки перекинулись несколькими словами, после чего Жанна куда-то убежала, а герцогиня осталась стоять. Переплётчик из дома не выходил. Через несколько минут появился фиакр, служанка уже была внутри. Дорнье, не раздумывая, выскочил из дому и побежал экипажу наперерез.

— То, что я сказала… что ненавижу тебя… Это неправда… Я просто сначала не поняла, да и откуда мне было? До сих пор не верится. Ларго

Фиакр едва успел тронуться, когда Дорнье с необычайной ловкостью вскочил на подножку, на ходу открыл дверь и ввалился внутрь. «Езжай, всё нормально!» — крикнул он кучеру, и тот подстегнул лошадей. Ему-то было неважно, что творится внутри, денег за поездку дали вперёд, что случалось не часто.

— преступник, убийца… Мы с ним на Кипре познакомились — красавец, женщины так и льнут, и мне захотелось его отвоевать. Он рассказал про яхту, про сокровища. Все как в сказке! И я, конечно, согласилась. Да кто б отказался? Платить за сказку я была готова… А потом появился ты.

Узнав Дорнье, служанка съёжилась и прикрыла глаза, точно пытаясь прогнать дурное наваждение. Анна-Франсуаза же, хотя и удивилась, постаралась этого не показать. «Господин Дорнье! — воскликнула она наигранно. — Что вы здесь делаете?» — «Мне бы хотелось задать вам тот же самый вопрос, мадам». — «Я хотела заказать переплёт для книги». — «Для какой, если не секрет?» — «Для „Ромео и Джульетты“ Артура Брока». — «Разве это не сочинение Уильяма Шекспира?» — «Нет, Шекспир просто позаимствовал чужую идею». — «И более вы ничего не хотите мне рассказать?» — «Нет, сударь».

— Она отвернулась к морю. — Я уж было решила, что не поеду с Ларго, а останусь здесь и уеду с тобой. Ты бы взял меня?

«Останови! — закричал Дорнье. Фиакр встал. — Пшла вон», — сказал он Жанне. Та выкатилась из фиакра, и управляющий хлопнул рукой по стенке, снова приказывая кучеру трогаться. «Теперь возле нас нет лишней пары ушей, и мы поговорим начистоту». — «Я не знаю, что вы хотите услышать». — «Я хочу услышать, как прошли ваши бурные сексуальные взаимоотношения с господином Шарлем Сен-Мартеном де Грези». Анна-Франсуаза сделала возмущённое лицо. «Мне кажется, сударь, что вы забываетесь». — «Мне кажется, Анна, забываешься ты». На лбу Дорнье проявились складки, а это никогда не было добрым знаком. «Ты дочь герцога и жена герцога, а трахаешься с каким-то приблудным псом». Анна покраснела от гнева. «Как ты смеешь такое говорить! Он… Он…» — «Если кто-то из твоих герцогов захочет, Анна, он будет никем. Причём мёртвым никем. — Анна задыхалась от злости. — Так вот, — продолжил Дорнье, — я слишком хорошо тебя знаю, чтобы что-то запрещать. Более того, я знаю, что смысла призывать тебя немного подумать тоже нет. Поэтому я хочу сказать тебе: будь вдвойне, втройне, впятеро осторожнее. Я отследил тебя за один день — но это я, твой друг. Поверь, каким бы безразличным тебе ни казался де Торрон, если он прознает про измену, тем более с простолюдином, он устроит тебе настоящий ад». Анна уже успокаивалась. «Откуда вы знаете?» — спросила она. Де Торрон взрывался всего два раза в жизни: один раз, когда его отец ударил его мать — это громкая история, память о которой постарались вымарать из всех голов; де Торрон убил собственного отца, причём честно, предоставив тому право на защиту; второй раз он вышел из себя, когда его друг запустил лапы в корсет его первой жены.

— Взял бы. — Бонд погладил ее по щеке.

— Но я все-таки должна ехать на яхту… И что же теперь? Когда мы увидимся?

Дорнье сделал демонстративную паузу. «Он убил друга?» — спросила Анна-Франсуаза. «Да, конечно, он убил друга, причём довольно жестоко: достал шпагу и отрубил ему кисть, там же, на месте; супруга попала под подозрение, но доказательств её измены у де Торрона не было, и он через некоторое время об этом инциденте забыл, а несчастный умер от потери крови». Анна покачала головой: «Если честно, это выглядит не очень жестоким; оба раза люди пострадали за дело, даже если в первом случае это был его отец». — «Да, — кивнул Дорнье, — я к этому и веду; если что, господин де Грези пострадает именно за дело».

Этого-то вопроса Бонд и боялся. Отсылая Домино, он подвергал ее двойной опасности. Ее мог заподозрить и тут же убить Ларго. С другой стороны, «Летучая» с бомбами сразу снимется с якоря, «Манта» бросится в погоню и, вполне вероятно, потопит яхту торпедой. Самый правдивый ответ был: «Никогда», но Бонд отказывался даже думать так.

Он знал, куда ударить, этот хитроумный лис. Он знал, что сама Анна не боится ничего, но за другого она бояться умеет. Особенно если этот другой — человек, в которого она влюблена, а Дорнье видел в глазах Анны именно любовь, и это поражало его. Он никогда ранее не замечал подобного в её змеином зелёном взгляде.

— Как только все кончится, я тебя сам разыщу. Но ты соглашаешься на очень опасное дело, подумай еще раз.

«Ты поняла меня, Анна?» — «Да, Дорнье, я вас поняла; но вы тоже должны понимать, что я не отступлюсь от своего, по крайней мере пока». — «Я и не требую отступаться. Я требую осторожности. Дело не в слухах, дело в жизни. Останови!» — он постучал в стенку фиакра. Как только экипаж остановится, Дорнье выскочил наружу. Уже стоя на мостовой, он взмахнул шляпой, прощаясь с Анной-Франсуазой, которая механически кивнула в ответ. Она думала. Дорнье же, не теряя времени даром, быстро нашёл другой экипаж и отправился на улицу Утраты.

Она взглянула на часы:

Пока управляющий ехал, Шарль де Грези сидел за столом и, не глядя, листал томик Овидия. Переплёт был чужой работы, но Шарль иногда покупал чужие книги — именно для того, чтобы ознакомиться с приёмами конкурентов. Думал он, конечно, не о древнеримском поэте и уж тем более не о простеньком тиснении, украшавшем внешнюю сторону переплёта. Все его мысли были направлены только к Анне-Франсуазе, прекраснейшей из прекрасных. Он вспоминал запах её кожи, веснушки, едва заметные волоски, редкие, присущие лишь натуральным рыжим, пигментные пятнышки, родинки, крошечное родимое пятнышко на лопатке. Он вспоминал каждую её чёрточку, каждую её ресничку, он погружался в неё снова и снова, как погружается в океанские глубины левиафан.

— Сейчас половина пятого, мне пора ехать. Попрощаемся здесь, до машины не провожай. И не волнуйся, на яхте я все сделаю, как нужно. Пусть это будет стилет-то ему в спину. Иди сюда. — Она протянула руки.

В нём боролись два человека. Первый любил Анну-Франсуазу, хотел её, целовал её в шею, переходил через ключицы к плечам, проводил губами по предплечьям, запястьям и кистям, гладил пальчики, отрывался и припадал к крупным, выступающим соскам, стекал по груди ниже, утыкался носом в нежный животик, вдыхал ароматы её соков, погружался в наслаждение, пробовал её на запах, на вкус и на вид, становился её частью и обращал её в часть себя самого. Этот первый был неисправимым романтиком, он пытался слагать стихи, которые слагать не умел, пытался представить себя в роли её возлюбленного — в парче и шелках, среди резных стен герцогского дворца; он не мог прожить без неё ни секунды, и даже её молчание казалось ему звучнее и звонче слов, сказанных другими людьми.

Через несколько минут заурчал мотор, и ее машина тронулась. Бонд выждал, пока звук стих вдали, сел в свою и поехал следом. Вскоре он увидел ворота из белого камня — въезд в Пальмиру; под ними еще клубилась дорожная пыль. Догнать, сказать, что не надо на яхту… Да он с ума сошел! Бонд стиснул зубы и промчал мимо, путь его лежал к мысу Старого Форта — там, из гаража заброшенного дома, наблюдают за яхтой.

Но был ещё и второй. Он хотел содрать с Анны-Франсуазы кожу и переплести в неё книгу.

Один наблюдатель, сидя на складном стуле, читал книжку, другой, у окна, неотрывно смотрел в установленный на треноге бинокль; окно закрыто занавеской, оставлена лишь щелочка, с яхты наблюдателя заметить нельзя. На полу — переносная рация в чехле цвета хаки. Бонд дал новые указания, потом по рации связался с Харлингом. Тот передал два сообщения от Лейтера. Во-первых, в Пальмире тот ничего подозрительного не обнаружил, в эллинге лодка с прозрачным дном и морской велосипед, который, видимо, и оставил следы, а во-вторых, через двадцать минут «Манта» прибывает к причалу Принца Георга.

Прервав размышления переплётчика, в дверь постучал Дорнье. Шарль не на шутку испугался, но всё-таки преодолел себя (сначала он хотел перейти в первый дом и сделать вид, что не слышит или вовсе отсутствует), спустился вниз и открыл дверь. Вид Дорнье успокоил его. Управляющий де Жюсси воспринимался уже как старый знакомый. «Вы снова здесь?» — без приветствия спросил Шарль. «Да, позвольте войти». — «Прошу».

Обычные подводные лодки прогонисты и изящны; «Манта» же с виду была неповоротлива, тупорыла, неуклюжа. Она осторожно приближалась к причалу; ее огромный округлый нос был укутан брезентом — вдруг кто из багамцев подглядит устройство радара — и не верилось, что этакая толстобрюхая махина может лететь, как утверждал Лейтер, со скоростью сорок узлов.

— У капитана таких сведений ни за что не выпытаешь, — говорил он.

Когда они ещё поднимались по лестнице, Дорнье спросил: «Вы догадываетесь, по какой причине я здесь?» — «Вспомнилось что-то новое в связи с той книгой?» — «Вы недогадливы, Шарль; я здесь по той причине, что полчаса назад вас покинула герцогиня де Жюсси». Шарль остановился посреди лестницы, Дорнье уже был наверху. «Что же вы встали?» — «Вы следили за нами?» — «Да, следил». — «Зачем?» — «Это моя обязанность». — «Чего вы хотите от меня?» — «Я знаю, чего вы ждёте: что я скажу, мол, чтобы вы больше с ней не встречались, а вы гордо откажетесь; но я этого не сделаю; я лишь хочу сказать вам, что с Анной я уже говорил и просил её быть как можно более осторожной, поскольку муж её, герцог де Торрон, человек весьма взрывоопасный, и хотя взрывается редко, но ущерб причиняет при этом значительный». — «Что он сделает?» — «Убьёт вас, вот и всё, а может, и её тоже, даже точно — её тоже». — «Я защищу её». — «Вы плохо слушаете, Шарль, вы к тому времени будете уже мертвы, и, кстати, не исключено, что с вас заживо сдерут кожу, которая затем пойдёт, например, на учебник добрых манер; это будет поступок очень в духе де Торрона; но главное не это — я уверен, вы стерпите подобное обращение, — а то, что он расправится и с Анной-Франсуазой; вы хотите этого?» — «Нет, не хочу». — «Тогда слушайте (Дорнье сделал шаг на ступеньку вниз, приблизившись к собеседнику): Анне-Франсуазе нельзя слишком часто посещать один и тот же дом в Париже, особенно тайно, и особенно если в этом доме живёт одинокий мужчина; вы должны назначать свидания в разных местах, в разных домах и по возможности в разных районах, и быть при этом крайне осторожным; у вас уже есть лишние уши — служанка Анны, не хватало ещё других». Шарль задумался и кивнул. «Я всё понимаю, да», — сказал он.

— Там, на лодке, куда ми плюнь — все кругом засекречено, сколько толчков в сортире, и то не добьешься. Сам увидишь, морячки на секретности малость сдвинулись.

«Тогда нет смысла более и беседовать, — подытожил Дорнье, — вы слишком разумны, господин де Грези, вы внемлете доводам, и это приятно, хотя в определённой мере вызывает подозрения». — «Что ж, не буду более вас задерживать». И так, не добравшись даже до кабинета, Дорнье стал спускаться, миновал стоящего на лестнице Шарля, дошёл до двери, обернулся и спросил: «Что вы будете делать, де Грези? Скажите мне честно, от вас не убудет, а я буду спокоен и не стану вам мешать». Шарль запрокинул голову назад и посмотрел на потолок. По лёгкой ниточке паутины полз средних размеров восьминогий уродец. Шарль протянул руку, взял его и размял в пальцах. «Ничего, — ответил он, — я ничего не буду делать; я буду любить её, покуда хватит моих сил — а потом умру». Дорнье усмехнулся. «Ваше дело», — сказал он. И вышел.

— А ты что же, все знаешь о «Манте»? — спросил Бонд.

Глава 5

— Кое-что знаю. Капитану мы, конечно, в этом не признаемся, но сотрудникам ЦРУ даже о секретных атомных лодках немного рассказывают — иначе и агенту не растолкуешь, что выведывать, и сам его донесений не поймешь. Водоизмещение «Манты» четыре тысячи тонн, экипаж около ста человек, стоит примерно 100 миллионов долларов. Плыви на ней, сколько душе угодно, пока жратва да топливо не выйдут — реактор заправляется сразу на 100 тысяч миль. Вооружена шестнадцатью вертикальными пусковыми установками, две батареи по восемь, для твердотопливных ракет «Поларис». Дальность полета — тысяча двести миль. Экипаж называет установки Шервудским лесом, потому что выкрашены в зеленый цвет, стоят, как деревья. Запускают ракеты прямо из глубины. Лодка на это время останавливается, замирает, координаты цели автоматически закладываются в ракету, оператор нажимает на кнопку и ракета выстреливается сжатым воздухом. При пересечении поверхности воды взрываются ступени с твердым топливом, и ракета летит дальше. Оружие отличное!

ПЕРЕПЛЁТЧИК И ГЕРЦОГИНЯ

— А поменьше-то что-нибудь есть? В «Летучую», если придется, чем будут стрелять?

Роман между Шарлем Сен-Мартеном де Грези, тридцати пяти лет, и Анной-Франсуазой де Жюсси де Торрон, шестнадцати лет, развивался не по дням, а по часам. Такую любовь не с чем даже сравнить, поскольку любой вещью, даже самой что ни на есть любимой и прекрасной, так или иначе пресыщаешься: надоедают самые вкусные яства, самые лучшие вина, самые интересные книги. Лишь любовь — если она по-настоящему сильна — не становится чрезмерной, излишней. Влюблённые не могли наесться, надышаться, наполниться друг другом. Они смотрели друг другу в глаза, дотрагивались друг до друга, они не могли думать о чём-либо ещё, находясь в непосредственной близости один от другого.

— Есть шесть торпедных установок и, кажется, пулеметы. Только согласится ли капитан стрелять в безоружное гражданское судно, да еще по приказу двух штатских? Не говоря уж о том, что один из них — англичанин?

Огромная лодка осторожно коснулась бортом причала. Бросили конец, спустили трап; из сдерживаемой полицейскими толпы приветственно закричали.

Но была ещё и осторожность. Они скрывались ото всех, от мира. Анна посылала служанку нанять комнату или апартаменты в приличном месте, каждый раз на значительном расстоянии от предыдущего, и Жанна выполняла одно такое поручение за другим. Они договаривались о следующей встрече и каждые два-три дня съезжались в каком-либо районе Парижа — и предавались любви. Они встречались и за городом, на бесконечных полях и лугах, под щебет птиц и шорохи ветра. Герцог де Торрон ни о чём не подозревал, поскольку не слишком-то следил за передвижениями жены, а вечером он всегда заставал её дома, ожидающей его визита. Был и ещё один человек, в какой-то мере опасный для Анны-Франсуазы, — слуга Луи. После памятного случая на рынке Луи перестал быть спутником молодой герцогини — его сменила Жанна. И Луи, будучи мужчиной, в какой-то мере возревновал госпожу к служанке. Он понимал, что не может стать достойным компаньоном — хотя бы по причине возраста, пола и занудства, но всё-таки хотел бы иногда беседовать с Анной об энтомологии или даже о чём-то другом, ему неинтересном, но лишь бы с Анной. В какой-то мере чувства Луи тоже можно было назвать любовью, но странной, блеклой, аккуратной, как весь Луи, любовью, шамкающей при разговоре и немножко косолапящей. Анна не замечала этого, потому что она видела в своей жизни на данный момент целых четырёх мужчин, а Луи, пятый, уже не помещался в её ограниченный внутренний мирок. Мужчины эти были — отец, Дорнье, муж и Шарль. Первых двух она любила дочерней любовью, третьего терпела, а последний стал её неотъемлемой частью.

— Здрасьте, причалились, — сказал Лейтер. — А нам с тобой, Джеймс, и встретить нечем. Шляпу бы бросить — так нету шляпы. Я, пожалуй, поклонюсь, а ты уж изобрази реверанс.



Шарль настолько плотно заполнил жизнь Анны-Франсуазы, что она потеряла интерес ко многим вещам, увлекавшим её до того, в том числе и к содержанию книг. Теперь предметом её интереса были их переплёты. Шарль не хотел и не любил говорить о своей работе и категорически отказывался показать ей мастерскую. Она думала, что он щадит её обоняние и нервы, и убеждала, что тот самый запах, страшный запах невыдубленной кожи, который исходил от него в самый первый раз, слаще всех прочих ароматов, и она готова на всё, что угодно, лишь бы снова почувствовать его. Но причина отказов Шарля заключалась в другом. Он боялся не того, что она увидит или почувствует, но того, что он не сможет удержаться. Там, в мастерской, он превращался совсем в другого человека. Шарль, который любил Анну, оставался в съёмных комнатах и на сеновалах, в мастерской же пробуждался мастер, жаждавший содрать с неё кожу. Точнее, мог пробудиться, и потому переплётчик сразу же закрывал все темы, связанные со своей деятельностью, переводя разговор в другое русло.

XIX. СТАВКА СДЕЛАНА

Анна-Франсуаза была настойчива. Ей хотелось, чтобы у Шарля не было никаких тайн. В то же время сама она совершенно не собиралась откровенничать и расписывать свои юношеские приключения, особенно сексуального характера. Она была значительно подкованнее в делах любовных, нежели он, но Шарль быстро учился, легко соглашался на эксперименты и вообще, как выяснилось, имел к интимным занятиям недюжинный талант. На вопросы, как такой мужчина прожил без женщины столь длительное время (Шарль несколько приуменьшил срок своего воздержания, сказав «шесть лет», но и это показалось Анне-Франсуазе чрезмерным), он отвечал, что как-то не бросались на него женщины, видимо, он не так привлекателен, как может показаться Анне. Она смеялась и говорила, что он самый красивый, самый умный, самый сильный, и так далее, и тому подобное — какие ещё комплименты может влюблённая женщина говорить своему мужчине.



Помимо того у Анны-Франсуазы сформировалось ещё одно желание — забеременеть от Шарля. Она не сомневалась, что в отсутствии у неё детей виноват не кто иной, как герцог де Торрон. Свои способности в этом плане она ни малейшим сомнениям не подвергала. Шарль же казался Анне-Франсуазе полубогом — а полубоги не могут иметь дефектов. Ребёнка она, конечно, выдала бы за сына де Торрона — и только два человека, она и Шарль, знали бы правду. Ну и, конечно, обо всём догадался бы проницательный Дорнье, но в том не было большой беды. Что думал об этом Шарль? Ничего. Он просто не задумывался о такой возможности. Ему казалось, что всё должно идти своим чередом, ничего не может измениться в их отношениях, и так они будут существовать вечно. Кто-то назовёт это беспечностью, но тут повлияла скорее некая отрешённость Шарля от быта, от обыденной жизни. Его переплёты настолько заменили ему людей, что он мог бы при необходимости неделями и месяцами работать, не видя ни одной живой души и ничуть не страдая по этому поводу. В какой-то мере была удивительной его тяга, его любовь к Анне-Франсуазе, не должная возникнуть никоим образом — и всё-таки прорвавшая его глухую оборону.

Они поднялись по тралу на верхнюю палубу, спустились по настоящей лестнице внутрь лодки. Просторно и тихо, стены мирно отблескивают бледно-зеленым, лишь под потолком, нарушая почти домашний уют, бегут яркие разноцветные провода. Воздух приятно прохладен. Вслед за дежурным офицером они прошли всю лестницу донизу. Офицер повернул налево и постучал в дверь с табличкой: «Капитан П.Летерсен. ВМФ США».

Но последний рубеж этой обороны по-прежнему стоял незыблемо: доступ в мастерскую. «Нет, нет и нет», — говорил он Анне, и она обижалась, причём с каждым разом всё сильнее. Самое главное, что Шарль не мог найти никакого логически обоснованного предлога, чтобы не пускать Анну в дом номер один. Анна видела в его отказах нечто ритуально-религиозное, и потому любопытство её с каждым днём распалялось всё больше. А мы с вами прекрасно помним, к чему обычно ведёт любопытство госпожи де Жюсси де Торрон.

Капитану было на вид лет сорок. По-скандинавски крупен, седеющие волосы острижены коротко, взгляд веселый и мягкий, а подбородок тяжел, упрям. Он сидел за металлическим столом и раскуривал трубку. На столе

И в один прекрасный день, лёжа рядом с Шарлем на широкой кровати в съёмной комнате близ улицы Туриньи, она сказала: «У тебя остался последний шанс». — «Шанс на что?» — «На то, чтобы сохранить меня». — «Почему, что ты имеешь в виду?» — «У меня нет тайн от тебя, но ты окутан тайной с ног до головы, и это стоит между нами».

— аккуратные стопки бумаг, пустая кофейная чашка, блокнот. Капитан поднялся, пожал гостям руки, указал на два стула и обратился к дежурному офицеру:

Он ничего не ответил, глядя в потолок и чуть покусывая верхнюю губу. «Ты же знаешь, что бы я ни увидела в твоей мастерской, это никогда не выйдет наружу, а для меня это важно, важно, как сама жизнь; тем более я могу догадаться, что там — тела? трупы? — я понимаю, что человеческая кожа — это непростой материал и не всегда он есть под рукой. Если ты боишься, что я упаду в обморок или ко мне в страшных снах будут приходить твои мертвецы — ты ошибаешься, потому что я видела мёртвых не раз, и однажды сама запорола насмерть человека (тут Анна несколько преувеличила), и мне уже ничего не страшно. Но знай, что так или иначе я добьюсь своего, и если ты не откроешь мне дверь в свой тайный мир, я приду с огнём и мечом, с вооружёнными пажами или наёмными гвардейцами, и я сумею сжать своё сердце так, чтобы оно ничего при этом не чувствовало».

— Стентон, принесите, пожалуйста, кофе, а эту радиограмму срочно отправьте. — Он вырвал из блокнота верхний листок и отдал офицеру. — Что ж, господа, рад видеть вас на борту. А вас, капитан Бонд, особо — как представителя английского Военно-морского флота. На подводных лодках ходили?

— Ходил, — сказал Бонд. — Но только как ценный груз — я служил в разведке ВМФ.

«Зачем тебе это нужно?» — спросил он. «Потому что я этого хочу. Каков вопрос, таков и ответ». Помимо уже описанных выше причин, которые мешали Шарлю показать девушке свою мастерскую, свой первый дом, свой прежний кабинет, где он теперь бывал крайне редко, свою старую спальню, переделанную под сушильню, были и ещё некоторые факторы. Нет, никакой эврики, никакого открытия Америки. Кроме опасений, что в нём проснётся зверь, переплётчик-убийца, Шарль боялся того, что Анна его бросит — потому что возненавидит за то, чем он занимается. Ему казалось, что любовь герцогини легка, что она держится на волоске, и омерзительно грязная мастерская, пропахшая человеческой смертью, отвратит герцогиню от переплётчика. Дело было даже не в грязи: для Шарля не составило бы труда потратить денёк-другой и навести в мастерской порядок. Дело было в самой атмосфере — ведь как ни мой свинарник, как ни опрыскивай его парфюмами, он всё равно останется тем же, чем был до уборки. Так и переплётная мастерская сохранила бы свой странный и страшный дух после любой, сколь бы то ни было качественной чистки.

— Понятно, — засмеялся Петерсен. — А вы, мистер Лейтер?

В Шарле сражались два человека — впрочем, в любом из нас всегда кто-то с кем-то сражается. Первый боялся потерять Анну и готов был показать ей мастерскую. Второй не меньше боялся потерять Анну и поэтому показывать ей мастерскую категорически не хотел.

— А я ни разу не ходил. Правда, была у меня когда-то собственная лодочка, управлялась резиновой грушей и трубкой. Жаль, в ванне было тесновато — так на полную мощность и не испробовал.

«Хорошо, — сказал он, — будь по-твоему, когда ты хочешь поехать ко мне?» — «Нам всё равно не скрыться, поэтому сделаем так: завтра я нанесу тебе официальный визит, якобы для того, чтобы посмотреть, как продвигается работа над заказанным переплётом». — «Но она даже не начата». — «Ну и что?» — «Муж может спросить тебя, где переплёт и почему его так долго делают». — «Тогда начни прямо сейчас, как вернёшься домой». — «Но ты так и не определилась с книгой». — «Мне понравилось твоё предложение — то, первое». — «„Ромео и Джульетта“?» — «Да». — «Хорошо, я завтра же приступлю».

— Я свою лодку тоже никак не испробую, только разгонишься — стрелка уже на красной линии. Не дают нашему брату моряку разгуляться. Ладно, рассказывайте-ка, что тут у вас. Меня забрасывают совершенно секретными и сверхсекретными радиограммами, после Кореи такого не было.

Лейтер принялся рассказывать. Через десять минут Петерсен откинулся в кресле, взял трубку и стал рассеянно ее набивать.

«И ещё, — добавила она, — не вздумай сегодня заняться уборкой и вылизыванием углов. Я хочу видеть твою мастерскую такой, какой ежедневно видишь её ты». — «Даже если я что-либо приберу, ты не будешь знать, была уборка или её не было». — «Нет, я буду знать». — «Откуда?» — «Ты мне прямо сейчас поклянёшься своей и моей жизнью — у нас она уже давно одна на двоих, — что ничего не сдвинешь, ничего не вынесешь, ничего не уберёшь, кроме разве что того случая, когда тебе нужно будет сделать это по рабочим причинам: завтра всё должно быть точно так, как и сегодня, никаких изменений, и, когда я приеду, примерно в полдень, ты ничего не должен от меня скрывать; клянись!» Шарль тихо сказал: «Клянусь». — «Громче!» — «Клянусь». — «Скажи полностью: моей и твоей жизнью». — «Клянусь моей и твоей жизнью, что ты увидишь всё». — «Вот теперь я тебе верю».

— Ничего себе история. Но, между прочим, что-то в этом роде просто должно было произойти. Возьмите хоть меня. Я, Питер Петерсен, капитан атомного корабля, на борту у меня шестнадцать ракет. Взбреди мне в голову — наведу их отсюда, от этого жалкого песчаного островка на Майами, и Соединенные Штаты, как миленькие, заплатят выкуп. Да такими ракетами можно в пыль разнести всю Англию!.. Рискуем мы все-таки страшно с этим атомным оружием. А как подумаешь, что на берегу жена, дети… Но это в сторону. — Он оперся руками о стол. — В вашем плане, господа, есть одна загвоздка. Вы, значит, считаете, что Ларго вот-вот прилетит с бомбами на яхту, а девушка нам просигналит. Тогда мы подходим и либо арестуем яхту, либо топим, так? А если бомбы все же не привезут? Если сигнала нет?

Он поклялся — и теперь не было другого варианта, кроме как исполнять. Хотел ли Шарль нарушить своё обещание? Да, конечно, хотел. Он думал о том, можно ли пойти против совести. Он не страдал суевериями — ничего не случится, если он нарушит клятву, — но что-то внутри мешало, не позволяло изменить данному слову. И он сдержался.

— Тогда до конца отпущенного срока, то есть еще двадцать четыре часа, будем повсюду следовать за яхтой, — невозмутимо ответил Бонд. — Это все, что можно сделать в рамках закона. А выйдет срок, там уж правительства будут решать, как быть с «Летучей», с «Защитником» и со всем остальным… Правда, может статься, к тому времени неизвестный в моторной лодке доставит бомбу к берегам Америки, и Майами взлетит на воздух. Что ж, значит, крышка нам, проворонили… А сейчас мы точно полицейский, что хочет предотвратить убийство, ходит за подозреваемым по пятам, но даже не знает наверняка, есть ли у того пистолет. Вот вытащит, прицелится, тогда полицейский его и арестует. Верно, Феликс?

Хотя он, конечно, готовился — не физически, а духовно. Сидел в рабочей одежде в своём старом кабинете, поглаживая книги в переплётах из человеческой кожи, сделанных ещё отцом. Шарль не чувствовал неприятного запаха, исходившего от его рубахи и штанов, он привык, принюхался и специально надел их, чтобы по возможности отпугнуть Анну-Франсуазу. Впрочем, надежда на её отказ была мизерна: Шарль хорошо помнил тот самый первый раз, когда он вышел к ней, проникнутый трупным запахом насквозь, и она впитывала этот запах, высасывая его из каждого отверстия его тела.

— Верно. Капитан, мы оба уверены, что Ларго связан со «Спектром», и именно ему поручено доставить бомбу к цели. Поэтому мы и вызвали вашу лодку. Бомбу, конечно же, будут перевозить ночью, а завтра истекает срок, то есть нынешняя ночь — последняя. Вы готовы к выходу? Или еще, так сказать, атомные пары разводить?

В мастерской Шарля висел труп. Его доставили вчера по отдельному «заказу». Шарль хотел испытать новоизобретённый раствор для обработки несколько подгнившей кожи. Для этого труп следовало хотя бы пару дней подержать в подвешенном состоянии — и лишь потом сдирать с него шкуру. Со свежих тел Шарль наловчился срезать кожу несколькими движениями. Два надреза на руке — и кожа с руки единым пластом лежит у него на столе. По два надреза на каждую ногу, несколько штрихов на груди, и вся кожа с целого человека снималась буквально пятью-шестью шматами. Особенно осторожным приходилось быть с головой: лицевая кожа так и норовила прорваться в разрезах глаз, ноздрей, рта. Но он научился и этому.

— Подготовка к выходу займет ровно пять минут. Меня тревожит другое, — капитан покачал головой. — Не знаю, сможем ли следовать за «Летучей»…

Мертвец висел второй день, растянутый за руки и за ноги, и уже начинал пованивать. Шарль подходил к нему, поднимал пальцами веки — и смотрел в мёртвые глаза. «Кем ты был при жизни, дружок?» — спрашивал он. Но мертвец ничего не отвечал. При жизни он был, скорее всего, просто бродягой без роду и племени. Впрочем, говоря о мастерской, мы имеем в виду, конечно, подвал, где Шарль проводил предварительную подготовку кожи к обработке. Сами переплёты он делал наверху, в светлой комнате, которую в первую очередь собирался показать Анне. Он надеялся, что она удовлетворится этой демонстрацией и не будет настаивать на посещении подвала. Но он ошибался.

— То есть как? Не угонитесь, что ли? — Лейтер взмахнул протезом прямо у капитанского лица и, спохватившись, опустил руку на колени.

Анна приехала около полудня — в карете, с Луи и Жанной. Луи очень польстило то, что его взяли с собой. Цель его присутствия была проста: Луи должен был засвидетельствовать, что Анна-Франсуаза прибыла к переплётчику исключительно по делам рабочим. Луи этого, конечно, не знал. Но Анна прекрасно понимала, что Луи так или иначе расскажет герцогу де Торрону, где его супруга провела день, и де Торрон из первых уст получит, таким образом, самые что ни на есть невинные сведения.

— Не в этом дело, — улыбнулся Петерсен. — Вы забываете, что в этом районе полно отмелей. Взгляните-ка сюда. — Он указал на морскую карту на стене. — Видите, сколько цифр? В глазах рябит. Это отметки глубин. Следовать за яхтой мы сможем, только если она пойдет над глубокими местами — по Атлантическому языку, северо— западному или северо-восточному морскому пути. А пойдет по мелководью — тогда, как выражается капитан Бонд, крышка. Там всего-то от трех до десяти морских саженей… Ну допустим, мне надоело служить на флоте, я подкупаю штурмана, выбрасываю к черту эхолот и веду лодку над десятью саженями. Так ведь будет ли еще и десять? Карта составлялась пятьдесят лет назад, отмель за это время могла и сдвинуться. А яхте на подводных крыльях, конечно, все равно, у нее осадка едва ли сажень. Так что, господа, если по мелководью — уйдет от нас, и точка. Может, связаться с Министерством ВМФ, вызвать прикрепленные к вам истребители— бомбардировщики, пусть они и сопровождают яхту?

Бонд с Лейтером переглянулись.

Шарль встретил её в дверях и проводил наверх. Луи и Жанне было приказано подождать внизу. Шарль хлопнул дверью кабинета — но пошли они налево, в тот коридор, где размещалась спальня, а также дверь, ведущая в переход. Шарль открыл её, и Анна-Франсуаза погрузилась в неизвестность. Она не заметила люк в полу — ведущий в комнату-хранилище книг в антроподермических переплётах. Шарль провёл её в верхнюю комнату-мастерскую и показал штампы, резцы, киянки, переплётные ножи, косточки, пробойники и угольники. Он показал, как работает переплётный пресс, как штампуются полые и сплошные альды, как используются клише. Анна слушала со спокойным лицом, иногда что-то переспрашивала. Анну заинтересовала техника интарсии[100] — переплёты, выполненные с её применением, девушка разглядывала долго, проводя пальцами по стыкам разноцветных лоскутов. Шарль показал ей кожи различных видов — от сафьяна и замши до недосушенного опойка. Тогда-то Анна и спросила: «А где человеческая кожа?» Шарль смутился и показал ей несколько участков — вот она, сказал он, не так и много, потому что основная часть уходит в брак, но на пять-шесть переплётов хватит. «Чья это?» — «Эта — какой-то проститутки, эта — бандита, эта — бродяги. Сейчас у меня нет заказов на подобные переплёты, и потому я экспериментирую с тем, что имеется в наличии». — «Ты сам обрабатываешь эту кожу?» — «Да, конечно, человеческой кожи в свободной продаже нет». — «А где ты обрабатываешь её?» — «Здесь». — «В мастерской?» — «У меня есть подвал, где я занимаюсь грязной работой, тут — мастерская для чистовой». — «Проведи меня туда». — «Ты правда этого хочешь?» — «Хочу». — «Хорошо, пойдём; ты не боишься мертвецов?» — «Нет, не боюсь». — «Ты уверена?» — «Ты надоел со своими глупыми вопросами, сказала — веди, значит — веди». — «Хорошо».

— Ночью на яхте не зажгут бортовых огней, — сказал Бонд, — и самолеты ее потеряют. Или все-таки вызовем, а Феликс? Хоть последят за американским берегом. А мы, как только «Летучая» отплывет, пойдем по северо-западному пути к Багамской ракетной базе — ока, скорее всего, и есть цель для атомной бомбы.

Лейтер левой рукой взлохматил белобрысую шевелюру:

Они спустились вниз, и Шарль открыл дверь своей кожевенной мастерской, своей запретной вотчины, нарушающей права ремесленников другого цеха, уродливой и вонючей, страшной и жестокой, но служащей великому искусству. С тела, распятого на верёвках у левой стены, было снято несколько лоскутов кожи: Шарль ежедневно проверял таким образом степень разложения. От тела чудовищно пахло, но оно не распухло, а скорее съёжилось, поскольку Шарль поддерживал в подвале сухость — насколько мог. Все щели были тщательно замазаны и законопачены, ни одна крыса не могла пробраться сюда. «Кем он был?» — спросила Анна. «Не знаю, бродягой, видимо, я покупаю тела на чёрном рынке, они уже мертвы, когда поступают ко мне». — «Ты часто переплетаешь книги в кожу незнакомых людей?» — «Да, но это не те книги, которые мне заказывают, это книги для меня лично, я учусь». — «Мне кажется, ты давно уже научился». — «Учиться можно всегда, никогда не поздно».

— Ах, черт… Ладно, самолеты так самолеты! Давай! Саму «Манту» вызвали, что теперь скромничать. Подумаешь, эскадрилья какая-то…

Он поражался её поведению. Анна рассматривала труп спокойно, даже протянула руку и прикоснулась к его бледной коже. Потом она подошла к столу, посмотрела на стопку подготовленных к обработке кож. «Тебе никогда не бывает страшно?» — спросила она. «От чего?» — «От того, что они придут за тобой — все, кого ты лишил покрова, раздел до самого мяса?» — «Я не убивал их, пускай мстят своим убийцам». — «Но ты осквернил их память, нарушил их покой». — «Если ты имеешь в виду душу, то она давно покинула это тело — как и все остальные».

Включилась внутренняя связь:

— Говорит дежурный. Курьер из полиции к капитану Бонду. Петерсен нажал кнопку на столе и сказал в микрофон:

Она помолчала, потом шумно втянула носом воздух. «Это самый возбуждающий запах в мире», — сказала она. «Для меня — тоже». Она улыбнулась. «А ты боялся, глупый». Она подошла к переплётчику и обняла его. Он не пытался отстраниться, хотя странное чувство обуяло его в тот момент. С одной стороны, Шарль хотел этого, всем сердцем хотел ворваться в неё, войти, влиться прямо здесь, около подгнивающего уже трупа, среди кожи — человеческой и звериной, это было его тайной фантазией, его безумным желанием, его главной страстью, единение любимой женщины и любимого дела, насилие над чужой плотью в окружении чужой плоти. С другой стороны, он боялся показать ей это желание, полагая, что он должен быть не то чтобы скромнее, но в какой-то мере разумнее, он не должен показать ей себя настоящего. Только теперь Шарль начал понимать, что сдерживаться не следовало с самого начала, что нужно было рваться вперёд, глотать брошенную ею наживу, цепляться за ниточку и свивать её в толстенный канат.

— Пропустите. Экипажу приготовиться к отплытию. — Выключив микрофон, он повернулся к Бонду. — Как вы говорите, зовут девушку — Домино? Значит, ждем хороших вестей от Домино!

Она же целовала его, сдирая рабочую одежду и расстёгивая булавки на собственном платье, и они упали на не слишком-то чистый пол всего в пяти футах от подвешенного мертвеца — и предались любви. Не сексу — секс у них уже был неоднократно, и ещё какой! — но именно любви, полноценной, полнокровной, настоящей, гораздо более страстной, нежели любая из возможных в другом месте, вне этой страшной, пропахшей смертью мастерской. В какой-то момент она задела рукой одну из верёвок, притягивающих труп к полу, и тот зашатался, страшно осклабившись, поскольку нижняя челюсть его, ничем не подвязанная, отвалилась от верхней, но любовники не видели этого, они были друг у друга внутри, и, помимо любви, их окутывал тяжёлый, тягучий, почти непрозрачный смрад.

Дверь открылась, вошел капрал. Простучал каблуками по стальному полу и протянул Бонду конверт. Тот взял, распечатал, пробежал карандашные каракули Харлинга и ровно прочел вслух:

Когда они закончили и она первой поднялась с пола, чтобы привести платье в порядок, Шарль, глядя на неё сверху вниз, обратил внимание на исказившееся лицо мертвеца. «Кажется, он тоже был с нами всё это время». — «Да, — сказала она, посмотрев, — так мёртвые выражают блаженство». Она подошла к столу, поправляя на ходу задравшийся и запачканный рукав, постояла немного и взяла в руки лоскут кожи. «Чья это?» — «Девушки лет двадцати, попала под телегу, мне привезли ещё свежую, поэтому кожа очень хорошего качества». — «Что ты в неё переплетёшь?» — «Скорее всего, какую-нибудь пастораль».

— «Самолет вернулся в семнадцать тридцать и взят на борт. В семнадцать пятьдесят пять „Летучая“ вышла на полной скорости на северо-запад. Девушка не появлялась, повторяю, не появлялась на палубе».

Анна-Франсуаза посмотрела ему в глаза. «А как бы ты воспользовался моей кожей, переплётчик?» — спросила она. Шарль некоторое время не отводил взгляда, а потом ответил: «Переплёл бы в неё самую главную книгу». — «А какая книга — самая главная?» — «Я не знаю». — «Но она существует?» — «Может, пока не существует, но обязательно появится». — «И ты переплетёшь её в мою кожу?» — «Только после того, как ты умрёшь». — «Что ж, переплётчик, это повод умереть быстрее». — «Нет, нет! — взвился он. — Ни в коем случае — ведь книги ещё не существует, и ты умрёшь, только когда я её найду». — «Или напишешь». — «Да, возможно, придётся написать её самому». — «А о чём она будет?» — «Я не знаю». — «А что ты знаешь, ты знаешь, как будет выглядеть её переплёт?» — «Нет, я только знаю, из чего он должен быть сделан».

Бонд попросил у капитана листок и написал ответ:

Анна усмехнулась и прошла мимо него к двери. «Тогда обещай мне», — обернулась она. «Что обещать?» — «Что ты проживёшь дольше меня». — «Я старше тебя более чем в два раза». — «С каждым годом ты будешь старше меня всё в меньшее и меньшее количество раз». — «Но я всё равно никогда не стану младше тебя». — «Я не прошу тебя становиться младше, я прошу тебя прожить дольше — ровно на то время, которое понадобится тебе для изготовления переплёта». — «Хорошо, я обещаю». — «Клянись». — «Клянусь». — «Чем ты клянёшься?» — «Я готов поклясться чем угодно». — «Поклянись… поклянись всеми переплётами, сделанными твоей рукой». — «Клянусь». — «Клянёшься что?» — «Всеми своими работами, делом всей своей жизни я клянусь, что проживу дольше тебя и сделаю после твоей смерти переплёт из твоей кожи». — «Вот теперь хорошо».

— «Манта» выходит за яхтой по северо-западному пути. Через Министерство ВМФ вызвана эскадрилья истребителей-бомбардировщиков для патрулирования вдоль побережья Флориды. «Манта» будет поддерживать связь по радио с Виндзорским аэродромом. Прошу ознакомить с этим сообщением губернатора и, по прибытии, контр-адмирала Карлсона и бригадного генерала Фейрчайльда».

И она вышла, послав ему напоследок воздушный поцелуй. Он хотел спросить, не проводить ли её, но не стал, подумав, что она и сама сумеет добраться до выхода. Переход между домами он не закрывал.

Расписался, дал расписаться капитану и Лейтеру, положил листок в конверт и протянул капралу. Тот живо развернулся, простучал каблуками и вышел.

Петерсен включил внутреннюю связь и отдал приказ к отплытию, курс северо— западный, скорость десять узлов, без погружения. Через мгновение все ожило: залился боцманский свисток, по коридору забегали, где-то вдали металлически заскрежетало и лодка вздрогнула.

Глава 6

— Что ж, господа, вперед, — безмятежно сказал капитан. — Я, правда, человек тихий, гонять, очертя голову, не люблю, но за вашей «Летучей» — с удовольствием. А теперь давайте напишем запрос в министерство.

ДИТЯ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ

Бонд машинально составлял фразы, но думал о другом — о комиссарском сообщении, о Домино. Дело скверное. Видимо, самолет не доставил бомб, и тогда каких же дураков они сваляли с «Мантой» и бомбардировщиками! Прицепились к «Летучей» — и ведь почти без доказательств! — а вдруг она ни при чем, и «Спектр» пока спокойно делает свое дело. Нет, слишком все гладко у этих искателей сокровищ, будто нарочно придумано… Но почему тогда самолет не привез бомбы? Или привез, а Домино не смогла выйти на палубу? А может, яхта захватит бомбу по дороге к цели? Пойдет на запад от Нассау к Мальковым островам, а там недалеко и Майами… Или так: яхта пройдет на запад миль пятьдесят, круто повернет к северу, там — мелководьем, где ей не страшна погоня, и окажется на северо-западном морском пути, ведущем прямо к Большой Багаме, к ракетной базе…

Беременность Анны-Франсуазы обнаружилась примерно через полтора месяца после её визита в мастерскую. Уточним: первого визита. Анна-Франсуаза в определённой мере перестала бояться, потому что совокупления в мастерской были в высшей степени полнее и приятнее, нежели сколь угодно успешные половые акты в иной обстановке, и наведывалась в мастерскую переплётчика гораздо чаще, чем того могли потребовать нужды, связанные с изготовлением книги. Жанне пришлось довериться, иного варианта не было. Луи брали с собой ещё один раз, причём допустили в кабинет, и он чопорно сидел в углу, пока Шарль и Анна-Франсуаза натянуто и неестественно обсуждали мифическую работу. Жанна заменила Джованну вполне успешно, но Анна-Франсуаза чувствовала в новой компаньонке какую-то хитринку, точно та, улучив момент, может начать шантажировать хозяйку. Впрочем, Анна не могла полагаться лишь на подозрение и собственную интуицию: последняя иногда подводила.

Ошиблись они с Лейтером или нет, покажет время, а пока — они окончательно сделали ставку в этой безумной игре. Поверни яхта, уже с бомбами на борту, на север, к ракетной базе — и «Манта», пройдя по Северо-западному пути, ее перехватит.

Когда Анна заметила округление животика — ещё не видимое другим, — и обнаружила, что в положенное время менструации не наступили, она обрадовалась. Она знала, что ребёнок — от Шарля, но об этом не узнает никто, кроме неё и переплётчика, и будут счастливы все, в том числе де Жюсси (он получит внука) и де Торрон (он получит сына, пусть даже не родного ему по крови, незнание в данном случае — залог счастья). Она не сказала об этом даже Жанне — в течение некоторого времени беременность должна была оставаться её личной тайной. Анна подумывала рассказать Шарлю, но удержалась. Пускай кто-нибудь заметит увеличение живота со стороны — и тогда уже можно будет сделать тайное явным.

Но если они поставили на верную карту, почему тогда не вышла на палубу Домино? Что с ней?



Первым это заметил Шарль Сен-Мартен де Грези. «Ты беременна?» — спросил он, поглаживая её по животу. «Да», — ответила она. Они лежали в его подвале на одеяле, постеленном на пол, и Шарль любовался её кожей в смутных отблесках свечи, догорающей на столе. Кожа на животе Анны и в самом деле натянулась, стала блестящей, масляной, хотя это нельзя было ещё назвать настоящим животом беременной женщины, но уже чувствовалось, что без вмешательства изнутри тут не обошлось. «Это мой сын?» — «Да». Шарль испытал прилив гордости. Он, не помышлявший ещё недавно о том, чтобы владеть женщиной, скоро станет отцом — пусть об этом будут знать лишь они двое. Он поцеловал её в живот и увидел едва заметную родинку около пупка, точнее, не увидел, а почувствовал; раньше он её не замечал. «Эта родинка, — сказал он, — она всегда у тебя была?» — «Не знаю», — ответила Анна-Франсуаза. Шарль подумал, что пупок может стать центральным элементом переплёта, а родинка покажется едва заметной грязью на коже, и придётся инкрустировать в это место драгоценный камень.

XX. ЖАР И ХОЛОД

Теперь он постоянно думал о том, как он оформит книгу, сделанную из кожи Анны-Франсуазы. Во многом это зависело от того, в каком возрасте умрёт его возлюбленная. Он имел опыт изготовления переплётов из кожи стариков и старух, и технология значительно отличалась от обработки молодой кожи. По крайней мере, получались совершенно разные переплёты, и украшать их тоже следовало совсем по-разному. Поэтому в голове у Шарля сложилось несколько вариаций — в зависимости от того, какая кожа пойдёт на переплёт.



Но первенствовала в этом списке, конечно, кожа молодой и прекрасной девушки, Анны-Франсуазы де Жюсси де Торрон. Поглаживая её по надутому животу, Шарль представлял себе, как держит в руках самую главную книгу, переплетённую в эту кожу. Единственное, чего он пока что не понимал, так это того, что будет в книге.

«Летучая» мчала, точно торпеда, глубоко вспарывая темные недвижные воды. В каюте Ларго было тихо, лишь приглушенно гудел мотор, да тонко позванивали бокалы на полке. Иллюминаторы были задраены, но яркого света все равно не зажигали, под потолком, покачиваясь, тускло горел красный маячный фонарь.

Вторым человеком, узнавшим о беременности Анны, был её отец. На следующий день после того, как она призналась Шарлю, юная герцогиня отправилась к старику де Жюсси, чтобы сообщить ему радостную весть. Заодно она хотела проконсультироваться с Жарне, который бы не простил, доверь она своего будущего ребёнка другому врачу. Правда, дел у лекаря хватало, поскольку его Марианна разродилась двойней, и теперь у Жарне было аж трое детей: тринадцатилетний оболтус, постоянно попадающий в переделки, и две годовалые, непрерывно орущие девчонки.

В полумраке за длинным столом сидело двадцать фигур, на лицах плясали кроваво— дымные тени, и казалось, это черти присели посовещаться в аду. Во главе стола — Ларго. В каюте прохладно, но лицо его поблескивает от пота.

Пощупав живот Анны-Франсуазы, приложив к нему ухо и расспросив девушку о симптомах, лекарь пришёл к выводу, что всё в полном порядке. «Беременность протекает нормально, — сказал он, — и пока, на столь раннем сроке, ни малейших поводов для беспокойства быть не может». То же самое он повторил герцогу, чтобы тот не волновался. Старик, в свою очередь, был на седьмом небе от счастья. Он обнимал Анну-Франсуазу, говорил: слава богу, не прервётся наш род, хотя бы по женской линии, будет у меня внук или внучка, и снова обнимал дочь. Анна не чувствовала перед герцогом той вины, которую могла бы ощущать перед мужем, поскольку ребёнок и в самом деле был внуком старика. А кто отец ребёнка — не так и важно.

— На судне чрезвычайное происшествие, — сдержанно, скрывая тревогу, заговорил он. — Полчаса назад Семнадцатый увидел на колодезной палубе мисс Витали с фотоаппаратом в руках. Когда Семнадцатый подошел ближе, она навела фотоаппарат на Пальмиру, но крышки с объектива не сняла. Семнадцатый заподозрил неладное и доложил обо всем мне. Я спустился за мисс Витали, повел ее в каюту. Она сопротивлялась, что выглядело и в самом деле подозрительно. Пришлось применить жесткие меры. Я внимательно осмотрел фотоаппарат: в нем оказался счетчик Гейгера, и стрелка, естественно, показывала 500 миллирентген. Я привел мисс Витали в сознание и потребовал объяснений, но она отказалась отвечать. В свое время она заговорит… Второму о происшествии я уже доложил.

Последним узнал о беременности супруги герцог де Торрон. Он проявил сдержанную радость — ровно такую, какой Анна-Франсуаза от него и ожидала. Он воспринял будущего ребёнка как нечто само собой разумеющееся: все-таки не зря он каждые несколько дней героически приглашал жену в общую спальню и совершал все требуемые телодвижения. Теперь, когда его старания увенчались успехом, герцог в первую очередь восхитился самим собой, отдал самому себе должное и, приказав слугам обеспечить жене наилучший уход, удалился в нумизматику. Анну-Франсуазу такой расклад более чем устраивал.

— И что же сказал Второй? — нетерпеливо спросил Четырнадцатый, немец.

— Что пугаться нечего, сейчас все поставлены на ноги, и агенты разведывательных служб замеряют радиацию повсюду. Вероятно, и багамским полицейским было приказано проверить стоящие в гавани суда, а Витали подкуплена. Еще он сказал, что нужно только доставить бомбу к цели — и дальше мы в безопасности. Наш радист постоянно прослушивает каналы связи между Нассау и американским берегом, и поток сообщений не увеличился, все тихо. Это значит, что район подозрений не вызывает, иначе бы связь и с Вашингтоном, и с Лондоном заметно оживилась. Таким образом, операция продолжается. Витали мы уберем.

Она не знала, можно ли заниматься любовью во время беременности, но всё равно посещала Шарля. Он смотрел на её растущий живот, поглаживал его. Анна доставляла Шарлю удовольствие другими способами, помимо традиционного, и ей самой такое времяпрепровождение тоже нравилось. В один из визитов Шарль показал ей книгу, сделанную из кожи того самого мертвеца, который висел в мастерской, когда она побывала внизу впервые. Это была «История и достолюбезная хроника Маленького Жана из Сантре и юной и высокородной дамы» Антуана де Ла Саля[101], скабрезная и смешная книга, один из известнейших рыцарских романов и одновременно — один из последних представителей своего жанра. Переплёт был выполнен в типовом готическом стиле с тиснёной розой в центре и лилиями, равномерно покрывающими всю остальную переднюю поверхность. Анна обратила внимание, что роза казалась живой, так искусно она была выполнена. «Видишь, — сказал Шарль, подтверждая, что её интерес не празден, — это не просто тиснёный рисунок, он многослойный, и каждый новый слой тиснился и обрезался отдельно; я довёл кожу до такого состояния, что она не сдиралась одним лоскутом, а распадалась, и выделать её было весьма трудно, зато она приобрела необходимую тонкость для многослойной аппликативной техники». Шарль не боялся использовать рабочие термины при Анне — она давно разбиралась в теории обработки кожи и выполнения переплётов не хуже его. Если бы Анна захотела применить свои знания на практике, она бы сделала это вполне успешно, Шарль не сомневался.

— Но сначала нужно ее как следует допросить. Хотелось бы быть уверенными, что после операции за нами не потянется след, — сказал Четырнадцатый.

— Я допрошу ее сразу после нашего совещания. Сдается, что тут не обошлось без этих двоих — Бонда и Ларкина — что поднимались вчера на борт. Не агенты ли? У Ларкина был фотоаппарат, как будто такой же, как у Витали… По возвращении в Нассау будем действовать осмотрительнее вдвойне. В полицию сообщим, что Витали утонула, подробности я продумаю. Откроют следствие, но наши показания, уверен, сочтут достаточными. А что до того, где мы были нынешней ночью, — предъявим монеты, будто бы добытые с затонувшего корабля. Ваше мнение, Пятый, можно ли поверить, что они долго пролежали в воде?

«Я люблю этот роман, — сказала Анна, — почему ты решил переплести именно его?» — «Не знаю; просто я никогда до того его не переплетал; это новое издание, и я подумал, что кожа безымянного человека, о котором я ничего не знаю, как раз подойдёт». — «То есть ты не связал содержание и оболочку?» — «Если мерить такой мерой, то да, не связал». — «Почему?» — «Я не знал, как это сделать». — «Кто, по-твоему, Жан из Сантре?» — «Просто паж». — «Нет, это ты». — «Почему я?» — «Потому что я — юная и высокородная дама». — «Но ты мне верна». — «Сердцем — да, телом — нет». — «Сердце — главное». — «Всё равно, этот роман в определённой мере о нас». — «Только я не смогу прилюдно попросить справедливости». — «Ничего, в этом нет ничего страшного; ты надел на меня незримый голубой пояс». — «Возможно, я — это аббат, а Жан — твой муж, и он проткнёт мне щёки своим кинжалом».[102] — «Нет, всё не так; мы можем сделать нашу связь зримой». — «Как?» — «Дай мне нож». — «Зачем?» — «Дай».

— Думаю, прокурор и суд, то есть неспециалисты, поверят, — твердо сказал Пятый, физик Котце. — Мы ведь предъявим настоящие дублоны и реалы начала семнадцатого века, а золотом серебро, как известно, в морской воде почти не коррозируют. К тому же я немного обработал их кислотой. Полагаю, что не слишком придирчивую проверку они выдержат. А спросят о месте обнаружения сокровищ, укажем, что корабль лежит на глубине около десяти морских саженей, рядом с неотмеченным на карте рифом. Подробнее мы имеем право не отвечать. Подловить вроде бы нас не на чем. Кстати, рядом с рифами часто бывают глубокие провалы, и почему бы мисс Витали не заплыть к такому провалу? Что-то случилось с аквалангом, ее потянуло ко дну, а эхолот в том месте дал целых сто саженей. А как мы ее уговаривали остаться на борту!.. Кет, нырнула, как же — романтика! На больших глубинах часто тонут даже опытные пловцы. — Войдя в роль. Пятый беспомощно развел руками. — Бросились, конечно, искать, нотам, на глубине, акулы… Сразу прервали подъем сокровищ и поспешили в Нассау. Такая трагедия… Вот и все. — Он решительно тряхнул головой. — И нечего особенно огорчаться по поводу счетчика. Полагаю, однако, что женщину нужно допросить пристрастно. Грамотного применения электричества человек не выдерживает, могу ли я предложить услуги?.. — Он любезно повернулся к Ларго.

Он подал ей нож, она проверила остриё, а затем одним движением срезала клочок кожи с внутренней стороны ладони. Потекла кровь. «Что ты делаешь?!» — закричал Шарль, и стал суетливо перетягивать ей руку рукавом висящей на стуле рубахи. Анна держала срезанный клочок в другой руке. «Вот, — сказала она, — используй эту кожу, вставь её в книгу, можешь под слой другой кожи, лишь бы она была там, а рядом вставь клочок своей кожи, и тогда мы будем едины». Он не слушал её, перевязывая рану, и вскоре кровь остановилась, а она повторила свои слова, и он согласился. «Да, — сказал он, — это прекрасная идея, но нужно было сделать это аккуратно, а не срезать кожу вот так, неожиданно, это опасно, можно подхватить заражение крови». — «Если бы я сначала сказала тебе, ты бы отказался, ты бы сказал, что это причинит мне боль, а ты не терпишь, если мне причиняют боль, хотя боль — это естественная часть нашей жизни, и мне предстоит рожать в муках, и, так как ребёнок твой, получается, что ты тоже, хочешь того или нет, причинишь мне боль». — «Да, — кивнул он, — ты права, и потому я сделаю так, как ты просишь, я спрячу твой лоскут и свой лоскут внутри этой книги, и тогда это будет роман о нас».

Позже, думая, как поместить новые клочки кожи в уже готовый переплёт, Шарль ощутил странную дрожь. Он высушил клочок её кожи; такой тонкий, он не требовал сложной подготовки, час в растворе, час на просушке, и теперь держал его в руках, думая: вот она, кожа Анны-Франсуазы, сейчас он, Шарль, сделает то, о чём мечтал с самой первой встречи, той самой, на рыночной площади, он использует её в переплётном деле. Но и другое чувство обуяло его. Он внезапно понял, что не хочет отделять от себя даже крошечный кусочек собственной кожи, не хочет лишаться части себя и вставлять эту часть в книгу. Он понял, что Анна-Франсуаза самодостаточна в качестве материала, она не должна ничего символизировать, и даже книга, которую он когда-либо переплетёт в её кожу, будет сделана не для того, чтобы сохранить память, а потому что кожа Анны создана для того, чтобы стать частью книги.

— Благодарю, — не менее любезно отозвался Ларго: они как будто прикидывали, чем же лучше лечить от морской болезни. — У меня человек и без электричества не выдерживает. Но если случай окажется трудным, попробуем и по-вашему. — Ларго взглянул в затененные, с багровыми отблесками лица собравшихся. — А теперь коротко о последнем этапе операции. Сейчас полночь. С трех до пяти будет светить луна, в эти два часа нам и нужно уложиться. «Летучая» подходит с юга к западным островам, это обычный морской путь, и, если даже при последующем отклонении к цели нас засекут радаром с ракетной базы, решат, что мы просто сбились немного с курса. Ровно в три часа бросим якорь, и к месту закладки бомбы выйдут пловцы: пятнадцать человек выстраиваются клином, «Торпеда» с прицепом в центре. Все выдерживают строй, ориентируются по синему фонарю у меня на спине. Потерявшиеся возвращаются на яхту. С этим ясно? Главное — следить, нет ли акул иди барракуд. Еще раз напоминаю, ружья стреляют только шагов на десять, а целить нужно в голову или в позвоночник сразу за головой. Соберетесь стрелять — предупредите соседа, тот, если понадобится, даст дополнительный залп. Но в принципе, должно хватить и одного попадания, стрелы отравлены водоустойчивым ядом. Не забудьте только снять колпачок с острия, — веско добавил Ларго и хлопнул ладонью о стол. — Мы хорошо подготовились, и я верю в успех. Но все же тренировка — одно, а настоящее дело — другое, подводный мир смутит и смельчака. Поэтому всем будут выданы тонизирующие таблетки — вы взбодритесь, ощутите прилив сил и мужества. Ничего не бойтесь, случись неожиданность — не робейте. Вопросы?

Он сделал розу ещё более объёмной, ещё более настоящей, хотя казалось — куда уж более. Теперь в центре сложного, многослойного рисунка, сделанного в смешанной технике, был крошечный кружочек иного вещества, более значимого, нежели все прочие, использованные в переплёте романа де Ла Саля. Наивная книга покойного французского писателя заняла почётное место в библиотеке Шарля де Грези, стала его шедевром, первым шагом к той самой, главной книге, которую он ещё не написал и тем более не переплёл. Она нашла своё место в том же тайнике, в том же ящике его старого стола, пропахшего отцовскими руками, что и крошечный амулет с портретом неизвестной женщины, единственная память о том, что было до переплётной мастерской.

А живот Анны-Франсуазы всё рос и рос, шёл месяц за месяцем, и торжественное празднование её семнадцатилетия решили отменить, потому что сама Анна не очень-то жаждала бурного действа, да и Жарне не рекомендовал чрезмерных безумств во время беременности. Знал ли он, что безумства всё-таки происходили — пусть и совсем иного плана, нежели он имел в виду.

Еще в Париже, при подготовке операции, Блофельд предупреждал, что за русскими, бывшими смершевцами, нужно присматривать особо. «Они прирожденные заговорщики, — говорил Блофельд. — Но заговорщик всегда подозрителен. Твоим русским только и будет заботы, как бы кто не сговорился против них самих — вдруг поручат самую опасную работу, выдадут полиции, обделят, убьют. Они легко напишут донос, оспорят приказ. И вообще, за самым ответственным и очевидным приказом они подозревают какую-то скрытую, враждебную им причину, и в этом их постоянно нужно разуверять. Зато когда подозрения развеяны, они выполнят все точно, не щадя себя. Такие люди полезны. Но запомните: при прямом неповиновении с их стороны, при открыто высказанном сомнении действуйте решительно и беспощадно. Семена недоверия всходят быстро, а внутренние дрязги разрушают организацию вернее внешнего врага».

Два человека, помимо Анны и Шарля, догадывались об истинном положении дел. Точнее, первый не догадывался, а был уверен — это Дорнье. Ни разу за всё время беременности он не заговорил с Анной-Франсуазой на эту щекотливую тему, ни разу не подал ни одного намёка, и тем не менее Анне было с ним рядом неуютно, странно. Особенно когда поблизости находился отец. Вторым человеком была, как нетрудно предположить, служанка Жанна, и герцогиня всерьёз опасалась, что та распустит язык. Нет, теоретически Жанна ничего не знала, да и доказательств никаких у неё не было (а какие могут быть вообще доказательства отцовства? Схожесть или несхожесть черт?), но слухами земля полнится, а источниками слухов всегда были именно слуги. Поэтому Анна-Франсуаза в глубине души таила неприятный, но разумный план: родить ребёнка, а затем избавиться от Жанны. Конечно, не убивать, но отправить куда-нибудь подальше, хоть в каменоломни, если туда, конечно, берут женщин. Общественное положение Анны позволяло ей без труда сделать со служанкой всё, что угодно.

Заговорил Десятый, в прошлом знаменитый смершевец Стрелик. Он сидел недалеко от Ларго, по левую руку, но на него не смотрел, а обращался ко всем сразу.

Но всё это было делом будущего, а пока следовало жить настоящим. И Анна жила, поглаживая живот, чувствуя порой обыкновенное для беременных недомогание, всё реже и реже посещая Шарля, всё больше и больше становясь обычной женщиной. Это нравилось всем, кроме Анны. Более всего, наверное, радовался Дорнье, которому давно уже осточертели выходки Анны и который справедливо полагал, что ребёнок будет её ограничивать, ещё не родившись, что уж говорить о том, когда ей придётся за ним, крошечным, ухаживать. Тем более Анна заявила де Торрону: «Я сама буду его кормить». — «Как? — поразился муж. — Так не принято!» — «Мне неважно, что принято, а что не принято, это мой ребёнок, наш ребёнок, — поправилась она, — и я не хочу подпускать к нему других женщин, что, если кормилица уронит его или ещё чего похуже?» Де Торрон легко согласился — как он легко соглашался со всем, что не имело прямого влияния на его земли, доходы и коллекцию монет.

— Я думаю о том, что рассказал Первый, и говорю себе: все хорошо, все идет как по маслу, операция тонко продумана, вторую бомбу взрывать не придется. У меня есть кое-какие документы, и по этим документам я вижу, что совсем рядом с целью недавно выстроена большая гостиница, а в округе живут еще и местные. По моим подсчетам от взрыва первой бомбы погибнет примерно две тысячи человек. В моей стране гораздо большее беспокойство вызвало бы разрушение важной ракетной базы, но я учитываю, что на Западе гибель людей оценят очень серьезно, и именно это заставит правительства принять наши условия и, таким образом, спастись от второй бомбы. — Десятый повысил голос. — Всего через двадцать четыре часа закончатся наши труды, и нас ждет богатая награда! И вот тут мне приходит в голову очень неприятная мысль. — Он нервно усмехнулся, лицо озарилось алым отблеском и тут же погасло. — Мой долг — поделиться ею с вами, а если я в своей догадке не прав, заранее извиняюсь.

Удивительно, но ребёнок, зачатый престранным образом, не без приключений, ребёнок, должный унаследовать необыкновенные качества отца и матери, вёл себя в утробе абсолютно спокойно — не толкался, не бултыхался, просто рос — и всё. За два месяца до назначенного срока родов успокоилось всё и во внешнем мире: Шарль делал переплёты, де Торрон собирал монеты, герцог ждал внука, Дорнье занимался таинственными экономическими предприятиями, Жарне иногда навещал Анну и говорил, что всё в порядке.

За столом мрачно молчали. Опытные заговорщики, все почуяли, что Десятый бросает вызов Ларго. Но что задумал русский? Каждый изготовился — как только тайное станет явным — мгновенно переметнуться к сильнейшему.

И Анна, и Шарль порой размышляли о том, какими будут их отношения после того, как сын родится (в том, что это будет мальчик, они не сомневались). Шарль полагал, что Анна по-прежнему будет навещать его в мастерской. Анна думала, что она приблизит Шарля к себе и сделает личным переплётчиком дома де Торрона, что позволит им встречаться намного чаще. Шарль иногда брал в руки книгу, переплёт которой содержал в себе частичку Анны, и проводил рукой по его поверхности. У Анны ничего не было от Шарля, и она просто предавалась воспоминаниям.

— Скоро придет минута, — продолжал Десятый, цепко вглядываясь в сообщников, — когда пятнадцать из нас будут там, в море, далеко от яхты, а пятеро останутся на борту. И почему бы в эту самую минуту, — он хитро сощурился, — пятерым не сняться с якоря и не бросить остальных? — Между сидящими пробежал ропот, но Десятый жестом попросил тишины. — Я, как и вы, хотел бы думать, что это невозможно. Но каждый знает, что деньги делают с человеком. А если пловцов — как доложат потом Второму — разорвут в море акулы, тем, на борту, достанутся очень больше деньги.

И это кажущееся спокойствие, это удивительное затишье не предвещало ничего хорошего: по крайней мере, так могло бы показаться нам с вами. Участники же описанного действа верили в светлое будущее и смотрели вперёд с надеждой.

— Что же вы предлагаете? — вкрадчиво спросил Ларго.

Единственное, что тревожило Шарля — откуда-то изнутри, едва заметно, — это мысль о самой главной книге. Он всё-таки собирался её найти и переплести. И в определённой мере он понимал, что это не может быть книга счастья, потому что настоящее искусство рождается только из горя, смерти, страданий и трагедий. Что ж, он обязательно получит свою книгу.

Часть 4

Тот впервые взглянул направо, но лицо Ларго то ярко вспыхивало, то затенялось, и выражения было не угадать. — Я предлагаю, — сказал Десятый уверенно, — оставить на борту по одному человеку из каждой тройки. Тогда в море выйдут десять — но со спокойным сердцем.

Дорнье

— Отвечаю коротко и ясно, — не повышая голоса, сказал Ларго и выбросил вперед ручищу. Сверкнул металлический ствол, и три выстрела подряд почти слились в единой вспышке, едином громе. Десятый нелепо взмахнул руками, дернулся всем телом и, ломая стул, рухнул.

Глава 1

ИСХОДНЫЙ МАТЕРИАЛ

Дулом вверх Ларго поднес пистолет себе к лицу и с наслаждением, как тончайший аромат духов, вдохнул запах гари… Потом оглядел молчаливых свидетелей по обе стороны стола и тихо сказал:

— Совещание окончено. Разойтись по каютам и еще раз проверить оружие и акваланги. Десятым займутся матросы. Все свободны.

Анна-Франсуаза де Жюсси, герцогиня де Торрон, рожала в муках. Жарне не знал, что происходит, и совершенно не был готов к трудным родам. Он был настолько расстроен и рассеян, что даже разрешил травнику Шако напоить Анну какими-то болеутоляющими растворами, которые могли хоть как-то облегчить процесс. Анна-Франсуаза орала во весь голос, выгибалась, точно во время приступа столбняка, билась, металась по кровати и постоянно вырывалась из рук державших её служанок. «Держать! — приказал Жарне. — Пусть будут синяки — неважно, держать!» — Лекарь сам выполнял роль повитухи, он уже мог нащупать ребёнка, но тот всё никак не двигался, точно что-то его, крошечного, удерживало внутри. Ребёнок шёл головой вперёд, и теоретически никаких проблем не предвиделось, тем более странным казалось лекарю происходящее. Умудрившись каким-то образом просунуть руку мимо ребёнка вглубь, он нащупал пуповину в том месте, где её никак не должно было быть, — слава богу, что не вокруг тонкой шейки. Ребёнок запутался в пуповине, и Жарне плохо представлял, как его из неё выпутать. Он принял в своей жизни не одни роды, но прежде ему более или менее везло: все возникавшие проблемы были так или иначе разрешимы. Теперь же он не знал, что делать. И Жарне принялся на ощупь, одной рукой распутывать дитя, параллельно подтягивая его к выходу. Анна-Франсуаза орала так, что служанки совершенно оглохли, и даже де Торрон проявил нешуточное волнение, вымеряя широкими шагами совершенно правильный круг по одной из гостиных. Он боялся подходить к спальне из суеверных соображений. Герцогу казалось, что если он появится, то всё непременно закончится плохо, а так есть хоть какой-то шанс.

Оставшись один. Ларго встал, потянулся и широко, хищно зевнул. Взял из буфета сигару «Корона», с отвращением закурил. Вытащил из холодильника красный резиновый коробок с кубиками льда и отправился в каюту Домино Витали.

Шарль ничего не знал. В тот день он работал над переплётом — обыкновенным, не из человеческой кожи. Он примерно представлял себе, когда должен родиться ребёнок — плюс-минус неделя, но никакой расхваленной романистами духовной связи с Анной у него не было. И потому Шарль работал, сердце его было спокойно. Он понимал, что у него будет не то чтобы много возможностей увидеть ребёнка. Переплётчик был готов к тому, что на сына он сможет посмотреть лишь через несколько лет, когда того уже будут выводить в свет.

Войдя, запер за собой дверь. Здесь тоже был полумрак, под потолком горел красный маячный фонарь. Домино лежала растянутая, точно морская звезда, — руки и ноги привязаны в углах койки к металлической раме. Ларго поставил коробок со льдом на полку, там же пристроил сигару — аккуратно, чтобы тлеющий кончик не попортил лака.

Тем временем Жарне почти справился. Он сумел как-то освободить ножку от одного витка пуповины, и ребёнок начал продвигаться. Правда, заодно у Анны началось серьёзное кровотечение, остановить которое до извлечения ребёнка не представлялось возможным. Она уже не орала, а просто стонала, протяжно, мучительно, несколько визгливо. Наконец, показалась головка, затем тельце — и ножки. Ребёнок, измазанный в крови, тем не менее был вполне нормальным и дышал. У Жарне отлегло от сердца. Он мгновенно перерезал пуповину, передал ребёнка помощнице-повитухе, а затем принялся искать источник кровотечения. Анна к этому моменту потеряла сознание.

В глазах Домино плясал злой огонек.

«Мальчик», — сказала помощница и принялась обмывать ребёнка. Он разразился плачем и описался, чем вызвал бурный восторг окружающих. А вот у Анны-Франсуазы всё было не столь хорошо. Она бледнела на глазах, Жарне не мог понять, откуда течёт кровь, и руки его постепенно начинали дрожать. И самое страшное, что на глаза доктора наворачивались слёзы, потому что он боролся до последнего за человека, которого любил, и при этом понимал, что борьба тщетна, что ничего не выйдет. Он уже знал, что Анна-Франсуаза умрёт.

— Ну что ж, моя милая, — начал Ларго, — мне было с тобой сладко и хорошо, но отплатить я вынужден другой монетой — тебе будет очень больно… Если приложить к телу, в нужное место, кончик сигары, лед — человек сначала кричит от боли, а потом говорит, и притом чистую правду. Итак, кто дал тебе счетчик?

На несколько секунд она пришла в себя и, посмотрев на Жарне, попыталась что-то сказать. Он поднёс ухо к её губам, и услышал: «Книга, книга, я стану книгой, Шарль, я буду твоей книгой». И это были её последние слова. Ещё некоторое время Жарне пытался что-то сделать — а потом сел на край постели и закрыл окровавленными руками лицо. Он плакал.

— Ты убил моего брата, что ж, убей и меня, — процедила Домино. — Развлекись напоследок, ты ведь и сам почти мертвец! Скоро наступит твой черед, и пусть тебе придется в тысячу раз хуже, чем твоим жертвам.

«Скажите герцогу», — поднял он голову. Кто-то из слуг побежал выполнять. Де Торрон появился менее чем через минуту, взволнованный, вспотевший, хмурый. Сначала он бросился к ребёнку — и лицо его разгладилось, он понял, что с сыном всё в порядке, что мальчик жив и здоров, и уже готов, видимо, приложиться к груди кормилицы. Жарне всё предусмотрел и, несмотря на желание Анны-Франсуазы самостоятельно вскармливать ребёнка, подготовил женщину, готовую в любой момент заменить мальчику мать. Герцог же подошёл к кровати и посмотрел на окровавленного Жарне, на бледную, неподвижную Анну, после чего сказал: «Судьба». Больше он ничего не сказал и вышел из комнаты.

Он коротко хохотнул и придвинулся ближе:

— Тогда приступим, милая. Торопиться некуда, и все-то у нас под рукой, и жар, и холод.

В первые несколько дней после трагических событий де Торрон показал себя заботливым и любящим — в меру — отцом. Он ежедневно приходил проведать ребёнка, пытался с ним заигрывать, хотя кормилица и говорила: «Рано ещё, слишком рано, хотя бы недельки две потерпите, он пока ещё вообще ничего не соображает». Про Анну же герцог будто бы и не вспоминал. Пожалуй, такое отношение можно было назвать защитным механизмом: мысль о том, что Анна умерла, вызывала непроизвольное дрожание нижней губы и желание заплакать, пусть он и не слишком любил супругу, скорее относился к ней с уважением. А плакать на публике герцогу де Торрону не пристало. Поэтому он постарался забыть. Главное было — пережить похороны, а там, глядишь, и всё снова наладится.

Он склонился над ней, завел два пальца за вырез платья и, с силой дернув, разорвал до подола. Откинул в обе стороны обрывки и под мерцающим светом задумчиво оглядел ее. Подошел к полке, взял сигару и коробок со льдом, вернулся и поудобней устроился на краю койки.

Совсем иначе переживал смерть дочери герцог де Жюсси. Горе перемешалось внутри него с радостью в равных пропорциях, и герцог то плакал, то смеялся, настроение его менялось раз в полчаса, и никто не мог предсказать, какой будет реакция хозяина на тот или иной внешний раздражитель. Когда де Жюсси думал о внуке, он воспринимал любую новость с восторгом — будь то даже что-то не слишком хорошее (например, через два дня после родов в одном из герцогских лесов случился пожар, унесший не только треть древесного массива, но и десяток жизней поселян, обитавших практически на опушке; герцог, услышав про это, сказал: «Ну и ладно, лесом больше, лесом меньше, разве это имеет хоть какое-то значение?»). Когда же де Жюсси вспоминал дочь, настроение его тут же становилось чернее тучи, он хмурился и орал на Дорнье, что не просто выбросит его, нерадивого неумеху, на улицу, но предварительно отрежет управляющему оба уха и язык, чтобы знал, против кого пошёл. Дорнье, у которого никогда и в мыслях не было противоречить герцогу в чём-либо, кивал, соглашался и незаметно отступал в тень, чтобы переждать бурю.

Глубоко затянулся, стряхнул на пол пепел и снова склонился…

Сам Дорнье переживал больше самого де Жюсси. Он знал Анну-Франсуазу гораздо лучше, чем её собственный отец, и потому чувствовал за собой неприятную обязанность: поехать к Шарлю и оповестить его о смерти возлюбленной. Эту обязанность он оттягивал как мог: минул первый день, второй, и тело Анны-Франсуазы уже перевезли в отцовский дом, чтобы похоронить на фамильном кладбище (де Торрон согласился с этим решением; впрочем, ему было безразлично, где будет покоиться Анна), да и Шарль скорее всего уже всё знал, потому что слухи о подобных происшествиях в столь известных семьях распространяются быстрее ветра. И когда Дорнье уже был готов к беседе с переплётчиком, его внезапно вызвал герцог.



Войдя, Дорнье постарался сразу, по выражению лица господина, понять, в каком тот настроении, но безуспешно. Глаза герцога были пусты, а на столе перед ним лежала книга в переплёте из человеческой кожи. Дорнье стоял перед де Жюсси и ждал приказаний, но тот молча смотрел в пустоту, не произнося ни слова. Так прошло три или четыре минуты. Наконец, герцог пошевелился, подался вперёд и уставился на управляющего. «Дорнье, — сказал он, — ты понимаешь, как много для меня значила моя девочка». — «Да», — кивнул Дорнье. «Я хочу, чтобы её частичка всегда была со мной — как теперь со мной частичка её матери. — С этими словами он пододвинул книгу вперёд. — Езжай прямо сейчас, — продолжил герцог, — не откладывай ни на секунду, я знаю, что есть у тебя какой-то переплётчик, который умеет делать подобные книги лучше всех, и он сделал для меня эту, а потом, кажется, целую кучу книг из кожи того жирного подонка, так пусть он теперь сделает ещё одну; времени мало, я знаю, что кожа должна быть годна к обработке, поэтому торопись, Дорнье». Управляющий поклонился. Он решил не расспрашивать герцога ни о чём, просто сделать всё на своё усмотрение, как сделал он в прошлый раз, — и сделал великолепно. Но теперь работа осложнялась целым рядом факторов. В частности, Анна-Франсуаза для де Грези — родной человек, мать его ребёнка и любовь всей жизни, и управляющий не знал, как переплётчик отреагирует на её смерть.

XXI. ПОГОНЯ



Конечно, везти Анну в мастерскую было нельзя. Переплётчик должен был снять необходимое количество кожи здесь, во дворце, например в подвале месье Жюля. Поэтому, поклонившись, Дорнье тут же сел в карету и отправился на улицу Утраты. В дороге он думал, что нужно сказать де Грези и под каким соусом подать смерть Анны. Видимо, стоило сначала осчастливить его тем, что родился сын, и сын этот пока что совершенно здоров и находится под неусыпным надзором Жарне и Шако. Затем можно было переходить к трагическим вестям.

Вштурманской рубке «Манты» было тихо. В поблескивающих алюминием красных кожаных креслах сидели трое: один держал штурвал, двое щелкали клавишами, поглядывали на приборы. Бонда с Лейтером усадили на складные стулья подальше от приборной доски. Петерсен стоял рядом с оператором у эхолота, изредка оборачивался к ним, говорил что-то. Наконец, подошел.

Переплётчик оказался дома, причём в своём основном кабинете, так как на стук в дверь он отреагировал практически мгновенно. Увидев на пороге Дорнье, он весь напрягся, вытянулся, как струна, и, не раскланиваясь, даже не поприветствовав гостя, спросил: «Ну что, как там, родила?» — «Да, — с порога кивнул Дорнье, — мальчик, красивый и здоровый, можно теперь войти?» Шарль пропустил визитёра внутрь. «А Анна?» — спросил он. «Анна умерла».

— Глубина тридцать саженей, ближайшая отмель — в миле к западу, так что перед нами прямая дорожка к Большой Багаме. Идем хорошо. На радарном экране теперь будут только Мальковые острова. А пройдем их — будем смотреть, не сорвался ли какой островок, не двинулся ли, как и мы, на север. Это и будет «Летучая»; мы тотчас погружаемся — услышите сигнал тревоги. А пока — не хотите ли перекусить, отдохнуть?..

Шарль застыл. «Как умерла?» — «В родах». — «Почему умерла?» — «Потому что роды были трудными, и в первую очередь нужно было спасать ребёнка». — «Как?» — «Господин де Грези, я понимаю ваши чувства, но нам нужно поговорить спокойно». — «Как умерла?» — «Пойдёмте, господин де Грези». Дорнье взял Шарля под руку и медленно повёл вверх по лестнице. Переплётчик шёл механически, переставляя ноги, точно заводная игрушка. Дорнье ввёл Шарля в кабинет и усадил на стул посетителя, сам же занял хозяйское кресло. «Господин де Грези, у вас родился сын — здоровый и румяный мальчик, сейчас он у кормилицы; вы понимаете, что я говорю? — Шарль кивнул. — Но Анна-Франсуаза умерла — так бывает, так умерла и её мать, из кожи которой вы сделали переплёт семнадцать лет тому назад; вы понимаете?» — «Да». — «Но я здесь вовсе не для того, чтобы вам это сообщить». — «А для чего?» — спросил Шарль. Он впал в какой-то странный ступор, осознавая и переваривая поступающую информацию, но лишившись всех чувств, оперируя лишь голой логикой, фактами, разумом.

Они спустились следом за ним по лестнице, прошли коридором и оказались в выкрашенной в нежные розовые и зеленоватые тона столовой. Капитан повел их к дальнему столу, усадил в торце; матросы и офицеры разглядывали их, штатских, с удивлением.

«Я здесь для того, чтобы поручить вам одну очень важную работу». — «Какую работу?» — «Вы должны сделать переплёт из человеческой кожи». — «Из её кожи?» — «Да, из её кожи».

— Раньше на военных судах все красили серым, а сейчас — видите? — Петерсен показал на стены. — Психологи говорят, от одного и того же цвета скорей утомляешься, а ведь экипаж, случается, по полгода в море. Мы, военные, теперь в каждой мелочи с психологами советуемся. Чем только экипаж не развлекаем: тир, телевизор, соревнования всякие, игры… Другого помещения нет, так что тут у нас и столовая, и клуб. Запахов никаких — ни из кухни, ни из моторного отделения, работает вытяжная система. — К ним подошел официант с меню. — Мне запеченный окорок с томатным соусом, яблочный пирог, мороженое и кофе со льдом. Странная вещь: на берегу ем мало, а в море — зверский аппетит.

Они замолчали. В голове переплётчика двигались шестерни, приводы, ремни, они перекручивали, перемалывали полученную информацию. Новое чувство поднималось изнутри, чувство, доселе незнакомое, странное, кажущееся неестественным в подобной ситуации. Анна-Франсуаза, его возлюбленная, его единственная, умерла страшной смертью, в муках произведя на смерть их общего ребёнка, но Шарль внезапно осознал, что ступор, в который он впал, услышав от Дорнье трагическую новость, не связан со скорбью, обидой, горем. Он понял, что с первой же секунды его внутренний механизм, его странное, скрытое «я» анализировало, вспоминало, раскладывало по полочкам веснушки на плечах Анны-Франсуазы, её родинки, шрамы, едва заметные складочки на коже — для того, чтобы сдержать обещание и сделать книгу её памяти. И вот теперь Дорнье просил его, Шарля Сен-Мартена де Грези, о том же самом.

Бонд заказал яйца в мешочек, гренки и кофе. Есть не хотелось. Капитанскую болтовню слушал вполуха, тревога не унималась. Верно ли они рассчитали, засекут ли радаром «Летучую»? Не попалась ли Домино со счетчиком? Зря он ее впутал… Он залпом выпил стакан воды со льдом; капитан принялся подробно рассказывать, как дистиллируют морскую воду, замораживают кубиками.

«Я согласен», — спокойно сказал Шарль. Сердце его успокоилось, глаза приобрели стальной блеск. «Я догадался», — ответил Дорнье. «О чём?» — «О том, что она просила вас сделать этот переплёт». — «Да, просила». — «Что ж, тогда у нас общая цель и интересы; проблема состоит в том, что она умерла позавчера, и кожу нужно снимать и обрабатывать срочно; полагаю, лучше вас никто с этим не справится». — «Видимо, да». — «Но мы не можем транспортировать тело сюда, тем более тайно: вы поедете со мной и проделаете все необходимые операции там; работать будете у себя, но уже после похорон, и да, кожу с лица и рук снимать нельзя, проводить её придёт много людей, и мы не можем во второй раз, точно как с её матерью, организовать тайные похороны». — «Я должен взять инструменты и растворы». — «Конечно, у меня большой экипаж, вы можете взять с собой всё, что необходимо; сколько времени вам нужно на сборы?» — «Около получаса, полагаю». — «Хорошо, тогда я буду ждать вас снаружи, в экипаже; вам не понадобится помощь слуги?» — «Нет, я всё вынесу сам». — «Хорошо, я жду вас».

Наконец Бонд не выдержал.