Кончина Карла X, 1660 г. Правление Фридриха Вильгельма

Фридрих Вильгельм ничего этим не выиграл в Померании, но его полновластное владычество в Пруссии осталось неприкосновенным и росло быстро и твердо как в силе, так и в размерах. Внутри этого небольшого государства также происходили значительные улучшения, к которым стремился энергичный курфюрст. Прежде всего удалось ему достигнуть своей цели в западных владениях, в маркграфстве Клэве (1661 г.), и в Бранденбурге – на сейме 1667 года. Цель Фридриха была иметь «постоянное войско» (miles perpetuus), чтобы избежать того плачевного состояния, в которое легко могло впасть всякое государство под давлением таких неблагоприятных обстоятельств, какими являлась Тридцатилетняя война. На сейме 1667 года представители всех сословий обязались выплачивать по 200 000 рейхсталеров в год на содержание милиции и с этой целью установили налог на предметы потребления во всех городах. И в Пруссии, также, курфюрсту Фридриху удалось ввести прочные и разумные постановления закона. Прусские власти и сословия полагали, что перемена правительства не отразится ощутимо на их прежних порядках и обычаях, что они даже могут, под шумок, воспользоваться для своих целей этим переходным состоянием государства – но жестоко ошиблись!.. Дело дошло до серьезных пререканий, и сословия предъявили свои требования. Старшина выборных города Кенигсберга даже заключил союз наподобие прусского союза в XV столетии; его арестовали, и он умер в заточении, не желая просить помилования, так как убежден был в правоте своих убеждений. Другой смельчак, некто по имени Калькштейн, еще хуже поплатился за свое упрямство и заблуждение. Он не хотел принять дарованного ему помилования и бежал в Польшу; там, в самой Варшаве, его тайно арестовали и обокрали; затем переправили через границу и предали казни. Понемногу маленькое Прусское государство, под влиянием твердой, но благотворной воли своего герцога-курфюрста, пришло в более спокойное состояние. В 1663 году все сословия признали Фридриха Вильгельма своим непосредственным главой и господином, и польское влияние на Пруссию совершенно прекратилось. Сооружение Фридрих-Вильгельмского канала, соединившего Эльбу с Одером, является одним из славнейших деяний мирного состояния государства, к которому так стремился его повелитель. Мало того, оно служит явным доказательством его объединительной политики и добрых отношений между отдельными частями прусских владений. Однако насколько трудно было этого достигнуть, показывает его требование, чтобы и Магдебург признал его своим господином; лишь с большой неохотой покорился этот город необходимости водворить у себя гарнизон курфюрста. Непокорности своих сограждан немало способствовал глава возмутившейся партии, известный своей ученостью изобретатель воздушного насоса, Отгон Герике. Наконец, водворение гарнизона курфюрста в Магдебурге состоялось в 1666 году. В том же году юлих-клэвский вопрос пришел к окончательному решению. Бранденбург получил Клэве, графство Марк (Сёст-Унна, Soest-Unna) и графство Равенсберг (Билефельд). Он крепко держался того, что ему уже было подвластно, и не гнался за лишним и спорным: так, например, он не поддался увещеваниям представить свою кандидатуру на польский престол, с которого был свержен Ян Казимир. Упрочив объединение своего государства, Фридрих твердо оберегал его и возражал своему сыну, наследному принцу Карлу Эмилию: «Всякие союзы хороши, но собственные силы лучше и вернее». Таковым является великий курфюрст также и во второй половине своего царствования, когда Людовик XIV пускается во всевозможные предприятия и ухищрения, которых он, Фридрих, сторонится, разумно и незыблемо следуя избранной им политике.

Фридрих Вильгельм, курфюрст Бранденбургский. Гравюра работы И. Голе (XVII в.)

Фридрих Вильгельм и Людовик XIV

Но такого рода политика оказалась не особенно плодотворной и о новых завоеваниях уже не было речи. В первой из трех минувших воин курфюрст помогал Нидерландам отстранять угрожавшую им опасность. Успехи его в делах против Швеции доказали, что время ее славы миновало; но, по заключении мира, ему пришлось возвратить им все, что он до тех пор успел у них отнять. Тогда Фридрих Вильгельм решился переменить свою политику и завязать сношения с Людовиком XIV; но и то не надолго, потому что к усилению Франции, к ее поступкам в 1685 году и к отмене Нантского эдикта никто не мог бы отнестись равнодушно, а тем более такой ревностный протестант, каким был Фридрих Вильгельм. Изгнанники-протестанты находили себе убежище в его владениях, а своим представителям во Франции курфюрст приказал оказывать всевозможную помощь угнетенным последователям протестантского учения. Сношений своих с Людовиком он, однако, еще не прерывал окончательно; а тем временем, начиная с 10 июня 1686 года, когда он принимал у себя в Потсдаме множество важнейших вождей французского протестантизма, они, несомненно, послужили к усилению и даже к обогащению его государства. Вслед затем курфюрст, все еще не порывая своих связей с Людовиком XIV, мог убедиться, что поведение его оказалось не только человеколюбивым, но и весьма умным и предусмотрительным, так как оно дало ему возможность сблизиться с императором германским, которому он мог теперь помочь в борьбе с турками. При этом выяснилось весьма выгодное для курфюрста обстоятельство – Шлезвигский вопрос, который и был решен, наконец, в его пользу. Император признал за Бранденбургом права на Иегерндорф и на герцогства: Бриг, Лигниц и Волау; он уступил еще и Швибузский округ, так что в марте 1686 года в Берлине состоялся тайный договор, в силу которого оба государства обещали временно защищать друг друга он нападений иноземных посторонних врагов. Но тут курфюрста постигла измена, изменником же был его собственный сын – наследник принц Фридрих (Карл Эмиль. 1675 г.), который дал себя провести и подписал тайное обязательство возвратить Австрии этот округ, когда власть перейдет в его руки. Между тем, из боязни к возраставшему усилению Французского государства, курфюрст решился осуществить общее намерение – сделать безвредным для Европы влияние Иакова, короля английского как союзника Франции, тем более, что он сам (т. е. курфюрст) вел непрерывные сношения с Нидерландами и с принцем Оранским; мысль о высадке принца на английском берегу первоначально принадлежала ему.

Конец правления Фридриха Вильгельма, 1688 г.

Но он не дожил до исполнения этого плана; смерть его последовала 29 апреля 1688 года, столь важного по своим дальнейшим событиям. Во всех отношениях все было подготовлено и намечено этим мудрым государем, который оставил своему преемнику вполне упроченную власть. Он заботился о благе своего народа, дал ему материальное и военное обеспечение: уже начиная с 1650-х годов войско его доходило до 26 000 человек при 72 орудиях и при небольшом флоте, которому он же сам положил начало. Даже в Африке некоторые из вождей негритянских племен признали над собою его власть и, таким образом, положено было основание африканской торговли.

Энергичный и неутомимый на пользу своего народа, преисполненный доблестей, Фридрих Вильгельм, однако, не избежал общей участи и под конец своей жизни поддался общечеловеческим слабостям, женившись вторично, чем нанес значительный ущерб всему, что созидал с таким упорством и заботливостью. Он оставил своим сыновьям от второго брака отдельные части своих владений, что должно было вредно отозваться на цельности, а следовательно и на могуществе всего юного государства.

Военные суда великого курфюрста. Гравюра с рисунка XVII в.

Курфюрст Фридрих III

Но его сын и наследник, курфюрст Фридрих III, строго придерживался политики своего доблестного родителя и первым делом его на этом поприще был формальный отказ раздробить отцовские владения, хотя бы и по желанию отца. Отказ этот, однако, был принят остальными наследниками не особенно враждебно, так как их старший брат и повелитель щедро вознаградил их за неисполнение воли завещателя. Хоть ему и далеко было до военных и гражданских доблестей Фридриха Вильгельма, но и Фридрих III был весьма достойным правителем, в чем немало помогали ему предначертанные его великим отцом политические пути. Однако он счел себя нравственно обязанным сдержать свое обещание императору и, по своем восшествии на курфюршестский престол, возвратил ему Швибузский округ. При заключении Ризвикского мира ему пришлось довольствоваться общим для всех европейских государей участием в отпор власти Людовика XIV; но затем он не без основания обратился за помощью к императору в очень важном и желательном для него деле, а именно, в приобретении королевского сана, по примеру принца Оранского и курфюрста Августа Саксонского, который венчался на царство королевской короной в 1697 году. По зрелом обсуждении, просьба герцога Прусского (курфюрста Бранденбургского) о переименовании его «герцогства» в «королевство» была представлена на рассмотрение Венского двора.

Король в Пруссии, 1701 г.

Со стороны Венского двора препятствий не представилось, но взамен их были предложены некоторые условия, главное из которых было: обязательство короля прусского помогать императорскому Габсбургскому дому в защите его прав на испанский престол. 16 ноября 1700 года эти условия были подписаны курфюрстом Фридрихом III, a 18 января 1701 года последовало и самое коронование в г. Берлине. Это событие имело важное значение не столько по блеску и пышности, которой оно сопровождалось, но, по тому влиянию, которое оно имело на дальнейшие судьбы Европы: оно показало, что есть и незначительные государи, которые не боятся обойтись без разрешения или даже вовсе без вмешательства папы и самостоятельно признают за собой право присвоения такого важного сана, как, например, королевский. Папа Климент XI, возмущенный дерзновенным поступком курфюрста, разослал по всем кардиналам протест, в котором говорилось, что поступок Фридриха III он считает нарушением прав Св. Церкви и папского престола.

Коронование Фридриха III, курфюрста Бранденбургского – первого короля Пруссии, в Берлине 18 января 1701 г.

Гравюра на меди в мериановом «Theatrum Europaeum» с наброска, сделанного Эозандером фон Гете

Август Саксонский – король Польши, 1697 г.

Как бы то ни было, новое королевство, если не имело в виду прямого сопротивления папской власти, было, однако, основано в духе протестантизма. После отложения англиканской Церкви от папской, при Вильгельме III английском, это событие было некоторым торжеством протестантизма. За несколько лет перед тем еще и другой представитель протестантского учения, а именно Август Саксонский – был возведен в королевское достоинство. После смерти короля польского – Яна Собесского (1696 г.), который прославился своим нападением на турецкие полчища (в битве под Веной 1683 г.), польский престол оказался свободным, и выбор колебался между католиком – французским принцем де Конти, любимцем Людовика XIV, и протестантом – курфюрстом Августом Саксонским. Против последнего польские власти ничего не имели, но из личных и политических выгод ему пришлось бы, в угоду им, перейти в католичество. В то время это было не трудно и не считалось предосудительным, а напротив – даже как бы вошло в моду. Поэтому и курфюрст Саксонский колебался не долго: он отрекся от протестантской веры, был присоединен к католической – папской Церкви в июне 1697 года и тотчас же был избран в короли польские. Таким образом, главенство в протестантстве сосредоточилось в руках дома Гогенцоллернов, которые умели его защищать и знали ему цену.

Фридрих Август Саксонский, по прозвищу «Сильный» Портрет на эмали

Положение Германской империи

Таковы были важнейшие события в Германской империи во второй половине XVII века, остальные же не имели исторического значения, как например: 1) образование девятого курфюршества – Ганноверского (Эрнст-Август Ганноверский, 1692 г.); 2) постоянный сейм в Регенсбурге (1663 г.); 3) перенесение судилища «Рейскамеры» (Reichskammergericht) из Шпейера в Вецлар (1689 г.) и т. п. Германская империя уже не имела больше значения как одно целое: вся сила ее раздробилась и заключилась теперь в отдельных, мелких государствах, которые, как мы уже видели, умели сплотиться и дружно дать отпор общему врагу, без различия исповеданий: рядом бились католики и протестанты на защиту от их общего врага.

Католичество и протестантство, около 1700 г.

К чести XVIII века следует отнести то благотворное влияние, которое он имел на религиозные распри: веротерпимость постепенно распространялась повсеместно. В Англии большой шаг сделал в этом отношении Оливер Кромвель – глава и вождь «Независимых» (Independants). Когда там же образовалось «общество друзей», или «квакеров», как их называли в народе, их глава и представитель Уильям Пенн имел свободный доступ во дворец Уайтхолла и в беседе с королем Иаковом II, не стесняясь, высказывал свои независимые убеждения. Король выслушивал его и не препятствовал ему распространять свои воззрения. Его пассивную веротерпимость, пожалуй, можно отчасти отнести к его природной слабохарактерности, но его преемник, Вильгельм III, действовал в этом отношении вполне сознательно и в силу личных своих убеждений. Он сам был кальвинистом и вернейшим столпом англиканской Церкви. В то время, как в Англии господствующим исповеданием было епископальное, в Шотландии преобладало пресвитерианское. Преследование католиков утратило при Вильгельме III свою жестокость: даже ирландцы-католики пользовались с его стороны значительной снисходительностью. Однако, эта снисходительность не мешала ему занимать первенствующее место среди европейских монархов: его мнению придавалось значение не только при Венском, но и при Римском дворе, когда же Вильгельм блистательно изобличил еретиков, самый преданный католицизму из всех послов, а именно – испанский, первый завел речь о том, чтобы принять меры к ограничению возрастающего могущества короля-католика Людовика XIV. Все государи, как протестанты, так и католики, сошлись в единодушном стремлении оградить от него друг друга, как некогда ограждали Австрию от турок. Конечно, еще далеко было всем католическим государствам до настоящей веротерпимости: в габсбургских владениях, в Испании, в Италии, во Франции и в Польше еще не заметно было в этом отношении разительной перемены к лучшему. Но в протестантских землях влияние евангелических воззрений уже благотворно проявлялось как в их государственном строе, так и в политике, и в литературе.

Прогресс со времен реформации

За те полтораста лет, которые миновали с момента наступления реформации, главный интерес был сосредоточен на церковно-религиозном движении, на богословских распрях между представителями различных вероисповеданий, отступления от которых давали повод к появлению разнообразных сект. Особенным рвением и ясностью своего тонкого понимания евангелического учения отличался в первой половине XVII столетия некто Георг Каликст, стремившийся к объединению протестантской и евангелической партии. То же стремление господствовало и во второй половине XVII столетия на почве Франции и католицизма вообще, под названием «Янсенизма», а на немецкой, или протестантской под названием «Пиэтизма», которое произошло от «Collegia pietatis», или «Собраний» для взаимного образования, которые учредил старший из евангелических проповедников, эльзасец Филипп Яков Шпенер в 1670 году во Франкфурте-на-Майне. Эти сборища происходили у него на дому (а также, впоследствии, в Берлине и Дрездене) и имели целью убедить людей, что религиозность заключается в богобоязненной жизни, а не в твердом знании догматов и не в догматической полемике. Учение Каликста встретило сильное противодействие, но нашло себе и сильную поддержку. Таким образом, богословское, или, вернее, духовное движение получило как бы два противоположных направления: одно – чисто мистическое, а другое – рационалистическое, причем цель их была одна и та же – избавиться от церковной формалистики. Весьма характерна книга Арнольда (изд. 1699 г.) как образец того, насколько еще далеко было в то время торжество свободного духа, который уже рвался на волю. В этой книге за еретиками признается право считаться такими же христианами, как и нееретики, поэтому-то она и представляет собою как бы первый шаг к освобождению от ужаснейшего из зол того времени – еретичества.

Впрочем, богословие только в этом отношении еще привлекало к себе внимание, вообще же говоря, выдвинулись на первый план государственные и естественные науки. Так, например, в 1543 году папа Павел III утвердил орден иезуитов, и в том же году, ему же Николай Коперник посвятил свой знаменитый труд «De orbium coelestium revolutionibus», который тогда был издан впервые. Другой ученый – немец Иоган Кеплер (1630 г.) подтвердил и дополнил его учение, а в 1633 году в Риме Галилея пытками принудили отречься от их убеждений, которые он сам и проповедовал. Он скончался в 1642 году, но за ним следовал целый ряд знаменитых физиков и ученых. Таковы, например, итальянец Торричелли, изобретатель барометра (1647 г.), Отто фон Герике (1685 г.), изобретатель воздушного насоса, англичане Роберт Бойль (1691 г.) и Иссак Ньютон (1727 г.), нидерландец Христиан Гюйгенс (1695 г.), французы Рене Декарт (1650 г. в Стокгольме) и Гассенди (1655 г.). Этот последний настаивал на том, что система мироздания, как понимал его Коперник, самая простая и самая вероятная, но в то же время он считал необходимым предположить, что и солнце также находится в движении, так на это имеются прямые указания в Библии, которых придерживается и Тихо де Браге.

Все эти исследования еще более усилили рвение отдельных ученых личностей и целых ученых, вновь основанных учреждений, например: «Опытной академии» великого герцога Фердинанда II Тoсканского (1657 г.), парижской «Academic des Sciences» (1660 г.) и лондонского «Royal Society» (1660 г.), которому покровительствовал Карл II и девизом которого, как и научного развития вообще, стало изречение: «Nullius in verba».

Всеобщий интерес возбудили также и вопросы государственного права: основы и жизнь государства, права и обязанности, словом, вообще отношение государя к подданным и к другим государям и народам. И на этом поприще явилось немало замечательных ученых, как например: Гуго Гроций: «De jure belli et pace» (изд. 1625 г.), Ипполит а\'Лапида, Филипп фон Хемниц – влиятельный литературный противник (в литературе) Габсбургского дома, англичанин Джон Мильтон – горячий заступник свободы печати («Areopagitica», 1644 г.) и закона, на основании которого был казнен Карл I, еврей – философ Варух Спиноза, один из великих учителей человечества (1677 г.), Самуил Пуфендорф «De statu imperil Germanici», изд. 1667 г., (1684 г. в Берлине), англичане: Томас Хоббс (1676 г.) и Джон Локк (1632-1704 гг.). Двое последних замечательны, как полнейшие противоположности по своим воззрениям. Первый из них – Томас Хоббс родился в 1588 году, когда явилась в Англию «Великая Армада», и в качестве дворецкого в одном богатом и знатном семействе объехал чуть не весь свет, много видел, много размышлял и, наконец, в своем объемистом труде под заглавием «Левиавань» излагает плоды своих наблюдений. Он рисует себе идеал государственного управления не иначе как с монархической властью во главе. По его мнению надо, чтобы массы боялись одного единодержавного властелина, иначе в государстве непременно явится рознь, неповиновение и смуты. Большим подспорьем царственной власти является власть духовная, иначе говоря, религия, которая способствует сохранению внутреннего мира и тишины в государстве, она также держит в страхе и повиновении суеверных и верующих вообще. Это учение особенно пришлось по душе Карлу II, и потому он явился весьма усердным его последователем. Джон Локк, напротив того, всю силу идеального государства полагает в народном самоуправлении, в совокупности народных интересов, о которых заботится сам же народ. Религия для того и существует (по мнению Локка), чтобы исповедывать ее и подчиняться ее требованиям добровольно, соединение же таких добровольных последователей одной веры и образует то, что называется Церковью.

Литература

Повсюду и на всем отражается влияние более свободной мысли, более снисходительных, гуманных воззрений. Понятно, что изящные искусства и литература не изъяты из общего числа преуспевающих наук. Живопись особенно процветала в Нидерландах во времена Рубенса (1577– 1640 гг.), Антона ван Дика (1599-1641 гг.), Теньера, Рембрандта, Рюисделя и др.

Поэзия сделала сравнительно мало крупных успехов за это время, за исключением величайшего из драматургов – Шекспира и мистически настроенного, изящного творчества поэта Мильтона, оставившего своему народу такой несокрушимый перл, как его «Потерянный и возвращенный рай» (1667 г.), поэма, навеянная на него эпическими произведениями классической поэзии. Уже слепой, удрученный годами, создавал он свою поэму, которой по справедливости северные европейцы могут гордиться в такой же мере, как итальянцы «Божественной комедией» Данте Аллигьери.

Французская литература, особенно по своей внешней форме, далеко превзошла в своем развитии все остальные. Главное внимание в эпоху Людовика XIV было обращено на изящество и правильность французской литературной речи, поэтому понятно, что ею щеголяли и в ней соперничали не только придворные, но и писатели. Остроумие, или, собственно говоря то, что у французов носит название «esprit», также дошло тогда до высшей степени развития. В Англии этому способствовали речи и диспуты в парламенте. В Германии же не было ни того, ни другого.

Дух Лютера еще отозвался на сборниках песнопений, которые издал впервые его последователь Павел Герхардт в 1667 году. С ним в этом отношении могли соперничать Фридрих Шпее (1635 г.), сочинения которого были напечатаны лишь после его смерти, и Иоганн Шеффлер из Бреславля, заслуживший прозвище «Силезского ангела» («Angelus Silesius»), его главное произведение появилось в 1657 году. Оба были иезуиты, но первый из них прославился еще и тем, что горячо ратовал против безрассудных и жестоких судов над так называемыми колдунами и колдуньями. Впрочем, и в Германии есть за это время некоторые отрадные явления в литературе. К числу их следует отнести Павла Флемминга с его сборником «Poemata» (1646 г.), от которого веет неподдельным чувством и тонкой впечатлительностью, Фридриха фон Логау (1654 г.) и Христиана Верникеса (1696 г.) – очень остроумных и живых поэтов. Юмор, которого даже ужасы Тридцатилетней войны не в силах были подавить, так и блещет в романе «Simplicius Simplicissimus» (1668 г.), ряд великолепных картин из жизни во время губительной войны. Автор этого замечательного произведения Ганс Яков Кристофель фон Гриммельсхаузен умер в 1676 году. Дальше этого не пошло литературное развитие немецкого народа. Его драматическая поэзия за этот период не только не блестяща, но даже заурядна, тяжеловесна. Предствители ее Андрей Гриффиус (1616-1664 гг.), Христиан Вейзе (1642-1708 гг.), Даниил Гаспар фон Лоэншптейн (1635-1683 гг.), Христиан Гофманн фон Гофманнсвальдау (1618-1679 гг.) не представляют ничего особенно выдающегося. Такой же манерностью отличаются и стихотворения двух поэтов нюренбергцев – Клайя и Харсдёрфера (1644 г.) «Пегницкий пастух». Но были и такие, которые стремились выйти из этой заурядной колеи, и даже старались облегчить другим путь к чистому искусству, к неходульной, действительно художественной лирике. Таковы, например, Мартин Опиц из Боберфельда, составивший книгу о стихосложении (1624 г.), в которой он приступает к полному преобразованию немецкого стихосложения и главным образом устанавливает правила об ударениях (метрах), и несколько литературных обществ, основанных в Веймаре в 1617 году, так называемое «Tannengesellchaft» 1633 года, немецкое товарищество 1643 года, венценосный «Пастушеский цветочный орден» – 1644 год. В них усердно производилась работа на пользу родной речи, деятельно прилагались самые похвальные усилия очистить и облагородить немецкий язык, но сначала без видимого успеха. Особенно хромала судебная или политическая диалектика, как устная, так и письменная, в тех случаях, когда вместо прежнего латинского изложения употреблялось немецкое, зачастую перемешанное с французскими и латинскими словами. И много-много прошло еще времени, пока не восторжествовала над этой смесью чисто германская немецкая речь.

Книга шестая. Век Фридриха Великого

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Смерть Карла VI. Начало царствования Фридриха II и Марии Терезии. Две силезские войны и война за Австрийское наследство

Вступление на престол Фридриха II

Фридрих II вступил на престол в двадцативосьмилетнем возрасте. Он превосходил всех государей правящего дома Гогенцоллернов ясностью ума, силой воли, быстротой решений и действий. Более того, он стоял несравненно выше всех современных ему правителей по своим общим государственным дарованиям. Политический этюд, написанный им в его бытность в Рейнсбурге, свидетельствует о том, что он вполне представлял себе положение своей страны и задачи, возлагаемые на него как на ее государя. Последующие события доказали, что он обладал и большей природной прозорливостью, нежели все его окружавшие. Он говорил своим министрам, что не понимает различия между интересами государства и государя: «Интересы моей страны – мои собственные интересы», – сказал он через несколько дней после своего воцарения. Он отменил пытку, а вслед за тем провозгласил веротерпимость в своем государстве: «Все имеют права достигать блаженства по своему усмотрению», усилил армию 16 батальонами и несколькими эскадронами кавалерии. В числе первых призванных им на государственную службу лиц был великолепно образованный берлинский купец Иоган Эрнст Гоцковский, которого король знал еще в Рейнсбурге, и которому он поручил пригласить в Пруссию различных искусных мастеров и художников.

Смерть императора Карла VI

Фридрих II проявил свою энергию прежде всего в незначительном споре с епископом Люттихским по поводу его посягательств на маленькое владение Герсталь, входившее в состав оранского наследства. На высокомерный ответ епископа ультиматуму Фридриха, прусские войска вступили в Люттих и заставили духовного сановника сложить оружие (20 октября). В этот самый день в Вене скончался император Карла VI.

Притязания на Силезию

Первым испытанием, выпавшим на долю молодого короля, был вопрос о юлих-бергском наследии, получения которого можно было ожидать со дня на день, ввиду преклонного возраста курфюрста Пфальцского. С этой целью он отправил своих послов в Версаль, Вену, Ганновер. Они не добились там ничего, кроме уклончивых ответов, но Фридрих извлек и из них свою пользу, убедившись в том, что вести переговоры так, как это делалось раньше, никуда не годится. Неожиданная кончина императора Карла, известие о которой было получено им в Рейнсбурге 26 числа, выносило на первый план более важный вопрос. Порядок престолонаследия в австрийских землях, утвержденный покойным императором в его «Прагматической Санкции», давал повод к спору, и баварский посланник именем своего государя уже заявил протест против дочери Карла VI, Марии Терезии, признавая за ней право лишь на великое герцогство Тосканское. Карл VI оставил наследникам свое государство в необычайно расстроен ном состоянии и дому Габсбургов предстояла тяжелая борьба. Минута, к которой Фридрих готовился, чтобы заявить свои права на несправедливо отнятую у его дома Силезию, наступила ранее, чем он того ожидал.

Обучаясь у французов риторике, он выставлял своим главным побуждением в этом случае стремление к славе; это было справедливо отчасти потому, что для человека его закала слава могла считаться капиталом, приносящим проценты; но, в этот раз, Фридрих ратовал и за вполне правое дело. Речь шла о герцогстве Егерндорф в Верхней Силезии и о трех герцогствах: Лигниц, Бриг и Волау в Нижней Силезии. Право на последнее, основанное на «братском договоре», было насильственно нарушено римским королем Фердинандом в 1546 году, но обстоятельства не благоприятствовали его восстановлению до наступившего времени. В 1675 году, после кончины последнего герцога, великий курфюрст настаивал на нем, но должен был, как сказано выше, удовольствоваться уступкой Швибузского округа. Но Габсбурги, посредством уловки, которая обратилась теперь против них, сумели лишить и этот договор его силы, взяв с тогдашнего курфюрста тайное обещание «переуступить» обратно названный округ. Курфюрст сдержал слово и возвратил эту область, но, вместе с тем, наступило прежнее положение вещей: бранденбургские притязания опять вступили в силу, и одно только бессмысленное высокомерие Габсбургов могло ослеплять их до убеждения в том, что дело совершенно закончено. Фридрих II предложил императрице венгерской и богемской свою помощь для поддержания «Прагматической Санкции», но просил себе вознаграждения за опасность, которой мог подвергаться при этом, давая ясно понять, что этим вознаграждением должна быть уступка ему Силезии. Министры Фридриха Подевиль и Шверин, признавая всю правильность его притязаний, советовали ему, однако, вступить в переговоры, заручиться содействием других держав. Король доказал и здесь, что он умнее всех своих советников; он избрал вернейшую дорогу – предлагал простой торг.

Мария Терезия

Мария Терезия вступила на престол, и твердость, проявленная этой молодой, красивой, решительной и рассудительной принцессой, совершенно необоснованно отстраненной до тех пор от всякого участия в государственных делах, тотчас оживила вялый, заржавевший государственный механизм. Но она была убеждена в своих правах, как в истине вероучения, и потому сочла предложения Фридриха оскорбительными. Венский кабинет решился не обращать на них внимания. Однако новый австрийский посланник, Ботта, отправившийся в Берлин через Силезию в конце ноября, едва переехав прусскую границу, заметил, что все дороги заняты войсками, тянувшимися к югу. Во время второй аудиенции у короля (9 декабря), он услышал от него самого, что пруссаки действительно займут Силезию, а 13 числа Фридрих отправился к своей армии, передовые колонны которой 16 декабря уже перешли границу.

На следующий день прибыл в Вену прусский посол. Он изложил свое поручение великому герцогу-супругу, который выслушал его, с трудом сдерживая негодование. На созванном тотчас же государственном совете некоторые министры высказались в пользу переговоров с королем, но Мария Терезия была решительно настроена на безусловный отказ от предложений, выраженных в оскорбительной форме какого-то торга. При том положении, в каком находились государственные дела, такое решение было естественным. Однако Фридрих не встретил никакого сопротивления в занятой им провинции: жалкое австрийское управление само заставляло жителей видеть в пруссаках не врагов, а союзников. Помимо вопроса о правах, основанных на старинных документах, Австрия нажила негативное отношение к себе силезцев своими религиозными преследованиями. Иногда вспышки фанатизма против протестантов доходили до крайностей и стихали лишь благодаря близости шведского короля, Карла XII, находившегося в Саксонии. Но и в самые спокойные промежутки времени происходили отдельные случаи, возмущавшие население, которое не могло надеяться, что положение вещей улучшится при новой государыне, находившейся, при всех своих личных достоинствах, все же в рабском подчинении у иезуитов, как и весь ее дом. С появлением прусских войск стало ясно, что власть Марии Терезии не имела прочной ос новы в стране и что большинство жителей видело в Фридрихе своего избавителя, а безупречная сдержанность его войск еще более поддерживала такое настроение. Пруссаки двигались вверх по Одеру, течение которого с юго-востока на северо-запад разделяет область на две половины. Фридрих ограничился одной блокадой первой силезской крепости, Глогау; главный же город области, Бреславль, сдался ему без выстрела. Этот переход в другое подданство красноречиво характеризует положение дел в Силезии: Бреславль пользовался старинной привилегией обороняться лишь с помощью своих бреславльских войск, и австрийское правительство не отнимало у него этого права. Получив теперь из Вены приказ готовиться к обороне, горожане евангелического исповедания решили воспользоваться такой автономией по-своему: их партия была правящей в городе, и когда пруссаки подошли и заняли городские предместья, город заключил с ними договор о нейтралитете, который, при данных обстоятельствах, оказывался выгодным только для Пруссии. До конца января, то есть до возвращения Фридриха в Берлин, Силезия оставалась в его руках; австрийцы держались только в трех крепостях: Глогау, Бриг и Нейссе, тоже обложенных пруссаками.

Первая Силезская война

План Фридриха состоял в том, чтобы не допустить какую-либо армию, преимущественно же австрийскую, выступить в поход ранее будущей весны. Это ему удалось. Военная организация в Австрии, как и все прочее, была в крайнем упадке со дня смерти принца Евгения (1736 г.). Австрийский генерал-фельдцейхмейстер, граф Нейперг, приступил к военным действиям с армией, насчитывающей всего лишь 20 000 человек, частью плохо подготовленных к службе. Сила его состояла лишь в многочисленной кавалерии, полезной для разведок и для прикрытия движения собственных войск. Прусские войска одержали блистательную победу 8 марта 1741 года, при ночном штурме крепости Глогау, под начальством наследного принца Дессауского, Леопольда. Общее распоряжение походом было не столь удачно, хотя молодой король не щадил себя. Граф Шверин слишком растянул линию расквартирования своих войск в Верхней Силезии и вообще держался неосторожно, вследствие чего он и сам король были застигнуты врасплох, и еще таким неприятелем, перед которым, ввиду его обычной медлительности, легко было запереть все проходы. Но Нейперг, со своей стороны, не сумел воспользоваться оплошностью пруссаков; он двигался крайне медленно к Нейссе и Гроткау, так что дал время Фридриху стянуть снова свои войска и преградить австрийцам дорогу между Ортом и Бригом, у деревни Мольвитц.

Битва при Мольвитце, 1741 г.

Нейперг не подозревал о близости неприятеля, когда вдруг 10 апреля, сидя за обедом, получил известие об опасности. Пруссаки завязали бой в 2 часа дня, но Фридрих не был еще тем стратегом, каким стал впоследствии: выстраивая свои полки по определенной системе, он дал австрийцам время опомниться. Атака превосходной австрийской кавалерии на его правый фланг, причем прусские конные полки были смяты, едва не привела к катастрофе; сам король был вынужден покинуть поле сражения по настоянию Шверина. Но здесь, как и не раз в прусской военной истории, сказалась польза учебной дрессировки солдата. Приученные неустанными испытаниями на плацу к меткой стрельбе, гренадерские батальоны Фридриха остановили неприятельскую конницу: пять раз возобновляла она свою атаку против этих «живых бастионов», но была отбита, а с уничтожением этой главной опоры австрийской армии прусская армия покончила с неприятельской пехотой, сперва ружейным огнем, а потом штыками. Численность обеих армий, равно как и их потерь, почти уравновешивались: с обеих сторон состояло в бою около 20 000 человек; выбыло из строя по 5000 человек. Нейперг мог совершить отступление под прикрытием ночи, но победа осталась все же за необстрелянными дотоле войсками и вождем, который научился в этом одном сражении большему, чем 56-летний Нейперг во всех своих походах против турок и французов. Опыт идет впрок не всем; так было и теперь: австрийский генерал не предпринял ничего, а только окопался под стенами Нейссе, но 4 мая Бриг сдался Фридриху, который достиг, таким образом, своей цели – добился первого военного успеха и прославил свое имя в Европе.

Переход Силезии под власть Пруссии

Но ему надо было упрочить за собой Силезию, и ближайшие средства к тому могла доставить Англия, которая видела как в Австрии, так и в Пруссии, своих естественных союзниц против Франции. Министры Георга II понимали всю выгоду от разрешения конфликта между прусским королем и королевой венгерской и богемской; ганноверские советники Георга выставили даже 15 побудительных пунктов к упрочению Силезии за Фридрихом, что обратило бы его в друга Англии, обеспечив защиту государственной системы и земель Германии, в особенности Ганновер, от всякой опасности со стороны Франции. Но сам Георг II, руководствуясь тем чувством зависти и личной недоброжелательности, которое принесло столько вреда его преемникам и в нынешнем столетии, противодействовал этой политике, втайне помогая венскому двору, причем составлял даже план раздела Пруссии, приглашая на помощь себе и Россию, что вынудило Фридриха выставить у Геттина тридцатитысячный обсервационный корпус под командованием принца Ангальта. Фридрих не любил полумер, и двусмысленное поведение английского кабинета заставило его решиться на то, что было, собственно, худшим средством; но у него не было выбора, и, видя невозможность упрочить свои права на Силезию с помощью Англии или при добровольном согласии на то Австрии, он заключил в Бреславле с Францией союз (июнь 1741 г.), по условиям которого война за Силезию, Первая Силезская война, перешла в нечто более важное – войну за Австрийское наследство.

Вопрос об австрийском престолонаследии

Фридрих ясно видел невыгодные стороны этого союза. Он никогда не заблуждался насчет достоинства французской политики и самой французской нации, хотя ценил слишком высоко, быть может, французские язык и литературу, что, заметим кстати, было почти неизбежным: он был знаком только с ними, благодаря своему неудовлетворительному воспитанию. Баварский курфюрст Карл Альберт (с 1726 г.) вырос в убеждении своих прав на австрийское наследие. Эти права основывались на завещании императора Фердинанда I, следовательно, были старше «Прагматической Санкции», а по этому завещанию, земли императора Фердинанда переходили к потомству его старшей дочери Анны в случае, если бы его три сына умерли, не оставив мужского потомства. Матерью Карла Альберта была Анна, а покойный Карл VI был последним мужским потомком императора Фердинанда. Но со сказанным завещанием случилось какое-то превращение; когда баварский посланник заявил в Вене о правах своего государя, то ему был представлен подлинник завещания и указанное место гласило здесь: «какого-либо законного потомства», на не «какого-либо мужского потомства», как в баварской копии, что совершенно меняло дело, хотя оно и оставалось сомнительным. Зато другой факт был вне всякого сомнения; никто не мог запретить курфюрсту Баварскому выступить кандидатом на титул «Римского императора». Дом Виттельсбахов давно уже предусматривал такую многозначительную минуту и подготовлялся к ней разными средствами: браками, союзами, но пренебрегая запастись главнейшим, о чем подумала Пруссия – деньгами и войском на случай нужды. Великие планы и надежды не мешали в Мюнхене заботиться прежде всего об удовольствиях, и потому удача Баварии теперь полностью зависела от французской помощи.

Нимфенбургский договор, 1741 г.

Французское правительство видело во всем этом удобный случай унизить Габсбургов, иметь в римском императоре своего ставленника, взять хорошую цену за свою вооруженную помощь, в случае нужды в ней и, может быть, даже принять на себя роль третейского судьи. Понятно, что Франция преследовала здесь лишь свои собственные выгоды, но стоили ли они вооруженного, притом энергичного, вмешательства – на этот счет мнения в Версале разделялись. Однако нашлись и сторонники раздела, и 18 мая 1741 года в Нимфенбурге был заключен договор между Баварией и Испанией, при содействии французского графа Бельиль. Согласно этому акту курфюрст возводился в сан императора, получая притом часть германских владений, взамен чего к Испании отходили некоторые габсбургские земли. С Францией не было заключено нового договора; прежние условия признавались удовлетворительными. К этому союзу примкнула Саксония, которой должны были достаться Моравия и Сардиния, заявлявшая притязания на Ломбардию. Король Фридрих не был против участия в этом соглашении, хотя формально не вступал еще в союз. Он отвлек на себя часть австрийской армии, советуя курфюрсту решить дело смелым шагом, именно походом на Вену, сердце габсбургского могущества. В Версале преобладала в это время партия энергичного действия, и потому курфюрст решился выступить в поход и осадил Пассау (30 июля), но французские вспомогательные войска запоздали, и когда в октябре Карл Альберт двинулся снова вперед и дошел до Сент-Пёльтена, в десяти милях от Вены, то было уже поздно.

Политика Фридриха. Союзники в Праге

Прусский король вел двойную игру. Он заключил союз с Францией, когда для него не оставалось надежды на непосредственное соглашение с самой Австрией. Но едва стал известен его договор, который мог повести к совершенному падению Габсбургов и основанию династии Виттельсбахов, в Вене и Лондоне мнения изменились, и плодом тайных переговоров с Пруссией явилось перемирие или Клейн-Шнеллендорфское соглашение (Силезия), согласно которому Австрия заявляла готовность уступить Фридриху Нижнюю Силезию и Нейссе, взамен чего военные действия между Австрией и Пруссией должны были вестись только для вида. Письменных документов по этому предмету не было и уговор должен был оставаться тайным. Но австрийское правительство нарушило это условие, в надежде поссорить Фридриха с Францией. Фридриху незачем было тогда щадить Австрию. Он вступил в Нимфенбургский союз, приняв участие в баварско-саксонском договоре (1 ноября 1741 г.): стороны взаимно при знавали друг за другом права на свои владения, включая Силезию для Пруссии, а для курфюрстов Саксонского и Баварского земли, уже завоеванные ими. Курфюрст Баварский, состоявший номинально главнокомандующим, но фактически бывший только орудием французов, которые не желали допустить его до вступления в Вену, направил свои войска, по их совету или приказу, против Богемии. Он соединился под стенами Праги с саксонцами в количестве 21 000 человек и взял город посредством ночного штурма (26 ноября), между тем, как великий герцог Тосканский стоял всего в четырех милях далее с 30-тысячной армией. Но Австрия принимала свои меры: денежному недостатку, вечному злу земли Габсбургской, помогли на время английские субсидии. В сентябре Мария Терезия, коронованная летом (1741 г.) венгерской короной, снова посетила Венгрию, и ее появление вызвало восторг на прессбургском сейме. Она должна была, разумеется, заплатить за доброе расположение венгерцев политическими уступками, но они оказали ей действительную помощь, выставив наемников, или разбойничьи шайки искателей приключений, набранные среди зависевших от Венгрии варварских или, еще худших, полуварварских народностей. Эти варасдины, пандуры и граничане заявили о себе еще при Первой Силезской войне.

Избрание императора Карла VII

Баварский курфюрст был человек не лишенный способностей, как и все баварские принцы, но не настолько замечательный, чтобы придать своей личностью большое значение его роли. Однако он принял титул короля богемского (7 декабря); спустя две недели ему присягнула часть богемских сословных чинов; затем, по прибытии во Франкфурт, он был избран императором единогласно – богемским голосом распоряжался он сам. Избрание совершилось в капелле Св. Варфоломея, 24 января 1742 года; 12 февраля он был коронован под именем Карла VII.

Но его военные дела в это время ухудшились. Великий герцог Тосканский, опоздавший на избавление Праги, занял фланговую позицию, чем отрезал франко-баварскую армию от Верхней Австрии. Пока во Франкфурте происходили коронационные празднества, австрийцы снова овладели Линцом и Пассау, находясь теперь под начальством способного и решительного графа Кевенгюлера. В феврале в Мюнхен вторгнулся грозный партизан Менцель; было еще большим счастьем, что он согласился пощадить жизнь и имущество жителей за 50 000 гульденов отступного – насколько, разумеется, его слово могло быть уважено его отрядом, уже порядочно заявившим себя по пути грабежами и насилиями. Вряд ли и в десятом столетии хозяйничали так венгры в этих местах. Главная австрийская армия прибыла вслед за партизанами и заняла все баварские крепости, за немногими исключениями. Звезда Габсбургов засияла снова. Фридрих поспешил на выручку своим союзникам. Заключив с новым императором договор на случай счастливого исхода дела, он двинул свою армию в Моравию (конец 1741 г.), выступил 5 сентября 1742 года из Ольмюца с 30 000 франко-баварского войска, осадил Иглау на богемской границе, угрожая всей Богемии, и заставил тем венский двор отозвать часть армии Кевенгюлера из Баварии, на соединение с австрийскими силами, очень значительными, но находившимися под начальством малоспособного и нерешительного зятя королевы, принца Карла Лотарингского. Австрийцы атаковали Фридриха, перешедшего из Моравии в Северную Богемию, между Хотузичем и Чаславом, на юг от Нижней Эльбы (17 мая). Главный бой происходил у деревни Хотузич, по имени которой и названо сражение. Около полудня принц был вынужден отступить. Это поражение склонило Марию Терезию к заключению мира, хотя вовсе не к примирению. Прусский уполномоченный, Подевиль, и английский, лорд Гиндфорд, выработали условия этого договора в Бреславле (11 июня). Королева венгерская и богемская уступила Пруссии Силезию, за исключением Тешена, Троппау и «территории по ту сторону Оппы»; католическое вероисповедание сохранялось в status quo, без ущерба свободе протестантской религии и правам короля. 28 июля это предварительное соглашение было утверждено в Берлине в качестве окончательного мирного договора.

Бреславльский мир, 1742 г.

Мария Терезия заключала этот мир с тайным намерением нарушить его при первом удобном случае. Избавясь теперь от своего опаснейшего врага, она продолжала вести войну против прочих, несмотря на то, что кардинал Флёри и воинственный дотоле маршал Бельиль были склонны теперь к миру, потому что французы и баварцы в Праге находились почти в отчаянном положении. Путь вспомогательному войску был отрезан; маршал Брольи успел пробраться в Саксонию лишь с частью окружен ной неприятелем армии; Бельиль успел освободить 11 000 человек пехоты и 3000 человек кавалерии в ночь на 16 декабря, благодаря только тому, что австрийцы зазевались; остальная часть, около 6000 человек, капитулировала при весьма почетных условиях (25 декабря). Эта неудача была последней для французского первого министра, 90-летнего кардинала Флёри: он умер через месяц после того (29 января 1743 г.).

Англо-ганноверская политика

Война продолжалась, и роль Англии в ней была очень своеобразна. Министерство Вальполя пало в феврале 1742 года, но вмешательство Англии в континентальные дела и в защиту интересов курфюрста ганноверского, на которое так жаловалась оппозиция, не прекратилось с переменой министерства. Напротив, новый министр иностранных дел, лорд Кэртрэт, занялся еще усерднее этой, чисто личной, иностранной политикой Георга II. Этот министр пользовался особым расположением короля по простой причине: при полном незнании Георгом II английского языка Кэртрэт мог объясняться с ним по-немецки, на что не были способны прочие министры. Король руководствовался в своей политике вельфской завистью к племяннику, слава о подвигах и успехах которого уже гремела в Европе. Перед англичанами это чувство можно было выставлять в хорошем свете, потому что оно направлялось против Франции и Испании. В марте 1743 года так называемая прагматическая армия, стоявшая в Австрийских Нидерландах, в количестве 40 000 человек, и в состав которой входили английские, ганноверские и австрийские полки, двинулась к югу, и сам король Георг явился к ней в лагерь при Ашафенбурге, в надежде стяжать тоже боевые лавры. Они достались ему, хотя и не по личным его заслугам: армия его одержала победу над герцогом Ноалем в битве при Деттингене, в нескольких часах езды от Ашафенбурга, между тем, как по всему можно было скорее ждать ее поражения (27 июня). В тот же день баварцы заключили с Кевенгюлером договор, по которому они отделялись от французов, и армия Брольи выступила в об ратный поход во Францию. Прагматическая армия перешла за Рейн, но здесь не было принца Евгения и совместное действие «прагматиков» с войсками принца Карла не состоялось. В общей сложности год прошел счастливо для Австрии. Сардиния отпала от Нимфенбургского союза и поборола испанцев, соединясь с Австрией. Испанцы, как уже было указано выше, считали издавна Италию за какое-то поместье для младших членов своего королевского дома; но соединенная австрийско-сардинская армия разбила испанскую при Кампо-Санто в феврале того же года, а осенью 1743 года Англия, Австрия и Сардиния вступили в еще теснейший союз посредством Вормсских договоров, имевших главной целью изгнание Бурбонов из Италии. Этот союз метил втайне еще и на другое: сказанными договорами подтверждались все прежние, имевшие отношение к «Прагматической Санкции» вплоть до 1739 года; но Бреславльский мирный договор был оставлен ими в стороне.

Положение Фридриха

Фридрих узнал обо всем в подробностях лишь в феврале следующего года. Однако он не обманывался насчет истинного положения дел и не мог не догадываться, что Мария Терезия совсем не отказалась от Силезии, что она не хотела примириться с свершившимся фактом и видела в Фридрихе похитителя ее наследства, в своих правах на которое она была вполне убеждена с обычной женской безосновательностью и логикой своего габсбургского высокомерия. Подобно тому же она считала императора Карла VII, поддерживаемого Фридрихом, узурпатором, против которого она должна была выставить единственного законного и правомерного кандидата, своего супруга-герцога. Сверх того, Фридрих был в ее глазах самым опасным еретиком: по всей вероятности, вовсе не верующим в Бога. Тотчас по заключении мира и даже еще во время войны, он распоряжался уже в захваченной им области по-хозяйски: в Бреславле и Глогау уже давно действовали палаты – военная и государственных имуществ, был назначен силезский губернатор, были введены налоги и, что было удивительно, новое правительство умело ладить и со своими католическими подданными; новый владетель Силезии был слишком разумен для того, чтобы вступать прямо в бой с укоренившимся верованием, преследовать личные отношения к Церкви и т. п. Австрийцы выказали, впрочем, тотчас же свою нечестность при разграничении владений: под именем Оппы пруссаки разумели весьма известную реку, протекающую к югу от Егерндорфа; но австрийцы указывали на более северную речонку того же имени и выгадали, таким образом, себе Егерндорф.

Императорская армия занимала угрожающее положение осенью 1743 года, намереваясь овладеть Эльзасом и, может быть, Лотарингией. Это было бы вознаграждением для Карла Альбрехта в том случае, если бы ему пришлось уступить Австрии что-нибудь из Баварии, взамен отнятой у нее Пруссией Силезии. Но в декабре Саксония заключила с Австрией союз, по-видимому, только оборонительный и не имевший особого значения, но который мог угрожать большой опасностью, что и подтверждалось его тайными статьями.

Фридриху было необходимо сойтись теснее с Францией. Под влиянием своей новой фаворитки, герцогини Шотору, и того герцога Нояйля, верной победе которого при Деттингене помешали ошибки его генералов, французский король обнаруживал большую воинственность. Он заключил новый союз с Испанией в Фонтенебло (октябрь 1743 г.), и весной 1744 года прибыл лично к своей армии во Фландрию, где его маршал, Мориц Саксонский, побочный сын бывшего польского короля, помог ему овладеть несколькими крепостями. В июне Людовик заключил свой второй союз с Фридрихом II. Австрийская армия, под начальством принца Карла, перешла через Рейн в июле; Людовик поспешил туда же из Фландрии. По-видимому, что-то великое должно было совершиться в Эльзасе.

Вторая Силезская война, 1744 г.

Фридрих возобновил военные действия в эту минуту. Он сделал вид, что спешит лишь на помощь своему законному главе, императору Карлу VII, что не обмануло, разумеется, никого. Но он повел дело широко, по своему обычаю: прежде, нежели жалкий король Август успел вымолвить в Варшаве свое согласие или несогласие, прусские войска прошли через Саксонию и соединились 3 сентября с силезской армией фельдмаршала Шверина; 12 числа гора Жижки у Праги была взята ими штурмом, а 16 числа, после недельной осады, столица Богемии сдалась и присягнула на подданство императору.

Кончина Карла VII. Фюсенский мир, 1745 г.

Можно задаться вопросом – а разумно ли поступил Фридрих, начиная, без видимой необходимости, эту Вторую Силезскую войну? Ему изменили многие из факторов, входивших в его расчеты: счастье, Франция, император. Первым следствием его вторжения в Богемию, предвиденного заранее, было возвращение армии Карла с Рейна; французы, весьма довольные его распоряжением, не препятствовали переправе и не преследовали его тоже на остальном пути, равно как и не предпринимали ничего против Ганновера. Принц прибыл на баваро-богемскую границу 22 октября и соединился с 22 000 саксонцев, что довело состав его армии до 70 000 человек. Фридрих, имея 60 000 человек, искал сражения, но австрийские генералы уклонялись от этого, и недостаток продовольствия скоро заставил его отступить снова в Силезию. Новый 1745 год ознаменовался для Пруссии несчастным событием: 20 января скончался в Мюнхене император Карл VII. Это отнимало у Фридриха законный повод к войне; не сбылись и его надежды при перемене министерства в Англии, т. е. при отставке Кэртрэта и замене его герцогом Ньюкэстлем: новый кабинет поддерживал неразумную политику своего короля, как делал это и прежний министр; Англия передала Марии Терезии ганноверские войска, удвоила Австрии свои субсидии и устроила Фюсенский мир между курфюрстом Баварским, Максом Иосифом, и королевой, причем курфюрст получил обратно свои владения за отказ от всех своих притязаний на Австрию и подачу своего голоса в пользу великого герцога. Увещания умиравшего отца: избегать честолюбивых замыслов, от которых не посчастливилось ему самому, запали в сердце семнадцатилетнего юноши. Фридриху не оставалось другого прибежища, кроме сомнительного союза с Францией. Воинственной фаворитки Людовика, герцогини Шатору, уже не было в живых (конец 1744 г.). Но воодушевление Франции в пользу войны еще держалось в течение некоторого времени. Маршал Саксонский, уже без надежно больной, одержал еще победу при Фонтене (Генегау), 11 мая, разбив армию из английских, ганноверских и голландских полков, причем последние особенно способствовали поражению. Фридрих назвал это дело в шутку «победой на берегах Скамандра». Действительно, оно оказалось бесплодным, хотя маршал овладел, поочередно, всеми фландрскими крепостями.

Австрия. Саксония. Битва при Гогенфридберге

Окончательного решения надо было ожидать не здесь, а на немецком театре войны, и Фридрих, обладая тем мужеством, которое позволяет не обманывать себя насчет возможности всего худшего, ясно видел, что предстоит ему в случае победы австрийцев и французов. В конце мая 7000 австрийцев под командованием принца Лотарингского вступили в Силезию, где к ним примкнул герцог Вейсенфельский с 20 000 саксонцев. При такой численности нельзя было сомневаться в победе и предполагалось, что прусский король уже отступает через Штригау, Бреславль и т. д. Между тем Фридрих был ближе, нежели они думали: он стоял, незамеченный ими, с 66 000 человек за высотами между Яверником и Штригау, при Гогенфридберге; саксонцы же к северо-западу оттуда, при Пильгримсгайне. Фридрих мог видеть, как их боевые колонны спускаются в равнину. В ночь на 4 июня прусские отряды поднялись без сигнала, без сторожевых огней; в 2 часа ночи были сделаны все частные распоряжения, а в 4 часа произошла атака, сначала на саксонцев, составлявших левое крыло неприятеля, причем была разбита сперва их кавалерия, а за ней, после отчаянного сопротивления, и пехота. Австрийцы не спешили на помощь своим союзникам; все уже было кончено к утру, между 6 и 7 часами, прежде нежели они появились. Второй бой против австрийского крыла был выигран пруссаками, благодаря блистательной атаке прусской кавалерии, доказавшей в этот день столь быстро приобретенное ею превосходство: решительный удар неприятелю был нанесен именно байрейтским драгунским полком, который взял у австрийской пехоты не мене 66 знамен и несколько тысяч пленных. Общая убыль австрийско-саксонской армии в этой битве при Гогенфридберге равнялась 9000 убитых и раненых, 7000 пленных; сверх того, неприятелю достались 73 знамени и штандарта и 66 орудий.

Битва при Сооре

Разбитая армия удалилась из Силезии, и победе своего нового владетеля радовалась, по крайней мере, евангелическая часть населения. Но не было еще речи о мире и союз между Австрией и Саксонией не был расторгнут. Фридрих последовал за неприятелем в Богемию, ради того, чтобы продовольствоваться на неприятельский счет, и долго держался в своей неприступной позиции у Хлума. Между тем происходили очень важные политические события: 13 сентября великий герцог Тосканский, Франц I, был провозглашен императором во Франкфурте. Фридрих расположился при Сооре, на Верхней Эльбе, с 19-тысячным корпусом, в конце сентября. Он готовился сняться с позиции, когда ему донесли о появлении значительных конных отрядов за Буркерсдорфскими высотами. Не было сомнения в том, что неприятель, вопреки своему обыкновению, замышляет засаду. Фридрих воспользовался своей готовностью выступить, атаковал австрийцев в полдень (30 сентября) и вновь одержал победу над куда более многочисленным неприятелем. Англии наскучивала, однако, эта продолжительная континентальная война, стоившая и ей таких денег и навлекшая ей еще, сверх того, неожиданного врага, о котором вскоре пойдет речь. Но Австрия и Саксония решились еще на последнюю попытку. В середине ноября в Дрездене состоялось совещание, в котором принял участие первый министр саксонского курфюрста и короля, граф Брюль, и не менее важное лицо, его духовник Гварини: обсуждался смелый план прямого похода на Берлин.

Франц I (Лотарингский), супруг Марии Терезии, коронованный германским императором во Франкфурте 4 октября 1745 г.

Битва при Кессельсдорфе

Но Фридрих поручил принцу Леопольду Дессаускому, которого, к великой обиде последнего, держал до этого момента в тени, давая ему лишь мелкие поручения, собрать у Галле корпус, между тем как сам он поспешил в Силезию и разбил при Гросгенерсдорфе в Лаузице саксонский отряд, что вынудило принца Карла, двигавшегося на соединение с саксонцами, снова вернуться в Богемию (23 ноября). Саксония все еще не соглашалась на мир; австрийская армия, численностью в 24 000 человек, успела соединиться с саксонско-австрийским корпусом саксонского генерала Рутовского, располагавшего 31 000 человек. Принц Леопольд не мог воспрепятствовать этому соединению, однако одержал полную победу над австрийцами в битве при Кессельсдорфе, между Дрезденом и Мейссеном, 15 декабря 1745 года, прежде чем успели подойти главные силы австрийцев, под начальством герцога Лотарингского. Принц Карл встретил в Дрездене уже бежавших с поля сражения и вынужден был отступить; Фридрих вступил в Дрезден 18 декабря.

Леопольд, князь Ангальт-Дессауский. Гравюра работы Г.Ф. Шмидта

Дрезденский мир, 1745 г.

Это было как раз вовремя, потому что там же находился французский посол с предложением мира, в результате которого Фридрих оказался бы в совершенно изолированном положении, лишившись своего последнего союзника, хотя и мало помогавшего ему в этом тяжелом для него году. Но неумелое ведение военных действий австрийцами послужило ему на пользу: саксонцы были справедливо ожесточены против своих союзников, а австрийцы сами желали скорее покончить дело. Из Вены было получено повеление заключить мир – необходимый особенно ввиду плохого положения Габсбургского дома в Италии. По этому миру, заключенному в Дрездене, 25 декабря 1745 года, между Пруссией и Австрией, равно как Пруссией и Саксонией, подтверждались статьи Бреславльского договора и Фридрих признавал супруга Марии Терезии императором римским.

Продолжение войны за Австрийское наследство

Мария Терезия, римская императрица, королева венгерская и богемская, австрийская эрцгерцогиня

Война в Италии и на морях продолжалась еще несколько лет. Союзник Австрии в Италии, король сардинский Карл Эммануил, потерпел большое поражение при Казале, 15 сентября 1745 года, в сражении с франко-испанской армией. Высокомерие Испании возросло, но в следующем году счастье повернулось в пользу австро-сардинцев, разбивших франко-испанцев при Пиаченце (июнь 1746 г.), после чего они должны были очистить Верхнюю Италию. Генуэзская республика, присоединившаяся в предшествовавшем году к противникам Австрии, должна была теперь покориться ей. Но победы австрийцев на этом и остановились: вторжение их во французские владения не имело успеха, как то было и прежде, и впоследствии. Французы успешнее воевали на севере, снова под начальством маршала Саксонского и самого короля. При своем походе в 1746 году они вполне овладели Австрийскими Нидерландами. Целый ряд крепостей сдался им и устрашенное население обратилось опять к призыву генерал-штатгальтера из Оранского дома, как к якорю спасения: принц Вильгельм IV Фризо, фрисландский штатгальтер, был сначала провозглашен генерал-штатгальтером Зеландии, но монархическое наст роение народа распространялось таким неудержимым потоком по всем провинциям, что в октябре того же года (1747 г.), сан генерал-штатгальтера, генерал-капитана и великого адмирала был утвержден потомственно за домом Нассау-Оранским. В июле французский главнокомандующий одержал новую победу над союзной армией.

Англия. Принц Карл Эдуард Шотландии, 1745 г.

В 1745 году Англия подверглась новому, довольно странному вторжению. Сын Иакова, называвший себя Иаковом III, Карл Эдуард Стюарт, энергичный и честолюбивый молодой человек, решился, через 30 лет после сделанной уже до него неудачной попытки, отвоевать у курфюрста ганноверского свое отцовское наследие. Он не посвящал ни одной из великих держав в свои планы; это была просто смелая выходка, весь успех которой был рассчитан на неожиданность покушения против беспечного, распущенного правительства. У молодого человека были кое-какие деньги, запас оружия, и он высадился с несколькими друзьями, в августе 1745 года, в Инвернесшайре (Шотландия), где успел привлечь к себе старых приверженцев дома Стюартов и несколько горных кланов. Ход предприятия был замечателен: окружив себя вождями горных племен, Карл Эдуард вступил в Перт, потом в Эдинбург; его отряд начинал уже походить на настоящую армию; оправдывая поговорку: «смелым Бог владеет», он атаковал со своим полуторатысячным отрядом английского генерала Джона Копе, у которого было, приблизительно, столько же войска. Англичане не устояли перед бурным натиском горцев, не имевших ни орудий, ни конницы, но воодушевляемых своими геройскими вождями. Претендент, заняв Голейруд, старинный дворец шотландских королей, издал прокламацию против «курфюрста Ганноверского» и его парламента. Эта прокламация предшествовала ему по пути, а сам он, с 6000 человек, отважился переступить границу и дошел беспрепятственно до Дерби. Известие об этом было получено в Лондоне 6 декабря и произвело страшную панику: день этот остался надолго в памяти жителей. Но конец приключения был уже недалек. Шотландские вожди видели, что принца встречают во многих английских местностях с большим сочувствием, но нигде не замечали они вооруженного восстания в его пользу; помощь из Франции или другой страны тоже не прибывала. Поэтому они отказались идти дальше. Началось отступление, а правительство между тем успело опомниться, и приняло надлежащие меры, убедясь, что самому существующему порядку не угрожает опасность. Английское войско, под начальством королевского принца, герцога Кумберлэндского, преследовало шотландцев, перешло границу, подкрепясь 5000 гессенских наемников, которые высадились в Лейте в феврале 1746 года. При Кюллодене, близ Инвернеса, следовательно, далеко на севере, произошла битва (27 апреля), в которой инсургенты потерпели полное поражение. Весьма характерен для туземных военных нравов тот факт, что клан Макдональдов вовсе не сражался из-за того, что был поставлен на левом крыле, тогда как имел притязание быть на правом. Сам принц успел бежать во Францию, но все его сторонники подверглись жесточайшей каре, и победитель, герцог Кумберлэндский, так отличился среди этой варварской расправы, что заслужил прозвище «палача».

Ахенский конгресс и мирный договор, 1748 г.

Поводом к заключению мира послужила смерть испанского короля Филиппа V (1747 г.). Ему наследовал Фердинанд VI (1746-1759 гг.), его сын от первого брака. Честолюбивая королева Елизавета, прибегавшая к различным средствам, чтобы доставить корону своим сыновьям, не имела уже того влияния на пасынка, каким пользовалась в отношении своего слабого супруга. Голландия, не стоявшая более в ряду великих держав, очень желала мира, и в апреле 1748 года в Ахене собрался конгресс, благодаря которому 18 октября того же года был подписан Ахенский мир, положивший конец 8-летней всеобщей войне, неправильно называемой войной за Австрийское наследие. В договоре принимали участие Австрия, Англия, Голландия, Сардиния, Франция и Испания. Его двадцатью четырьмя статьями определялись возвращаемые государствам владения: Австрия получала вновь свои Нидерланды; Сардиния, Модена, Генуя, Голландия – то, чем они владели до войны; взамен того, Австрия и Сардиния отказывались от Пармы, Пьяченцы, Гвасталы, которые получал второй из младших инфантов, Филипп. В случае его смерти бездетным или если бы он стал королем неаполитанским или испанским, Сардиния и Австрия вступали в свои прежние права. Из заокеанских земель Англия уступала обратно Франции остров Кан-Бретон в Северной Америке, а Франция Англии – Мадрас в Ост-Индии. Статьей 21 договаривающиеся державы ручались за поддержание «Прагматической Санкции»; за исключением перемен в Италии и перехода герцогства Силезии с графством Глац – к Пруссии в тех пределах, какими она владела теперь, как это подтверждалось статьей 22 сказанного договора.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Правление Фридриха II с 1742 по 1756 г. Европейские государства в период от Ахенского мира до начала Семилетней войны

Правление Фридриха II

Фридрих II добился своей цели потому, что он поставил себе целью достижимое. Население встретило его восторженно при его возвращении в Берлин 29 декабря 1745 года. Здесь его приветствовали впервые именем «Великого», и если титул этот дается основателям нового жизненного строя, вдохновителям нового жизненного сознания в большие людские массы, то Фридрих II заслуживает его в полной мере.

Фридрих Великий. Гравюра работы И. Ф. Баузе, 1764 г.

Приобретение Силезии благодаря сформированной, обученной и дисциплинированной армии было явлением немаловажным: оно придало этому государству или, вернее сказать, этим отдельным территориям, сплоченным в одно государство, известного рода удовлетворенность, сознание независимости – то чувство, которое у других народов проявляется в виде национальной гордости, а здесь сразу проявилось в виде сознания приобретенного государственного единства. Но не только приобретение Силезии и проявление качеств выдающегося государственного деятеля оправдывали данное Фридриху прозвище, а нечто иное: он был первым государем большой страны, который правил ею в духе нового времени, на разумных основах и как «просвещенный» монарх.

Одиннадцать мирных лет, 1745-1756 гг.

Одиннадцать лет царствования, прошедших в мире, не были Фридрихом потеряны даром. Первым предметом его забот была судебная реформа, которую еще Вильгельм I считал необходимой. При нем уже был назначен особый министр юстиции, и эта должность предоставлена Самуилу фон Кокцеи, человеку, занимавшему кафедру в университете и в течение 30 лет работавшему практически на службе прусского судебного ведомства. Он давно уж обдумывал ту задачу, к выполнению которой его теперь призвал Фридрих II (1746 г.). Кокцеи активно принялся за дело. Вместе с 6 помощниками он отправился в Померанию, где местное население особенно страдало от недостатков судопроизводства, что выражалось множеством накопившихся в судах нерешенных дел. В течение года он успел там установить правильно сформированные коллегиальные суды, в которых ведение дел было поручено образованным судьям, находящимся на хорошем жаловании. Сутяжество мелкой адвокатуры было искоренено. Всюду было вменено в обязанность предлагать мировую сделку в самом начале процесса – и таким образом в течение одного года решено было 1600 старых и 400 новых процессов. Вскоре при помощи некоторых знатоков судебного дела Фридриху удалось добиться еще более благоприятного результата: суды сделаны были открытыми и судебным процессам в них придана форма «судоговорения», недоступная никаким внешних влияниям.

Самуил фон Кокцеи. Министр юстиции и великий канцлер Фридриха Великого, составитель «Фридрихова кодекса законов и плана к общему гражданскому праву». Гравюра работы Гайда

В том же духе, следуя по стопам своего отца, Фридриху удалось внести значительные улучшения и в управление страной. Строгому контролю подвергнута была деятельность чиновников, от которых требовалась неподкупная честность и ревностное исполнение обязанностей. При том же обращено было внимание и на местные особенности в управлении отдельными провинциями. Чрезвычайно важны были при этом и личные указания самого короля, вносившие, всюду новый жизненный элемент; тут, по его соображениям, необходимы были лесонасаждения, там могла бы процветать льняная промышленность, тут следовало бы устроить соляные варницы, а там – усилить густоту населения; он заботится и о поощрении овцеводства, и о введении шелководства, для которого выписывает тутовые деревья. Во время своих частых переездов он не теряет ни минуты даром; все отмечается у него в записной книге – тут, по его предположению, следует пост роить церковь, там – школу, а здесь основать мануфактуру, о ко торой следует еще подумать...

Приобретение Ост-Фрисландии, 1744 г. Колонизация

В 1744 году владения Фридриха пополнились еще одной, небольшой, но ценной германской областью: княжеством Ост-Фрисландия, которое досталось ему по праву наследства. Но он умел и иным способом приобретать новые территории: так, обширные болотные пространства вдоль берегов Одера (от Кюстрина вниз) были осушены при помощи канала и таким образом был получен участок земли, достаточный для поселения сначала 2000 и потом и еще 1200 семейств. Отовсюду привлекал он всевозможных переселенцев, а с ними вносил в свое государство и новые производства. 280 новых селений выросло в течение этих мирных и тихих лет, и вместе с тем общая цифра населения возросла до 5 300 000 чело век, а соответственно тому возросли и доходы государственные.

Фридрих и Вольтер

Эти быстрые успехи государственной деятельности Фридриха не могли пройти незамеченными, и уже с первых лет его правления, а тем более после удачного исхода борьбы за Силезию, его жизнь и деятельность стали обращать на себя общее внимание. Для частной жизни, насколько она доступна королю, да притом еще такому как Фридрих, он приказал построить около Постдама загородный дворец или замок, которому дал на звание Сан-Суси (Беззаботного), и переселился в него в 1747 году

Замок Сан-Суси. Терраса. По фотографии XIX в.

В некотором смысле жизнь здесь была продолжением жизни в Рейнсберге с той, однако, разницей, что здесь «дела» давали уже возможность посвящать «музам» лишь весьма незначительную часть времени, да и женщин при этом дворе не было. Сам Фридрих жил в разлуке со своей женой, на которой женился по приказанию отца: супружество это как бы вовсе для него не существовало. В кружок Фридриха здесь вступают именитые иностранцы. Сам король, унаследовавший от отца его практицизм и трудолюбие, а от матери ее тонкий ум, работает в часы досуга над чисто литературным произведением: пишет «Histoire de mon temps» (История моего времени), собственно говоря, историю силезских войн, с включением обзора истории Бранденбургского дома. Из связей Фридриха с выдающимися учеными или литературными знаменитостями его времени особенное внимание обращала на себя его связь с Вольтером. Вольтер – это было литературное имя молодого французского писателя, Франсуа Мари Аруэ (род. 21 ноября 1694 г. в Париже), уже прославившегося своими сатирами и драматическими произведениями («Эдип», 1718 г) успевшего ознакомиться и с Бастилией: да и в высшем обществе, среди которого корыстный и суетный Вольтер любил вращаться, ему не раз приходилось плохо из-за его едких острот. Довольно долгое пребывание в Англии значительно расширило его кругозор, и в связи с теми испытаниями, какие ему пришлось уже пережить в своем отечестве, он невольно обратил внимание на глубокие язвы общественной жизни и государственного быта Франции; Церковь и христианство для него, как и для весьма многих его современников (в том числе и для самого Фридриха), давно уже не существовали, и он, без сомнения, был уже значительнейшим из современных поэтов, умнейшим, красноречивейшим и влиятельнейшим из писателей современной просвещенной эпохи, когда наследный принц Прусский пожелал с ним свести знакомство. Фридрих решил что он может дозволить себе теперь эту роскошь – приблизить к себе Вольтера в качестве постоянного собеседника, и Вольтер, которому по многим обстоятельствам неудобно было в ту пору жить во Франции, охотно принял приглашение короля-философа, который начинал также приобретать большую известность. В июле 1750 года Вольтер явился в Сан-Суси где и был отлично принят: «Здесь я чувствую себя во Франции» – так вы разил он произведенное на него приятное впечатление. Благодаря своему тонкому уму, своему мастерскому знанию языка, своим разнообразным, хотя и не особенно глубоким сведениям, своему критическому такту, Вольтер несомненно оказал Фридриху положительные услуги при его исторических работах и некоторое время был в восхищении от своего нового положения. Однако это продолжалось недолго. Вольтер стал добиваться возможности иметь влияние, жаждал известного рода власти, и вмешивался в дела, которые его вовсе не касались; под блестящей внешностью в Вольтере скрывалась душа корыстолюбия, которое сложно было утолить назначенной ему весьма щедрой пенсией: вышли неприятности, которые еще более обострились благодаря злой сатире Вольтера, направленной против другого француза, принадлежавшего к приближенным Фридриха,– против Мопертюи, президента королевской академии,– и уже в марте 1753 года дело дошло до полного разрыва. Вольтер покинул Сан-Суси, да еще и на пути оттуда ему пришлось испытать крупную неприятность. У него в руках остался томик стихотворений Фридриха, содержавший в себе всякие сатирические колкости по адресу различных европейских дворов; само собой разумеется, что опубликование этого томика было более чем нежелательно, и король довольно поздно спохватился, что Вольтеру в этом отношении доверять нельзя, в особенности при том озлобленном настроении, в каком он покинул Сан-Суси. На основании этого соображения прусский резидент во Франкфурте-на-Майне потребовал от Вольтера, когда тот достиг этого города, чтобы он возвратил королю, вместе с данным ему орденом и ключом, и томик его стихотворений, и не дозволил писателю продолжать путешествие, прежде чем прибыл в город тот сундук, из которого было добыто желаемое. С той поры сношения короля с Вольтером ограничивались перепиской, что, конечно, и для той, и для другой стороны было гораздо более удобно.

Отношения к науке, литературе и Церкви

Надо, однако, признаться, что отношение Фридриха к области духовной деятельности и духовного творчества в его государстве было довольно безучастное. Из искусств он оказывал некоторое покровительство только музыке и то потому, что любил оперу, для которой в 1742 году даже и построил особый театр. К Церкви и духовенству относился весьма равнодушно, более руководствуясь своими политическими соображениями, нежели какими бы то ни было духовными стремлениями. И по отношению к науке, к обучению он был не особенно щедр и внимателен. Он с почетом вернул философа Вольфа уже в самом начале своего правления, но не оказывал никакого поощрения распространению в государстве высшего образования и высших школ. Важнейшее, что было им сделано в этом направлении, было основание академии или, вернее сказать, преобразование двух ученых обществ в одну академию (1744 г.), президентом которой он избрал француза Мопертюи, человека весьма достойного.

Только философия и отчасти изящная словесность еще привлекали некоторое внимание Фридриха, и то лишь исключительно в той области современной ему литературы, к которой доступ ему был открыт французским языком, которым он владел с детства. Зарождавшаяся немецкая литература и наука были ему совершенно чужды. В 1730 году появились труды Готшеда по теории поэзии, в 1740 – труды Брейтингера, и в тот же самый период продолжались литературные споры лейпцигских и цюрихских посредственностей; в 1748 – Клопшток напечатал первые песни своей «Мессиады», в которых вновь истинный поэт заговорил с народом настоящим немецким языком. В том же году на сцене была поставлена первая пьеса Лессинга «Молодой ученый»... Год спустя родился Гете. И если Фридрих не удостаивал внимания эти начинания немецкой литературы, то в этом нет ничего удивительного: и самая литература, и наука немецкая, в то время, тоже весьма были далеко от какой бы то ни было связи с государством и политикой. Любопытным доказательством тому может служить объемистая, многотомная переписка Готшеда,– главного представителя немецкой литературы в течение нескольких десятилетий (с 1724 г.) – стоявшего в тесной связи с важнейшими кружками своего времени. И что же? Терпеливый ученый, пересмотревший толстые фолианты этой переписки, утверждает, что кроме двух-трех мимолетных намеков он не нашел в ней ничего, касающегося политики.

Вся деятельность Фридриха, главным образом, сосредоточивалась на одном: на том, что он признавал важнейшим – на армии. По весьма меткому его замечанию «для него (т. е. и для Пруссии) – что ни сосед, то враг». Он не теряет ни минуты времени во время мира, чтобы создать грозную военную силу: около 1750 года его армия уже достигает численности 136 000 человек. В армии господствовала величайшая дисциплина, и в непрестанных служебных занятиях, в ежегодных маневрах, производимых большими отрядами войск, эта армия проходит суровую школу, причем и сам король менее всего думает о своем спокойствии. По разным признакам он приходил к тому убеждению, что вскоре эта армия ему понадобится.

Европейские государства, 1745-1756 гг. Южная Европа

Ни одно из европейских государств (за исключением Австрии) – если мы бросим взгляд на общее их положение в период между 1745 или 1748 и 1756 годами – не имело, само по себе, повода к нарушению благополучно восстановленного мирного положения. В Испании, как мы уже упоминали, в 1746 году Филиппу V наследовал Фердинанд VI (до 1759 г.); младшие принцы Испанского дома обеспечены были Неаполем и небольшими верхнеиталийскими герцогствами. В том же году в Дании последовала перемена правления: Фридрих V наследовал Христиану VI, и это маленькое государство при управлении графа Шиммельмана и старшего графа Бернсторффа сделало большие успехи и в области школьного образования, и в области торговли, промышленности, а также и в отношении устранения крепостничества. В 1750 году в Португалии умер Иоанн V: у его преемника, Иосифа Эммануила (до 1777 г.), советником был человек, на некоторое время сумевший придать этому маленькому и отдаленному государству всемирно-историческое значение, в том самом смысле, как оно уже его имело некогда, в XV столетии; советником этим был Иосиф Карвальхо, маркиз де Помбалль. Вступлением к его борьбе против иезуитов, которая позднее должна была его поставить во главе все мирно-исторического движения, послужила та война, которая в 1755 году положила конец существованию иезуитского государства в Парагвае. Иезуитский орден вполне завладел испанской частью Парагвая и там окончательно забрал в свои руки туземное население, которым и правил с отеческой заботливостью и полнейшим деспотизмом, подчиняя всю жизнь своих подданных строжайшей регуляризации, распределяя время на занятия полевыми работами и ремеслами, на религиозные упражнения и умеренные народные увеселения. Эта испанская часть Парагвая, на основании обменного трактата, была уступлена испанским правительством Португалии. Иезуиты воспротивились выполнению этого трактата и тем самым вызвали против себя жестокую истребительскую войну, в которой возникшая культура была потоптана безжалостно, а местное население, не разбежавшееся по лесам и пустыням, обращено в рабство.

Но уже не здесь, не на Юге, находился главный центр тяжести европейской жизни и всемирной истории: кажется даже, что и само могущество папства никогда не было менее ощутимо и заметно, чем в это время. Центр тяжести явно передвинулся на Север, Северо-Восток и Северо-Запад, где Англия, Франция, Россия, Австрия и Пруссия заняли одинаково выдающееся положение великих держав.

Англия

Из всех этих государств Англия больше, чем любое другое государство, имела основание быть довольной новым положением дел. На материке появилось сильное протестантское государство, которое способно было гораздо надежнее, нежели Австрия, защитить Германскую империю и курфюршество Ганноверское от захватов со стороны Франции. Благодаря союзу с этим государством можно было в значительной степени сдерживать Францию на суше, в случае, если бы Англия дошла до столкновения с ней на море. Англия была не против такого союза, хоть там и побаивались завоевательных планов и предприятий Фридриха. Вообще же говоря, эти годы никаким особым событием или законодательным мероприятием в английской истории не отмечены. Громадные успехи торговли и промышленной деятельности, при громадном развитии свободы, способствовали накоплению чрезвычайных, почти неисчерпаемых богатств в этой обособленной от других государств стране, что возбуждало всеобщую зависть к Англии, еще не оказывавшей на другие народы никакого непосредственного влияния. При усиленно развитой деятельности парламента, правительство в Англии не играло никакой роли, и двор английский не являлся, как во Франции и в Австрии, руководящим цент ром власти.

Последняя из этих держав и явилась главной зачинщицей той коалиции, которая составилась в Центральной Европе против Пруссии и ее возникающего могущества; в коалиции приняли участие и Франция, и Россия, подчиняясь политическим видам Австрии; последовала долгая семилетняя война, сопровождавшаяся усиленным кровопролитием и, в сущности, ни в чем не изменившая территориального положения держав на материке против того, каким оно было в 1745 году.

Австрия

Мария Терезия хотя и покорилась необходимости, однако не отказалась окончательно от Силезии. Мысль о возможности возвращения Силезии и об отмщении тому, кто ее отнял у Австрии, была преобладающим помыслом ее царствования, в течение которого она осуществила и множество весьма полезных реформ.

Очистив управление от бесполезных элементов, она сумела произвести сбережения, да и в администрацию внесла значительное оживление; в особенности в военном быту, по ее уполномочению, внесено было много нового генералом Кевенгюлером (единственным отличившимся в последнюю войну), который энергично трудился над устройством армии; с другой стороны, у духовенства отнято было много праздничных дней, огромным количеством которых уже и тогда объяснялась чрезвычайная отсталость католических стран сравнительно с протестантскими в области просвещения и успехах интеллигенции. Но слишком большого значения все эти попытки реформ иметь не могли, так как правительство всюду в обществе наталкивалось на апатию массы и на высокомерные притязания дворянства, не способного ни к какой деятельности. Немного было в местном обществе и таких людей, которые держались того мнения, что благоразумнее всего было бы поставить крест на Силезии, и даже умнейший из государственных людей императрицы-королевы, ее посол при французском дворе (1750-1752 гг.), граф Кауниц, дерзнул выразить это воззрение в меморандуме, представленном государыне. И этот же самый Кауниц, перейдя на сторону воззрений Марии Терезии, был затем (с 1753 г.) ее приближенным советником; ему-то, этому новому государственному канцлеру, и удалось весьма трудное и почти невероятное дело – призвать и Францию, и Россию к союзу с Австрией для обуздания короля прусского.

Россия

В России в течение двадцати лет, прошедших со дня смерти Петра Великого, многое успело свершиться. После краткого, почти мимолетного царствования супруги Петра, императрицы Екатерины I, на престол вступил внук Петра, Петр II Алексеевич (сын несчастного царевича Алексея Петровича), юноша, скончавшийся, даже не достигнув совершеннолетия (1730 г.). После его смерти правом на российский престол обладали трое: во-первых, дочь Петра Великого, цесаревна Елизавета Петровна; во-вторых, внук Петра Великого, сын его дочери Анны, от брака с герцогом Шлезвиг-Голштинским; в-третьих, племянница Петра Великого, Анна Иоанновна[24], вдовствующая герцогиня Курляндская. Вследствие интриг и происков партии Голицыных и Долгоруких, преобладавших при Петре II, престол был предложен не первым двум лицам, имевшим несравненно больше прав, а именно Анне Иоанновне, при которой преобладающая партия думала не только сохранить, но еще и усилить свое положение во главе правительства. Расчеты эти, однако, разлетелись прахом, едва только Анна Иоанновна успела утвердиться на престоле: преобладающее значение и почти неограниченная власть перешли к любимцу императрицы, Бирону, который пользовался доверием Анны Иоанновны до самой ее кончины (1740 г.) и был ею возведен в герцоги Курляндские. Незадолго до кончины императрица Анна, желая упрочить престол российский в роду своего отца, объявила наследником престола сына своей племянницы, принца Иоанна Антоновича[25], которому не было еще и года. Бирон на все время до совершеннолетия наследника престола был назначен регентом государства. Мать принца при помощи партии людей, недовольных Бироном, устранила его от правления и сама объявила себя правительницей на время малолетства сына. Но так как она выказала себя совершенно неспособной к управлению делами государственными, то уже в ноябре 1741 года произошел переворот в пользу дочери Петра Великого, цесаревны Елизаветы Петровны, которая и вступила на престол.

Елизавета Петровна, российская императрица

Первой заботой новой императрицы по вступлении на престол было упрочение престола за потомством Петра Великого и устранение всего потомства дяди Иоанна Алексеевича от престолонаследия. С этой целью она вызвала из-за границы в Россию сына сестры своей Анны Петровны (следовательно, родного внука Петра Великого), бывшей в замужестве за герцогом Шлезвиг-Голштинским. Четырнадцатилетний Карл Петр Ульрих, по приезде в Россию, принял православие (1742 г.), и под именем Петра Федоровича был объявлен наследником престола. Два года спустя, при посредстве прусского короля Фридриха II, будущий император был помолвлен с принцессой Ангальт Цербстской Софией Августой Фредерикой, которая, по прибытии в Россию, приняла православие и под именем великой княгини Екатерины Алексеевны сочеталась браком с великим князем Петром Федоровичем, наследником российского престола.

Царствование Елизаветы началось с войны. Шведское правительство, рассчитывая на то, что быстрая перемена правления вызовет в России смуты и беспорядки, решилось воспользоваться этим переходным моментом, чтобы вернуть Швеции ту часть Финляндии, которая была завоевана Петром Великим. Но шведы ошиблись в расчетах: переворот совершился мирно, никаких смут не произошло, а когда Швеция начала войну, то оказалось, что борьба с Россией ей уже не под силу. Русские войска, вступив в Финляндию под командованием генерала Ласси, всюду разбивали и гнали шведов, и в 1743 году уже был заключен мир со Швецией (в Або), по которому к России дополнительно была присоединена значительная часть Финляндии, до реки Кюмени.

После этого нового поражения Швеции все европейские державы стали наперебой искать союза с Россией, ввиду той общеевропейской войны, которая, для всех очевидно, готова была разразиться в ближайшем будущем. При дворе Елизаветы между ее приближенными лицами начались интриги и борьба в пользу союза, который следовало предпочесть России. Французский посол, пользовавшийся большим влиянием, старался склонить императрицу к союзу с Францией и Австрией против Пруссии. Канцлер Бестужев, руководивший нынешней политикой России, напротив, старался отговорить императрицу от этого союза, считая невыгодным для России вмешательство в предстоящую войну. Но симпатии императрицы были на стороне предлагаемого ей союза: уже в 1746 году между Россией и Австрией был заключен оборонительный союз против Пруссии, к участию в котором предполагалось привлечь и курфюрста Саксонского, и короля польского; затем уже с 1755 года прямые связи Берлина с Петербургом почти прекратились.

Франция

Еще более выдающимся был тот успех, которого австрийской политике удалось добиться при Версальском дворе: вопреки всем традициям далекого прошлого, Франция, всегда враждебная Габсбургскому дому, вступила с ним в союз и даже в некоторой степени приняла участие в осуществлении австрийских политических замыслов. Надо, впрочем, заметить, что это государство находилось в ту пору в каком-то странном, загадочном положении. Король Людовик XV погряз в пороках, и все государство его более и более теряло свое достоинство; порочность главы государства развязывала руки и другим представителям власти, разнуздывая их своекорыстие; решение важнейших вопросов зависело от прихоти королевской фаворитки, маркизы Помпадур, женщины самого великолепного достоинства и характера. Ближайшим к ней доверенным лицом был государственный деятель из духовных, аббат Берни, который против всех своих убеждений, склонился на сторону политики, к которой австрийская дипломатия сумела привлечь и маркизу Помпадур, и короля Людовика XV.

Противоборство Англии и Франции

Внешним поводом к странному союзу послужила вновь вспыхнувшая морская война между Англией и Францией. В двух местах земного шара интересы этих обеих держав враждебно сталкивались между собой: в Ост-Индии и в Северной Америке.

В Ост-Индии

Англичане заняли в Ост-Индии известное положение еще с тех пор, когда в 1600 году королева Елизавета даровала частному обществу привилегию торговли в этой стране. Французы появились там для воплощения одного из замыслов Кольбера – создания французско-остиндской компании, которой в 1664 году Людовик XIV дал привилегию на 50 лет. Эта компания в 1672 году добилась возможности приобрести самостоятельные владения, откупив у одного из индийских царьков область Пондишери. Англичанам уже принадлежали три ранее приобретенные владения: Мадрас, Бомбей и Калькутта.

И вот обе державы, пользуясь распадением царства Великого Могола, стали распространять свои владения и сферу своего влияния в направлении Дельги. Это царство было в ту пору в совершенно хаотическом состоянии и в полной зависимости от прихоти или своеволия сатрапов Могола, которые либо совсем не признавали власти своего повелителя, либо повиновались ей только с чисто формальной стороны. И первый европеец, которому с полной отчетливостью и ясностью пришла в голову мысль основать на развалинах царства моголов европейскую державу, был француз Франсуа Дюплеи, сын одного из главных откупщиков, отправленный в Ост-Индию во время преобладания финансовой системы Лоу. Сам он не был воином, но он умел других заставить за себя сражаться, и с этой стороны изучил весьма основательно индийскую политику. В 1750 году он добился своей цели: низам Деканский, по имени вассал Великого Могола в Дельги, назначил его набобом всех провинций на юг от р. Кристна, которые разумелись под общим названием Карнатики. Однако он не встретил поддержки со стороны вялого французского правительства. Англия примирилась с Францией, заключив мирный договор в Ахене, и только обе компании еще продолжали вести свою прежнюю распрю на свой страх и риск; тут-то на стороне англичан и появился положительно военный гений в лице некоего Роберта Клива, 25-летнего юноши, который еще незадолго до того времени выслан был в Мадрас своими родителями из Англии, как человек, не пригодный ни на что полезное. Он сразу так решительно повернул дело в пользу англичан, что французы должны были уступить им первенствующую роль; да к тому же и французское правительство сыграло на руку англичанам, отозвав самого Дюплеи из Ост-Индии, и в том же 1754 году между Англией и Францией состоялось соглашение, по которому обеим компаниям воспрещалось вмешательство во внутреннюю политику Индийской империи, а агентам компании – принятие должностей и почестей со стороны этих князей.

В Северной Америке

Чрезвычайно важны были также и взаимные отношения обеих держав в Северной Америке. Французы владели к северу от Великих озер, из которых вытекает река Св. Лаврентия, обширными областями, которые обозначались одним общим именем – Канада, а на юге – Луизианой, лежащей по обеим берегам Миссисипи в ее низовьях. Англичанам же принадлежала часть страны, простиравшаяся между этими двумя владениями, от побережья Атлантического океана на востоке, до Аллеганских гор на западе. Английские колонии, о которых нам вскоре еще придется говорить, развивались несравненно быстрее, нежели колонии на французских территориях: их население уже и в ту пору, как предполагают, равнялось 1 200 000 душ, между тем как в Канаде оно не превосходило 80 000. Противоположность интересов была здесь ясна до чрезвычайности: для англичан была в высшей степени важна возможность распространения их владений в западном направлении; для французов – установление непосредственной связи между южными и северными владениями. Естественным путем для установления этой связи (как это ясно видно с первого взгляда на карту) должна была служить долина р. Огайо, которой французский губернатор Ля-Галиссоньер и завладел и уже начал при водить в оборонительное положение постройкой целого ряда фортов. Эта попытка, в связи с разными другими, весьма запутанными обоюдными интересами, к которым еще примешивались интересы испанские, привела к тому, что в 1755 году там опять загорелась война. Англичане начали ее с колоссального пиратства и не обращали ни малейшего внимания на вполне справедливые жалобы французов: тогда и французы отомстили им смелым и ловко направленным ударом: в мае 1756 года герцог Ришелье захватил о. Минорку, после того как адмирал Ля Галиссоньер вынудил к отступлению английскую эскадру, пришедшую из Гибралтара. И только тут уже обе державы формально объявили друг другу войну.

Пруссия. Вестминстерский договор

При этих условиях для англичан показалось важным обеспечить защиту Ганновера от вторжения со стороны Франции. На основании этого между Пруссией и Англией в январе 1756 года в Вестминстере подписан был трактат, которым гарантирован нейтралитет Германии: как вступлению иноземных войск в германские владения, так и переходу через них обе державы должны были воспрепятствовать соединенными силами. Заключение этого трактата не понравилось французам: 5 июля 1756 года истекал срок прусско-французского союзного договора, и тогда Франция была вольна выбирать себе союзников по желанию. Но уже 1 мая Франция, недовольная Вестминстерским трактатом, заключила союзный договор с Австрией. По одному пункту этого Версальского трактата Австрия обязывалась соблюдать строгий нейтралитет во время морской войны, и Австрийские Нидерланды обеспечивались от всяких покушений со стороны Франции; по другому, обе державы обоюдно обязывались в случае нападения на одну из них извне выставлять в поле по 24 000 вспомогательного войска. С Россией Австрия уже давно успела согласиться на счет обоюдного образа действий. Решено было действовать одновременно и совместно, как только будут окончены переговоры с Францией о том, что граф Кауниц называл «великой идеей»...

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Семилетняя война

Положение Фридриха II

Фридрих II был не из тех, кого можно застать врасплох. Он знал людей, да и большинство тех, с кем он имел дело в области европейских дипломатических отношений – и не мудрено было узнать. Уже с 1753 года он нашел возможность посредством подкупа некоторых низших дипломатических чиновников при саксонском дворе и при австрийском посольстве добыть копии с важных актов, а также переписку саксонского премьер-министра Брюля, в которой прямо шла речь о предполагаемом разделе Пруссии. В октябре 1755 года из донесения саксонского резидента при петербургском дворе Фридрих узнал о том, что «решено произвести нападение на короля прусского, не входя в дальнейшие околичности»... Тогда он решился действовать и быстротой своего натиска предупредить действия своих врагов.

В июле 1756 года Фридрих II поручил своему посланнику в Вене самым учтивым образом выяснить у австрийского правительства, не с целью ли нападения на его владения производятся передвижения войск в Богемии и Моравии? Ответ императрицы, конечно, был уклончивый; но в августе тот же прусский посланник представил венскому двору прусский меморандум, в котором излагалась вся суть австрийско-русского соглашения, на что австрийцы ответили опровержением и отрицанием чего бы то ни было подобного.

Генрих, граф фон Брюль, премьер-министр Саксонии при Августе III. Гравюра на меди работы Г. Ф. Шмидта

Нападение на Саксонию

Вскоре последовал приказ войскам: вступить (29 августа) тремя колоннами в Саксонию. Оказалось, что премьер-министр, пользовавшийся таким сильным влиянием на слабохарактерного короля-курфюрста, ничего подобного не предвидел. Положение сложилось вполне определенное: либо союз с Пруссией, либо утрата Саксонии на неопределенное время. Польский король и его министр не хотели и слышать о союзе; но следовало бы, по крайней мере, подумать о спасении армии – как можно быстрее вывести ее за австрийскую границу. Но вместо этого войско (около 18 000 чел.) стянули в лагерь под Пирной. Король и его министр также отправились к войску, а затем, когда пребывание там показалось им небезопасным, удалились в Кёнигштейн. Туда же следовало бы свезти и еще кое-что из драгоценностей, но наиболее драгоценное для Фридриха, тайный архив курфюрста, остался в Дрездене. 10 сентября Фридрих сам явился в Дрезден и приказал архив вскрыть. Напрасно старалась отстоять его польская королева, которая лично пыталась не допустить этого – Фридрих овладел всеми направленными против него дипломатическими нотами в оригиналах. Саксония на время войны была объявлена прусской провинцией, а на всякие запасные магазины, кассы, горные промыслы, фарфоровую фабрику и т. д. наложен был запрет... Положение Фридриха стало даже гораздо более выгодным, нежели при союзе с курфюрстом, на которого трудно было положиться. Вскоре после того лагерь у Пирны был со всех сторон окружен прусскими войсками, и окруженные стали терпеть нужду даже в самом необходимом.

Капитуляция при Пирне, 1765 г. Битва при Ловозице

Со стороны Австрии была произведена попытка выручить саксонцев из беды. 1 октября при Ловозице австрийцы под командой Броуна произвели нападение на пруссаков, но после семичасовой битвы были отброшены. Еще одна попытка совместного действия австрийцев с саксонцами, по договоренности между Броуном и саксонским генералом Рутовским также не увенчалась успехом. Саксонцы перешли 13 сентября Эльбу и дошли до Лилиенфельдской равнины: но соединение с австрийцами оказалось невозможным; саксонцы увидели себя всюду лицом к лицу с вдвое сильнейшими прусскими силами, попали под огонь батарей, появившихся на левом берегу Эльбы, и были вынуждены капитулировать. Австрийцы поджидали саксонцев до 14 сентября и отступили, а затем из Кёнигштейна явилось полномочие – положить оружие, и 15 сентября от 15 до 18 тысяч саксонцев капитулировали. Король Август и вся его свита удалились в Польшу. Надо, однако, заметить, что все же саксонцы оказали большую услугу австрийцам тем, что на пять недель задержали Фридриха и тем дали им возможность закончить свои военные приготовления. Сдавшиеся на капитуляцию саксонцы должны были войти в состав прусского войска, но, несмотря на вынужденную присягу под знаменем, оказались плохими солдатами: при первой возможности они нарушали присягу и дезертировали. Большая же часть саксонских офицеров предпочла положение военнопленных переходу на прусскую военную службу.

Со всех сторон после этих событий поднялась целая буря обвинений против Фридриха как нарушителя мира; но Фридрих отвечал на эти обвинения опубликованием манифеста, к которому в приложении напечатаны были разоблачения, почерпнутые им из дрезденского тайного архива.

Коалиция противников сплотилась еще теснее и в нее вошли новые члены. Так, в марте 1757 года, к военному союзу присоединилась Швеция, в которой русская и французская партии, «Шапки» и «Шляпы», находились в согласии, как и обе державы, уплачивавшие влиятельным господам то, что следовало. Германия, обратившаяся еще в сентябре предыдущего года к Фридриху с «Увещанием» (Dehortatorium), также объявила ему войну за нарушение мирного договора с Саксонией. Положение дел между Францией и Россией несколько изменилось, однако тот вспомогательный корпус в 24 000 человек, который обязывалась выставить Франция, мог только умножить собой число побитых Пруссией, как это было можно предвидеть, а никак не обеспечивал собой победы. Вследствие этого союзными державами был заключен новый договор, в котором были подробно указаны все уступки, к которым мог быть принужден Фридрих, с предварительным определением того, кому должны были достаться отнятые у него области. Далее, численность армий, выставляемых в поле, определялась для Франции – 105 000 человек, для Австрии – 80 000 человек, по меньшей мере; Франция выплачивала Австрии ежегодно 12 миллионов гульденов субсидии, такую же сумму, совместно, Польше и Швеции; наконец устанавливались обязанности Австрии относительно Франции в случае полной победы над Пруссией. Нельзя не удивляться той нерасчетливости, противоречившей всем французским традициям, с которой действовала Франция в этом деле: за пару городов и гаваней в Австрийских Нидерландах, отходивших к испанскому инфанту, причем тот уступал Австрии свои итальянские владения, Франция принимала условия, выгодные только для Австрии. Такая щедрость в пользу Австрии может быть объяснена лишь прихотливостью и легкомыслием, с которыми велись вообще французские дела в это время. В русско-австрийском договоре (2 февраля 1757 г.) тоже не говорилось о будущем вознаграждении России; этот пункт предоставлялось обсудить лишь по достижении главной цели. Австрии была обещана ежегодная субсидия в один миллион рублей и 80 000 человек войска. Общее количество населения всех соединившихся против Фридриха государств исчисляется в 150 миллионов; мобилизованных против него (в 1757 г.) войск – в 430 000 человек. Но понятно, что это одни арифметические выкладки. На омраченном горизонте была лишь одна светлая точка: против одного человека поднималась многоголовая коалиция. Весьма необходимой и полезной помощью Фридриху служили английские деньги: парламент утвердил бюджет на содержание 45-тысячной сухопутной армии, а Вестминстерский договор о нейтралитете был обращен в союзный договор с ежегодной уплатой Фридриху по одному миллиону фунтов стерлингов. Состав всей армии, находившейся в его непосредственном распоряжении, равнялся 150 000 человек полевых войск и 50 000 гарнизонных, что было громадным количеством для государства с населением, немного превышавшим 5 миллионов, и вся доходность которого не доходила ежегодно и до 36 миллионов марок.

Битва под Прагой, 1757 г.

В 1757 году Фридрих мог ожидать вторжения с четырех сторон. Вторжение шведов представлялось маловероятным, да и не представляло серьезной опасности. Гораздо более опасался Фридрих готовившегося русского вторжения в лице 100-тысячной армии. Фридрих выслал против этой армии своего старого генерала Левальда с 30-тысячным войском. Против французов, рано выступивших в поход, были выставлены английские, ганноверские, гессенские и готские полки с пятью тысячами пруссаков. Этой смешанной армией командовал английский принц, герцог Кумберлендский. Для действий против шведов оставались 4000. Австрийское вторжение, очевидно, следовало предупредить, и Фридрих, лично командуя своими главными силами, направился против своего опаснейшего врага. Он вступил в Богемию 18 апреля, имея 117 000 человек, которые двигались тремя колоннами: первую вел сам курфюрст саксонский, вторую Шверин, наступая из Силезии, третью принц Брауншвейг-Беверн, следуя из Лаузица. Австрийцам пришлось отступить к Праге, предоставив продовольственные склады в Северной Богемии пруссакам, которые и забрали их один за другим. На горе Жижке, к востоку от Праги, стояла австрийская армия в числе 60 000 человек, под командой Броуна и герцога Лотарингского, которому даже и теперь был поручен такой ответственный пост в силу династического непотизма... Позиция австрийцев была выгодна, и они ждали вскорости еще 30 000 человек подкрепления под начальством Дауна. Фридрих не стал откладывать дела до его прибытия, успев стянуть к себе до 6 мая, 64 000 человек. Сделанная им рекогносцировка указала на возможность атаковать правое крыло неприятеля у Штербоголя, на юге возвышенности.

Генерал Броун

Фельдмаршал граф Даун. Гравюра работы Нильсона

Граф Шверинский, генерал-фельдмаршал, павший в битве под Прагой

Гравюра работы Э. Генне с портрета работы И. Г. Странца; внизу – апофеоз работы Б. Боде

В наступившей кровавой битве пал 73-летний фельдмаршал Шверин, с юношеским пылом бросившийся вперед со знаменем в руке во главе своего полка; но победа осталась за Фридрихом, хотя стоила ему громадных жертв. Австрийцы потеряли в этот день 24 000 человек, по другим источникам, 13 000 человек, но и убыль пруссаков равнялась 18 000 человек или, по самому умеренному счету – 12 000 человек. Притом город все же не был взят и побежденные были только отброшены в него. Необходимо было приступить к осаде; однако, несмотря на всю поспешность, с которой велись осадные работы, они требовали известного времени, а между тем Даун усилил свою армию бежавшими с Жижки до 60-тысячного состава, и небольшой отряд Беверна, оставленный для наблюдения за ним, не мог препятствовать его дальнейшим движениям, поэтому Фридрих решил сам атаковать Дауна и этим обеспечить себе дальнейшую осаду богемской столицы.

Битва при Колине

Даун стоял близ Кутной горы, потом занял крепкую позицию слева от Эльбы, между двумя большими селами на большой дороге из Праги в Вену, Планианом (к западу от дороги) и Колином (к востоку). Фридрих атаковал его в этом месте 18 июня после полудня. План был хорошо рассчитан, но бой затянулся до вечера, без перевеса в ту или другую сторону. Даун решился наконец прекратить дело и написал карандашом записку, которую послал к своим генералам: «Отступление к Суходолу». Но один саксонский подполковник, лучше понимая положение вещей, позволил себе задержать эту записку; и несколько случайностей, две-три отдельные ошибки слишком поусердствовавших прусских командиров, последняя атака австрийцев на утомленное левое крыло пруссаков, решили дело против Фридриха, который поздним вечером решился на отступление. Даун его не преследовал, но потери пруссаков были велики: Фридрих лишился 8000 человек своего отборнейшего войска, 45 орудий, 22 знамен и, что было ему больнее всего, видел разрушение своего грандиозного плана: покончить разом войну «ударом в самое сердце» австрийской монархии. Пришлось также снять осаду Праги; это было совершено чрезвычайно быстро, дельно и спокойно, как делалось и все в армии Фридриха. Велика была радость Австрии при этой первой действительной победе над пруссаками и их королем. Восхищенная императрица учредила даже по этому случаю новый орден «Марии Терезии», первый знак которого был возложен ею на счастливого вождя, Дауна. Германия тоже ожила. После сражения у Праги прусский полковник Майр с небольшим отрядом из 1300 человек пехоты и 200 гусар с 5 орудиями нагнал страху на всю Южную Германию, остановил даже вооружавшееся по распоряжению рейхстага в Регенсбурге, «подвижное германское ополчение»: теперь и он отступал; всюду настроение изменялось. Фридрих ушел обратно к Лейтмерицу (на правом берегу Эльбы), в Северной Богемии. Обстоятельства должны были решить, откуда грозила ему наибольшая опасность и против которого из врагов требовалось ему обратить, прежде всего, свои силы.

Западный театр войны: Гастенбек

Известия с других театров войны были тоже весьма неблагоприятны. Большая французская армия, угрожавшая с запада, в количестве 110 500 человек, перешла Рейн и двинулась на Везель, который даже не защищался. Но это войско шло медленно, из-за недостатка продовольственных складов, передвижных средств, денег и единства в распоряжениях. Главным делом, или побочным, но возведенным в главное версальскими льстецами, было доставление высокого поста принцу Субиз, который пользовался покровительством маркизы Помпадур. Пока главная французская армия, под начальством маршала д\'Эстрэ, подвигалась к Вестфалии, Субизу был отделен особый корпус в 25-30 тысяч человек для вторжения в Саксонию. Д\'Эстрэ встретился с герцогом Кумберлендским 26 июля 1757 года при Гастенбеке, на правом берегу Везера. Сражение было очень своеобразно: французский маршал, уже отдав приказ к отступлению, узнал, что и неприятель отступает, и что, следовательно, победа за французами. В августе его сменил герцог Ришелье, царедворец и столь же неспособный начальствовать армиями, как и герцог Кумберлендский, но действия этих удивительных стратегов все же привели к заключению договора, устроенного при посредстве Дании и известного под названием Конвенции Цевенского монастыря (8 сентября). Война прекратилась; войска союзников (гессенцы, брауншвейгцы и проч.) были распущены по домам; остальные заняли Стаде или, за ненадобностью здесь, перешли на правый берег Эльбы. Но эта конвенция страдала крайней неопределенностью; в ней не обозначались сроки для выполнения известных условий и передвижений войск. Продовольствие французских войск было обеспечено и герцог Ришелье, которому, по-видимому, была по сердцу сентиментально-человеколюбивая роль, за что он и получил похвальный рескрипт от Фридриха, остался в пределах Гальберштедтской области, не предпринимая ничего далее.

Северный театр войны: Грос-Егерндорф

Русская армия в количестве 80 000 человек двинулась в поход в мае и направлялась к Восточной Пруссии через Польшу и Литву. Мемель, который защищали 800 человек гарнизона, был вынужден капитулировать (5 июля). В августе прибыл к армии главнокомандующий, Апраксин, способный и распорядительный военачальник, который, однако, не мог удержать свою легкую конницу – казаков, калмыков и татар – от весьма хищного и своевольного хозяйничанья на неприятельской территории. Престарелый генерал-фельдмаршал Левальд с 24 000 войска попытался атаковать позицию 80-тысячной русской армии при Грос-Егерндорфе, но потерпел жестокое поражение и вынужден был к отступлению. Все ожидали, что Апраксин будет его преследовать и двинется быстро вперед; но, к крайнему изумлению Фридриха, Апраксин, тотчас после одержанной им победы, вдруг отступил в Польшу. Оказалось, что Апраксин действовал в данном случае по тайному указанию канцлера Бестужева, напуганного внезапной болезнью императрицы Елизаветы, и опасался перемены в русской политике, которая должна была неминуемо произойти в случае кончины Елизаветы, так как наследник престола (Петр III) был сильно расположен к Фридриху. Государыня, разгневанная таким самовольным способом действий канцлера Бестужева, приказала немедленно предать суду и его, и Апраксина; затем она продолжала войну с Фридрихом еще в течение целых пяти лет, и эта кампания замечательна тем, что здесь начали свое военное поприще двое великих русских полководцев – Румянцев и Суворов.

Имперская армия

Вследствие удачного боя при Колине было собрано и имперское войско в составе 33 000 человек, и сомнительная честь командования им была поручена австрийскому генерал-фельдмаршалу, принцу Иосифу Фридриху фон Гильдбургаузену. Задача его была скромной: он должен был соединиться у Эрфурта с 24 000 принца Субиза, которому было настойчиво внушено из Версаля – избегать сражения. Лучшей иллюстрацией этого карикатурного войска служит следующее: для одной роты в отряде Швабского округа один город поставил капитана, другой – старшего поручика, одна коронная аббатисса – второго поручика, один коронный аббат – прапорщика. Обмундировка, обувь, продовольствие соответствовали такому распорядку. Дезертирство было в большом ходу; у протестантских солдат оно было, так сказать, возведено в принцип и усиливалось по мере приближения битвы с пруссаками. Армии успели соединиться, действительно (25 августа), но при первом известии о приближении Фридриха они тотчас же отступили к Эйзенаху.

Битва при Росбахе

Австрийцы торжественно отпраздновали свою победу при Колине, но воспользовались ей не в полной мере. Фридрих стоял в Лейтмерице, в Верхней Богемии; разбитые при Колине войска его отступили к Лаузицу. Принц Август Вильгельм, брат короля, совершил это отступление так неловко, что Фридрих, крайне строгий в подобном отношении, сделал ему строгий выговор, вследствие которого принц вышел в отставку. Ошибки его были очень выгодны для австрийцев, но те не умели и ими воспользоваться. В наступившее лето не было уже ни одного большого сражения; единственным военным делом австрийцев была бомбардировка открытого города Циттау, после чего, укрепясь в хорошо выбранной позиции, они ждали приближения французов, русских и германской армии. Из всей военной истории этого времени видно, насколько быстрота движений, порядок, уверенность, с которыми делаются все распоряжения, словом, высшее понимание дела, проникающее всех, от старшего начальства до последнего ефрейтора, уравновешивают численное превосходство неприятеля. Во все это время с австрийской стороны можно отметить лишь одно смелое предприятие: движение генерала Гаддика на Берлин с какими-нибудь 4000 человек. Он подошел к Шлезвигским воротам столицы 16 октября в 11 часов утра; но, узнав о приближении принца Морица, удовольствовался сбором 180 000 рейхсталеров и вернулся с этой жиденькой добычей и двумя дюжинами перчаток для своей государыни.

В этот самый день, 12 октября, государственный стряпчий, д-р Априль, предъявил в Регенсбурге тамошнему прусскому представителю на рейхстаге, Плото, правительственный приговор с требованием явиться для его выслушивания,– «citationem fiscalem», как называла это канцелярщина на своем языке – и за такое приглашение был сведен с лестницы слугами Плото, к великой потехе всей протестантской и свободомыслящей Германии. Но ее ожидала еще большая радость. К французско-имперской армии прибыло подкрепление в 15 000 человек, присланное герцогом Ришелье, и прусскому королю представился, наконец, случай к желанной им битве. В войске Субиз-Гильдбургаузена было теперь более 50 000 человек. Все, что было можно было видеть на позиции Фридриха при деревне Росбах, не превышало 10 000 чел. В действительности же у него было здесь 22 000 чел., но и половины их не потребовалось для одержания победы. Без карты и специального описания трудно понять то, что произошло: соединенная армия допустила такие ошибки, основываясь на своих предварительных неверных расчетах, что сражение было выиграно прежде, чем началось. Фридрих отдал приказания в 2 часа; в 3:30. Зейдлиц атаковал правый фланг неприятеля своей кавалерией, разогнал его в какие-нибудь полчаса, между тем как артиллерия Фридриха открыла огонь с высоты Янусова холма. Правое крыло пруссаков не вступало в бой, согласно часто применяемому Фридрихом принципу «косвенного строя». В то время как артиллерия и беглый пехотный огонь заставили поколебаться неприятельский центр, Зейдлиц собрал снова свою конницу южнее, у деревни Тагевербен, и напал в тыл злополучной армии. И в течение 3-4 часов, под вечер ноябрьского дня, 7 батальонов при 38 эскадронах выиграли сражение, потеряв лишь 165 человек убитыми и 376 человек ранеными, между тем как неприятельские потери равнялись 3000 убитых и раненых и 5000 взятых в плен, между ними были 8 генералов и 300 офицеров. Знамен, пушек и вьюков было брошено больше, чем можно было подобрать. Союзной армии, в собственном значении слова, более уже не существовало; она надолго лишилась всякой способности к действию. Бедные имперцы – «бондари» (Fassbinder), как называл их в насмешку народ,– претерпели более других и не на шутку, но происшедшее вызывало и в более глубоких умах радостную, патриотическую, национально-немецкую гордость: французское высокомерие было принижено, старое превосходство германской отваги над галльской, под предводительством «настоящего» короля, было доказано. Вольтер, получив известие о деле при Росбахе, написал с досадой: «Теперь он (прусский король) добился всего, к чему стремился: понравился французам, осмеял их и поколотил их же».

Генерал-лейтенант Фридрих Вильгельм фон Зейдлиц. Гравюра работы Гоффмана

Положение в Силезии. Битва при Лёйтене

Эта замечательная победа обеспечивала Фридриху безопасность со стороны Саксонии и Запада, давая ему возможность разрешить на Востоке вопрос о Силезии. Австрийцы развернули здесь все свои силы. Сражение при Герлице стоило жизни одному из лучших прусских генералов, Винтерфельду; 12 ноября, после 17-дневной осады, пал Швейдниц; герцог Беверн остановился с 28 000 человек в укрепленном лагере при Бреславле, но был разбит после долгого и упорного сопротивления 80-тысячной армией принца Карла и Дауна, а через несколько дней после этого поражения попал сам в плен к австрийцам. Бреславль был взят ими 24 числа и прежние служащие вновь заняли свои места в управлении. Но у Фридриха были тоже руки развязаны в эту минуту; он двинулся ускоренным маршем из Лейпцига и соединился 2 декабря с остатками армии Беверна, которые привел ему генерал Циттен, в числе 20 000 человек. Победа при Росбахе, благоприятный оборот, принятый делами в Англии,– о чем будет речь ниже – сама необходимость поставить все на карту, усиливающая энергию мужественной души, все это вселяло в него ту уверенность, которая передавалась от государя и к солдату – все это побудило Фридриха атаковать втрое сильнейшего неприятеля в его окопах под Бреславлем. К его большой радости австрийцы покинули сами эту крепкую позицию, желая теперь со своей стороны открытого боя. Успехи, достигнутые ими здесь без особенного труда, внушали большую самонадеянность начальникам, и один только Даун был против движения вперед. Фридрих со своим почетным караулом, как противники называли, в насмешку, его малочисленное войско, прибыл в Неймаркт (4 декабря), нагрянул там на австрийскую полевую пекарню и захватил 80 000 свежих хлебных рационов для своего войска. На следующее утро, с рассветом, армия его двинулась в восточном направлении. При Борне были разбиты ею два саксонских конных полка, служившие авангардом неприятеля, который теперь, так как день уже вполне наступил, можно было видеть с высоты ближнего холма, на всем протяжении от Нипперна на севере до Загшюца на юге и с центром за деревней Лёйтен. Фридрих искусно воспользовался пересеченной местностью для сокрытия своих движений: она была знакома ему еще по маневрам. Австрийские генералы считали его отступающим к югу; между тем, достигнув деревни Лобетинца, лежавшей против левого крыла австрийцев под начальством Надасды, Фридрих счел минуту удобной для действия. Прибегнув опять к своему знаменитому «косвенному» построению, которое могло применяться удачно лишь с его полками, приученными к крайнему порядку и точности, он ударил стремительно на левый фланг неприятеля. Был час пополудни, а к двум часам Надасда отступал уже к Лёйтену, но Фридрих не дал времени австрийцам переменить позицию согласно новому положению дел; полки их скучились в Лёйтене беспорядочно и в такой тесноте, что не могли развернуться для атаки и препятствовали взаимно своему же движению. Им оставалось только обороняться в деревне, и они защищались упорно, особенно за крепкой оградой местного кладбища. С час продолжалась здесь отчаянная борьба, но неожиданный кавалерийский натиск с левого прусского крыла решил судьбу сражения. Австрийцы отступали беспорядочными массами к Лиссе; они попытались еще раз построиться, но безуспешно. Преследуемые прусской конницей, они отступали по четырем мостам через Вейстрицу. Это Лёйтенское сражение может быть названо блистательным: победа была одержана пруссаками над втрое сильнейшим неприятелем: 30 000 шли против 80-90 000 человек; результаты были громадны: 10 000 убитых и раненых, масса пленных, увеличивавшаяся с каждым часом и дошедшая, наконец, до 21 000 человек; в том числе были 15 генералов и более 700 офицеров. Было взято также 117 орудий и 59 знамен. И все это досталось Фридриху после трехчасовой битвы в зимний день и с собственной потерей лишь в 1191 убитого и 5118 раненых. Король отважился на преследование неприятеля до Лиссы в тот же вечер и захватил в местном замке несколько австрийских офицеров, которые могли бы взять в плен его самого. «Bon soir, messieurs? – сказал он, входя.– Нельзя ли и мне к вам?» Победоносная армия, следуя в ночной темноте за своим королем к Лиссе, пела хорал «Возблагодарим все Господа» кем-то затянутый в строю: факт знаменательный в армии Фридриха, не верившего ни во что. Непосредственным следствием победы было возвращение, или завоевание, всей Силезии. Капитуляция Лигницского гарнизона не замедлила; после 12-дневной осады сдался и Бреславль с 17 000 войска. Из всей своей большой 90-тысячной армии герцог Лотарингский привел обратно в Богемию не более 37 000 человек. Держался пока еще один Швейдниц.

Англия. Вильям Питт

Весть о последней победе облетела весь мир, возбудив особенный восторг в Англии, где победам Фридриха радовались, как торжеству протестантского принца над католической коалицией. Но и ранее здесь сложились обстоятельства, весьма благоприятные для Пруссии. С конца июня, и на продолжительное время, управление делами перешло в руки Вильяма Питта, высокодаровитого государственного деятеля, не уступавшего в гениальности Фридриху.

Вильям Питт-старший. Гравюра работы Р. Густона

Питт родился 15 ноября 1708 года, в семье состоятельной, но не принадлежавшей к высшей и богатой аристократии. На 26 году своей жизни он поступил в парламент обыкновенным путем, в качестве представителя незначительного избирательного местечка, но вскоре выделился из толпы депутатов своим редким даром слова. Он боролся с Вельфской политикой, орудием которой служил лорд Кэртрэт, и король, ненавидевший Питта, как немецкий принц-деспот и человек ограниченный, был все же вынужден допустить его в министерство (в 1746 г. военным цальмейстером[26]), потому что такие посредственности, как братья Пельгам и их сторонники, не могли выносить подобного человека в оппозиции. В 1755 году Питт был отставлен, но в 1756 году снова был назначен государственным секретарем. В народе его признавали за замечательнейшего между государственными деятелями в Англии, может быть даже единственно замечательного, но, вследствие новой интриги, он был вынужден опять удалиться после девятимесячной службы, именно в то время, когда враг его, герцог Кумберлендский, отправлялся в свой злополучный германский поход. Но 29 июня 1757 года, при переменах в статс-секретариате, король был принужден поручить Питту министерство иностранных дел. Он повел свое дело по совершенно иному пути, нежели прежние министры, и даже противоположно системе соперничавших с Англией держав, Франции или Испании, и именно с незнакомой им широтой взгляда. Он понимал, что истинные интересы его отечества совпадали с поддержанием протестантского господства на севере Германии что можно было «завоевать Америку в Германии», и он восторгался, при этом, совершенно искренне великим прусским королем. Как во всех действительно великих людях, в Питте была народная жилка, и по тому он так же высоко ценил Фридриха и преклонялся перед ним, как и масса английского народа, олицетворявшая в особе короля то, что вызывало ее сочувствие к делу Германии и протестантства. Причина неуспеха англо-ганноверской армии была до того очевидна, что сам английский король принял герцога Кумберлендского, прибывшего к нему в Кенсингтон, с такими словами: «Это мой сын, повергнувший меня в беду и себя обесчестивший!» Конвенция Цевенского монастыря была уничтожена; по соглашению с Фридрихом, по его выбору, военачальником был назначен герцог Фердинанд Брауншвейгский; таким образом, и на западном театре войны дела приняли иной оборот. 24 ноября герцог Фердинанд прибыл в Штаде; 13 декабря герцог Ришелье был вытеснен за Аллер и предоставил своему столь же неспособному преемнику, графу Клермону, обязанность перевести через Эмс, Везер и, наконец, Рейн, утомленное и вполне деморализованное французское войско.

Западный театр войны, 1758 г.

Герцог Брауншвейгский приступил к этому походу еще в феврале 1758 года, и военные действия начались, одновременно, и в других местах. В этот раз опередили всех русские: 16 января их генерал Фермер перешел снова границу и вступил 22 числа в Кенигсберг. Он заставил жителей присягнуть русской императрице, что имело свою выгоду, потому что, считаясь русским владением, страна была пощажена на некоторое время от того опустошения, которому подвергалась в предшествовавшем году. Фридрих провел три последних зимних месяца в Бреславле. Он мог надеяться, что в этом году, по крайней мере, его не потревожат французы и вообще кто-либо с Запада; договор, заключенный им с Англией и подписанный в апреле, обеспечивал ему от нее ежегодную субсидию в 670 000 фунтов стерлингов, что равнялось 4 миллионам рейхсталеров. Фридрих выступил в поле в середине марта; первые его действия были направлены против Швейдница, австрийский комендант которого капитулировал 15 апреля, хотя имел еще 4900 человек гарнизона и значительные боевые запасы. Главнокомандующим с австрийской стороны был уже не принц Карл, а фельдмаршал Даун. По австрийскому обычаю выжидать всегда, как поведет противник, и он выжидал нападения пруссаков в Богемии, заняв на границе укрепленную позицию. Выбором таким позиций и умением пользоваться ими он особенно славился. Но Фридрих принял неожиданное решение: он двинулся к югу, вторгся в Моравию и осадил Ольмюц, который надеялся вскоре взять, после чего вместе с братом своим, принцем Генрихом, стоявшим в Саксонии, хотел произвести нападение на Прагу. Даун, военное искусство которого состояло, по-видимому, преимущественно в избежании новых поражений, не препятствовал непосредственно осаде Ольмюца; она и не удалась, потому что австрийцы успели перехватить большой обоз с провиантом и боевыми запасами, необходимый пруссакам для последнего штурма, и Фридрих, после пяти недельной осады города, снял ее, направляясь в Северную Богемию, где Даун снова укрепился при его приближении.

Фридрих II у Ольмюца. Победа Фердинанда при Крефельде

В то время как Фридрих II осадил Ольмюц, принц Генрих успешно препятствовал формированиям имперского ополчения, командование которым принял герцог Цвейбрюкенский. На западном театре войны принц Фердинанд со своими 33 тысячами брауншвейгцев, одержал победу при Крефельде (23 июня) над 47-тысячным войском графа Клермона. В это время в Версале был уже новый военный министр, маршал Бельиль, который повел дела, однако, не лучше прежнего и не мог придать популярности этой бестолковой войне; следовательно, Фридриху нечего было тревожиться в течение некоторого времени; но северный театр войны требовал от него энергичного действия.

Северный театр войны. Шведы

Шведы почти не входили здесь в расчет. Правящие лица в Стокгольме получали свои субсидии, а 20 000 шведского войска, в сущности весьма значительного, двигались медленно, при частых совещаниях военного совета, по реке Пене, пограничной между шведской и прусской Померанией, и несколько далее за нею, потом снова возвращались назад. Эти передвижения имели значение лишь в том смысле, что вызвали у пруссаков род народного ополчения, милиционных полков, которые присоединялись к небольшим отдельным отрядам регулярных войск. Но русские, под начальством Фермера, проникли в Неймарк, дойдя до Кюстрина на правом берегу Одера, при впадении в него Варты (15 августа). Они сожгли город, но не могли взять замка и цитадели. Иррегулярные войска, входившие в состав этого отряда, хозяйничали при этом по-своему. Фридрих воспользовался тем двойным преимуществом, которое доставляли ему его собственная энергия и мужество его войск и положение его армии в центре большого круга, которым его охватывали (или хотели охватить, как и следовало бы) его враги. Он выступил (2 августа) из Богемии, хотя не было сделано ни одной серьезной попытки к вытеснению его оттуда, перебрался в Силезию, сделал там втайне все нужные распоряжения на возможные случаи, даже на случай своей смерти, изложив все в письмах к своему брату Генриху и к министру Финку. Около 40 000 человек под командой маркграфа Карла и генерала Фуке, остались в Силезии, а сам Фридрих, с 15 000 человек, прибыл 20 числа во Франкфурт-на-Одере, соединился 22 числа с 14 или 15 000 человек Дона, и затем, 25 числа, вступил в решительную битву с 50 000 русских при Цорндорфе.

Бой при Цорндорфе

Этот бой был кровавым; Фридрих разбил одно крыло русской армии, отнял у него средства к отступлению, потому что мосты в тылу их, на Мютцеле, были им уничтожены. Но когда после полудня Фридрих атаковал центр и другое крыло русских, то потерпел неудачу; русские устояли, и к 4 часам у обеих сторон почти совершенно истощились боевые припасы, но беспорядочная рукопашная схватка длилась до ночи; даже стремительные атаки кавалерии Зейдлица не приводили ни к чему. Пруссаки потеряли 11 300 человек. Фридрих, не предполагавший встретить такую стойкость русского войска, поплатился за эту неосмотрительность большим уроном: Фермор держался еще дня два в своем лагере при Клейн-Камине, где и не был атакован; потом он отступил к русским пределам, при чем Дона, не преследуя его, следил только издали за его отступлением.

Саксония и битва при Гохкирхе

В то время как русские медленно отступали на восток, Фридрих двинулся в Саксонию (2 сентября), Даун вступил в нее с одной стороны, германское ополчение с другой. Целью этого движения было снова овладеть Дрезденом, но принц Генрих хорошо подготовился к обороне. При известии о битве под Цорндорфом, кончившейся, по некоторым слухам, победой русских, Даун остановился и потом отступил к востоку от Бауцена, где снова занял укрепленную позицию. Фридрих захотел превзойти крайнюю смелость этого генерала и расположился у Гохкирха, слишком близко от неприятеля, так что один из лучших его генералов, маршал Кейт, англичанин якобитского лагеря, сказал при этом случае: «Если австрийцы и теперь не нападут на них, то их стоит перевешать». Действительно, произошло нечто невероятное: Даун подготовил искусно все для атаки; сигналом должен был послужить ночной бой часов (4 часа) на Гохкирской колокольне (14 октября). Едва раздался этот звук, войска тронулись; они не нашли лагерь совершенно погруженным в сон, как надеялись, но все же пруссаки не могли одержать верх и после четырехчасовой отчаянной борьбы Фридрих дал знак к отступлению. Излишняя смелость не обошлась ему даром – он потерял 8 тысяч рядовых и 119 офицеров; в числе их был убит генерал Кейт и тяжело ранен принц Дессауский, Мориц. Неприятель захватил также 101 орудие. Потери австрийцев были тоже очень значительны, но худшее для них было в том, что Даун не воспользовался своей победой. Он надеялся, что последствием ее будет падение Нейсса в Силезии и Дрездена в Саксонии, но не случилось ни того, ни другого. Фридрих сделал еще несколько искусных передвижений в этом году: сначала он пошел в Силезию, потом, выгнав из нее австрийцев, направился снова в Саксонию. В общей сложности перевес оставался на его стороне, так как он отразил все нападения, Саксония и Силезия остались в его руках, и Даун расположился на зимние квартиры в Богемии.

Зима 1758-1759 гг.

Фридрих провел остаток зимы в Бреславле, занятый делами не меньше, чем во время активных боевых действий. У него было и свое семейное горе: умерла его сестра, принцесса Байрейтская, подруга его злополучной юности, единственный действительно сердечный друг в его семье. На мир не было еще никакой надежды. После девяти битв (Ловозиц, Прага, Колин, Гастенбек, Грос-Егерндорф, Росбах, Бреславль, Лейтен, Крефельд, Цорндорф, Гохкирх), военные посты обеих сторон тянулись громадной цепью от Рейна до Исполинских гор. Особенно упорствовала Франция, т. е. ее жалкий король, низкая женщина, властвовавшая над ним, и придворная клика, поставившая себе задачу лишь угождать им обоим и потому поддерживавшая эту бессмысленную для Франции войну. Главный министр, кардинал Берни, начинал понимать суть происходящего. Он видел, что союз с Австрией не приведет к добру, и делал слабые попытки склонить своего короля к миру, что дало бы возможность приступить к внутренним реформам и к сбережениям. Но единственным результатом усилий Берни была только его отставка и продолжение той же боевой политики. Король заменил павшего Берни бывшим посланником в Вене, графом Стэнвиль, принявшим теперь портфель иностранных дел под именем герцога Шуазёль. До этого времени прусская война приносила Франции только вред; на море французские дела шли не лучше, как мы увидим ниже. Австрия и Россия были тоже не в выигрыше; до раздела Пруссии было еще далеко. Но эти две державы не терпели, по крайней мере, недостатка в людях; притом обширные государства не истощаются легко и от нужды в деньгах. Но было поистине удивительно, как Фридрих, хотя и получая английские субсидии, мог содержать свою армию в 200 000 человек при ежегодном доходе лишь в 25 миллионов талеров, и мог собирать эти 25 миллионов, не прибегая к повышению прямых налогов и не делая займов, по крайней мере, сколько-нибудь значительных. Без косвенных налогов дело не обошлось, разумеется, что и выразилось в возросшей дороговизне, вызванной особенно порчей разменной монеты, потому что Фридриху пришлось прибегнуть к этому плохому средству: монетный двор берлинского банкира, еврея Ефраима, выделывал из четырех миллионов чистых рейхсталеров прежней чеканки восемь миллионов новой монеты такого же номинального достоинства. Как известно, такая финансовая мера не лучше выпуска бумажных денег.

Кампания 1759 г. Французы во Франкфурте-на-Майне

Фридрих был вынужден ограничиться обороной и первые шесть месяцев 1759 года прошли без особых событий, за исключением двух: прусский отряд из Глогау вторгся в Познань (февраль), разорил несколько русских складов и взял в плен польского магната, князя Сулковского, который вел свою, частную войну с прусским королем, оказывая тем самым услугу России. Несравненная Польская республика взирала равнодушно на это, как и на проход по ее землям русских войск. Вторым событием было занятие Франкфурта-на-Майне принцем Субизом, известное из жизнеописания Гете. Этот имперский город послужил французам военным депо на юге и герцогу Фердинанду не удалось взять его обратно боем при Бергене, 13 апреля.

Битва при Кае

На этот раз Даун напрасно дожидался вторжения, а самому перейти в наступление было не в его характере, как и вообще не в традициях австрийской военной системы. В начале июля он дошел до Лиссы (Мархия), к западу от Бобра, и здесь остановился, в ожидании более определенного движения русских. Наконец они вступили, под командой Салтыкова, в конце июня в Познань. Фридрих отправил против них своего генерала Дона, но тот не проявлял уже прежней энергии: русские надвигались и вошли в бранденбургские владения, надеясь найти уже здесь австрийцев: по принятому плану предполагалось поставить Фридриха между двух огней и одолеть его соединенными силами. Но до этого было еще далеко: Фридрих заменил одряхлевшего Дона более молодым генералом Веделем, вменив ему в обязанность действовать энергично и снабдив его полномочиями «почти римского диктатора». Ведель атаковал 70-тысячную русскую армию со своими 26 000 при Кае в Цюлихауской области, но был отброшен, потеряв 6000 человек убитыми, ранеными и взятыми в плен. Это было началом неудач, преследовавших Фридриха потом в течение всего остального года.

От армии Дауна, под командой способнейшего из подчиненных ему генералов, Лаудона, отряжено было 36 000 человек, и Фридрих первоначально предполагал, что они предназначены к движению на Берлин; для наблюдения за Дауном он оставил у Сагана своего брата, а сам погнался за австрийцами, которые кое-чему от него успели научиться, да притом и шли теперь под начальством хорошего командира, и не мог их нагнать. Наконец он убедился в том, что целью движения их был не Берлин, а соединение с русской армией. И действительно, 3 августа Лаудон с 18 000 человек, преимущественно конницы, достиг русской армии во Франкфурте-на-Одере, между тем как Гаддик с пехотой повернул с полпути обратно и направился к Лаузицу. Лаудон однако не доставил русским провианта, в котором те очень нуждались. После соединения с Лаудоном силы Салтыкова возросли до 90 000 человек: и вот эта соединенная русско-австрийская армия заняла позицию к востоку от Франкфурта, на правом берегу Одера при Кунерсдорфе.

Генерал Гедеон фон Лаудон. Гравюра работы Нильсона

Битва при Кунерсдорфе

Фридрих тоже соединился с Веделем и стянул к себе все силы, какие были поблизости: вообще в последние недели он потратил нечеловеческие усилия на переходы и много ночей провел без сна. Теперь под его началом было 50 000 человек, и он решился произвести нападение. У Герлица, пониже Франкфурта, он перешел через Одер и стал приближаться к русско-австрийской позиции с севера. В воскресенье, 12 августа 1759 года, в 3 часа утра, войско уже двигалось в этом направлении. В 1030 утра, на Мельничной горе, он напал на левое крыло русско-австрийской армии и уже около часа получил здесь положительный перевес над неприятелем, и восемь батальонов его гренадер заняли даже высоты, называемые Мельничной горой; но успехом этим нельзя было воспользоваться, потому что остальные силы пруссаков встретили при движении неожиданные природные препятствия и не подоспели для подкрепления первого натиска. Таким образом отброшенные с высот части русской армии успели оправиться и битва возобновилась вновь. Но утомленные усиленными переходами пруссаки бились вяло; а между тем Лаудон, после полудня, ввел в дело совсем свежие силы... Понемногу русские вновь заняли свою прежнюю позицию на высотах и пустили в ход свою страшную артиллерию. Все попытки пруссаков сбить русских с этой позиции оказались тщетными, и уже к 6 часам вечера началось отступление прусской армии по всей линии, обратившееся потом в поспешное бегство, во время которого пришлось по кинуть не только захваченные в начале боя русские орудия, но и всю свою артиллерию. В тот же вечер, с бивака, Фридрих писал своему министру фон Финкенштейну, что он все считает потерянным, и делал надлежащие распоряжения. «Будь у меня еще хотя какие-нибудь ресурсы, я бы оттуда не сдвинулся»,– пишет он в заключение ордера, отправленного к генералу Финку. Во время самой битвы он в высшей степени рисковал жизнью и даже в кармане его был пузырек с ядом, из которого на этот раз – вероятно, вследствие крайнего напряжения сил и нервного раздражения – он собирался выпить содержимое...

Но он очень скоро ободрился. Потери его были громадные: 19 000 убитыми, ранеными и пленными, 165 орудий, так что под вечер этого страшного дня около Фридриха было не более 3000 регулярного нерасстроенного войска. Враги имели полнейшую возможность нанести ему последний удар; но враги его не преследовали, и не потому, что потери их тоже были значительны (от 16 до 18 тыс. чел.), а скорее потому, что в действиях союзников не было ни согласия, ни единства. У Дауна не хватало предприимчивости, чтобы двинуться на Берлин или решиться на какое-нибудь смелое предприятие, а русский главнокомандующий не спешил действовать на пользу австрийцев, находя, что они уж и так слишком много загребают жара чужими руками. А между тем Фридрих, ожидавший окончательного удара, в первые дни после проигранной битвы успел оправиться и собрать вновь 30-тысячную армию; совершилось то, что он называл совершенно справедливо «чудом Бранденбургского дома» – неприятель, нанесший ему такое сокрушительное поражение, не воспользовался плодами своей победы! Единственным дурным последствием ее было то, что Дрезден был сдан без боя австрийцам, так как занимавший его прусский генерал, получив известие о Кунерсдорфском поражении, растерялся и думал, что уже все потеряно для Фридриха. Но зато русская армия, не предпринимая более никаких общих движений с австрийской, пробыла в прусских пределах недолго: 24 октября она уже двинулась в Польшу, на зимние квартиры.

Битва при Максене

Вскоре после того еще один удар был нанесен королю Фридриху: 21 ноября генерал Финк капитулировал в битве при Максене, к югу от Дрездена. Ему было поручено, с 13-тысячным отрядом, помешать отступлению главной австрийской армии, также двинувшейся на зимние квартиры в Богемию; при этом он случайно попал в такое положение, при котором был охвачен массами отступающих австрийцев и имперского войска, и остался без всякой поддержки. 20 ноября прошло в отчаянной битве с далеко превосходившем его по численности неприятелем, и битва, наконец, завершилась катастрофой. 21 числа Финк стал считать, сколько еще у него осталось людей, способных продолжать битву; оказалось, что не более 3000 пехоты: и вот он был вынужден капитулировать. Кажется, что Фридрих сам был виноват в несчастье, постигшем этот 12-тысячный корпус его армии, в котором числилось 540 офицеров, 9 генералов, 71 орудие и 120 значков; на представление Финка он резко отвечал: «Разве он не знает, что я терпеть не могу затруднительных положений, пусть как знает, так и выпутывается». И при этом уж чересчур положился на нераспорядительность Дауна. Но дальнейших последствий не имела и эта неудача.

Северная Америка. Англичане завладевают Квебеком

Общее внимание современников, конечно, сосредоточивалось на том театре войны, где лично действовал Фридрих. Однако в то же время важные события происходили и на других театрах войны. 1 августа герцог Брауншвейгский одержал большую победу над французской армией, которой командовали Контад и Брольи, при Миндене, и которая стоила последним 7000 убитыми, а если бы не крайняя оплошность начальника английской кавалерии, то дело окончилось бы гибельным поражением французов: о завоевании Ганновера здесь тоже не могло быть и речи. Еще более важные события происходили по ту сторону Атлантического океана. Питт нашел в Джемсе Вольфе такого именно офицера, которому можно было поручить войну в Канаде, где главной целью войны было, собственно, завоевание главного города Квебека, расположенного у самого истока р. Св. Лаврентия. Защита города была поручена превосходному французскому военачальнику маркизу де Монтекальм, одинаково опытному и в политике, и в военном деле. В ночь на 13 сентября Вольфу удалось высадиться несколько выше Квебека и овладеть высотами, на которых расположена цитадель Квебека и верхний город; последовавшая затем непродолжительная битва решила окончательно вопрос о том, кому преобладать в Северной Америке – англичанам или французам? Французы потерпели поражение; и Монтекальм, и его победитель Вольф – оба пали в битве. И в Ост-Индии счастье также не благоприятствовало французам: в феврале того же 1759 года французский военачальник Лалли вынужден был снять осаду с Мадраса и отступить в Пондишери. Но, несмотря на все эти неудачи, французы не переставали питать весьма обширные замыслы; целое лето готовили они в Гавре большую эскадру, при посредстве которой рассчитывали произвести высадку в Англии; но 20 ноября адмирал Гаук уничтожил эту флотилию, а уцелевшие корабли захватил и увел в Англию.

Смерть генерала Вольфа в битве при Квебеке, 13 сентября 1759 г. Гравюра работы Фалъкэйзена с картины кисти Б. Веста

Положение зимой 1759-1760 гг.

Довольно поздно разместились по зимним квартирам войска обоих противников, Фридриха и Дауна. Надежда на мир, о котором толковали и переговаривались всю осень и зиму, еще раз не осуществилась. Отчет, представленный французским министром финансов, де Силуэтом, королю в сентябре того же года был достаточно внушительным: дефицит Франции равнялся уже почти 200 000 000! Министр был смещен и заменен новым, но главное средство для поправки финансов – прекращение войны – не было принято, ввиду крайнего упорства Австрии, с которой Франция была неразрывно связана. Императрица Елизавета тоже не думала о мире, и Восточная Пруссия, по всей вероятности, должна была оказаться военной добычей России, которая и Австрии должна была помочь в обратном завоевании Силезии и графства Глац. Пруссия была доведена войной до крайности и истощена в запасах и силах: армия Фридриха, пополняемая уже с трудом, еще равнялась 100 000, но он уже не мог рисковать этими последними силами и не вынес бы крупных поражений.

1760 г. Силезия, битва при Ландесгуте

25 апреля Фридрих выступил со своих зимних квартир. Он сам решился действовать в Саксонии, а его брат и генерал Фукэ – должны были защищать Силезию. Первому из них было также поручено наблюдать за движением русских, наступавших со стороны Познани. Первое сражение, при Ландесгуте, в Силезии (23 июня 1760 г.), окончилось весьма плачевно. Семь часов подряд маленькая армия в 11 000 человек билась против втрое сильнейшего неприятеля, ведомая лучшим из австрийских генералов, Лаудоном. Только 1500 пруссаков пробились сквозь ряды неприятеля, остальные же полегли на боле боя, а храбрый их начальник, раненый, попался в плен к австрийцам. Месяц спустя и Глац сдался неприятелю; тогда Фридрих, отказавшись от предложенного нападения на Дрезден, поспешил в Силезию. За ним, в некотором отдалении, тем же путем проследовали так же и две австрийские армии под начальством полководцев Дауна и Ласи. Наконец, подступив в Лигницу со своим 30-тысячным войском, Фридрих увидел себя лицом к лицу с 90-тысячной австрийской армией.

Битва при Лигнице

Отрядив часть своего войска, под командованием Циттена и Веделя (16 000 человек) против Дауна, сам Фридрих, воспользовавшись темнотой ночи, ударил по Лаудону и разбил его прежде, чем Даун и Ласи успели подоспеть на выручку. Лаудон под утро 15 августа отступил с потерей 10 000 человек убитыми, 83 пушек и 23 знамен. Русское войско, стоявшее по ту сторону Одера, не приняло участия в этом деле, по причинам еще не выясненным. И только уже в начале октября русские, под командованием Тотлебена, предприняли набег на Берлин, куда и подступили 4 октября.

Русские и австрийцы в Берлине

В Берлине было не более 14 000 человек гарнизона, который, конечно, не решился, вступить в борьбу против 40-тысячной русско-австрийской армии. В ночь на 9 октября пруссаки выступили из Берлина по на правлению к Шпандау. Тогда город вступил в переговоры с Тотлебеном, который обошелся с берлинцами в высшей степени гуманно и вежливо. Войска его занимали город в течение 4 дней, никого не обижая и не про изводя никаких насилий, и когда уплачена была городом потребованная от него контрибуция (два миллиона легковесной монетой и 200 000 рейхсталеров), русские удалились за Одер, а австрийцы направились к Торгау. Фридрих, спешивший ускоренным маршем из Силезии на выручку Берлина, услышав, что неприятель удалился, повернул против австрийцев, переправившись через Одер у Виттенберга.

Битва при Торгау

Вскоре Фридрих соединился с ними у Торгау (3 ноября). Под его командованием находилось 44 000 человек, у Дауна и Ласи около 62 000, при весьма сильной артиллерии. Король повел против австрийцев фронтальную атаку с севера, между тем как Циттену велел произвести обходное движение и ударить на них с запада, в тыл. Битва была упорная; Фридриху было очень трудно держаться против австрийцев, и только уже с наступлением темноты Циттену удалось привести в исполнение задуманное Фридрихом движение и вынудить австрийцев к отступлению за Эльбу. Лишь на другое утро узнал Фридрих о том, что перевес в битве остался на стороне пруссаков; но потери в обоих войсках были громадные: пруссаки потеряли 14 000 убитыми и 4000 пленными, австрийцы более 20 000 убитыми и пленными. Битва при Торгау была последней большой битвой в эту войну. Вскоре после нее Фридрих расположился зимовать в Лейпциге, а Даун остался в Дрездене. Борьба герцога Фердинанда на Западе, против маршала Брольи не привела ни к каким решительным результатам, и только удерживала французов вдали от главного театра войны. В то же время и в Америке, и в Ост-Индии военное счастье благоприятствовало англичанам: в Америке генерал Амгерст завершил завоевание Канады взятием Монреаля и С.-Лоренца, и таким образом овладел всем течением р. Св. Лаврентия (сентябрь, 1760 г.); в Ост-Индии (в январе 1761 г.) они захватили Пондишери – последний остаток французских владений – действуя под командой весьма талантливого военачальника, сэра Эйра Кута. Лалли, храбро защищавший Пондишери, подвергся весьма тяжкой несправедливости: в награду за свою 45-летнюю службу по возвращении во Францию он был заключен в Бастилию и в 1766 году казнен.

Ганс Иоаким фон Циттен, кавалерийский генерал. Гравюра работы Тоунлея, 1786 г.

1761 г.

В октябре 1760 года король Георг, вскоре после этих успехов английского оружия, скончался. Его знаменитый министр, которому Англия была обязана своим господством на морях, оставался еще некоторое время на своем посту и при следующем короле, Георге III, правление которого должно было продлиться до 20-х годов XIX столетия. Надежда на мир опять исчезла, так как новый король испанский, Карл III (с 1759 г.), выказал желание воевать против Англии, заодно со своим родственником, королем французским. Но на материке в этом году не произошло никаких важных военных событий. Победа, одержанная Фердинандом над маршалом Брольи у Беллингаузена (близ Падерборна) в июле 1761 года, не изменила существенно положение дел; Фридрих, со своей стороны, еле-еле мог выставить в поле две армии, в 96 000 чел. Брату Генриху он поручил отстаивать Саксонию от Дауна, а сам взялся за мудреную задачу – защищать Силезию против Лаудона и русских.

Силезия. Лагерь при Бунцельвице

План Лаудона и русских заключался в том, что они должны были закончить завоевание Силезии, а оттуда двинуться на Берлин и взятием его закончить кампанию. Но русская армия соединилась с австрийской только в августе, в результате собралась грозная сила в 130 000 человек (83 000 русских и 47 000 австрийцев), которой Фридрих мог противопоставить только 50 000 человек. Но, к счастью для него, русский главнокомандующий Бутурлин не ладил с Лаудоном и время проходило в бесплодных спорах между ними. А Фридрих между тем, не желая ничем рисковать, окопался в укрепленном лагере близ Бунцельвица и решился выжидать нападения союзников. Напрасно побуждал Лаудон своего товарища к совместному действию и нападению на лагерь: неделя проходила за неделей, и Фридрих преспокойно отсиживался за окопами. 11 сентября главные силы русской армии вдруг отделились от армии Лаудона и стали удаляться в восточном направлении, оставив при австрийском главнокомандующем только корпус Чернышева. Фридрих вздохнул свободно! Он избег без пролития крови грозившей ему страшной опасности. По этому поводу рассказывают следующий известный анекдот. В одну из самых тяжких минут этой кампании Фридрих на разные обнадеживания Циттена отвечал ироническим вопросом: «Уж нет ли у тебя какого нового союзника в запасе?» Генерал, человек очень религиозный, отвечал королю: «Союзник все Тот же, прежний – там, над нами! Тот нас не оставит!» Король, полнейший атеист, про ворчал на это: «Ну, на Того нечего надеяться... Он больше не творит чудес». Но когда русские отступили и дела Фридриха приняли, благодаря этому, благоприятный оборот, Фридрих, при встрече с Циттеном, заметил ему: «Ну, твой союзник сдержал слово!»

Утрата Кольберга. События в Англии

Однако рисковать еще было нельзя. Воодушевленный Фридрих вздумал было вторгнуться в Богемию, чтобы вынудить Лаудона к выступлению из Силезии, но тот воспользовался этим движением короля, чтобы напасть на Швейдниц, в котором среди гарнизона было много ненадежных элементов. Около этого времени Фридрих подвергался даже весьма курьезной опасности: дворянин-протестант, некий барон Варкоч, и католический ксендз сговорились между собой и составили заговор, целью которого было овладеть особой короля и выдать его австрийцам. Выполнение этого замысла не состоялось: заговор был случайно открыт, и оба заговорщика едва успели укрыться от преследования властей, поднятых на ноги. Они заочно были осуждены за государственную измену и казнь совершена над их изображениями.

Последней неудачей этого года была утрата померанской крепости Кольберга, которая в течение этой войны была трижды осаждаема шведскими и русскими войсками и, наконец, на этот раз, после мужественной четырехмесячной обороны, сдалась на капитуляцию (16 декабря). Около того же времени и в Англии дела приняли неблагоприятный для Фридриха оборот. Государственный муж, столь смело правивший внешней политикой Англии, Вильям Питт, отказался в октябре от своего поста, не сойдясь во взглядах со своими трусливыми коллегами, которые не хотели, по его предложению, ответить на интриги Испании немедленным объявлением ей войны. Он не поладил с аристократией, да и самому королю, Георгу III, крепко не полюбился за то, что этот замечательный деятель постоянно имел в виду интересы всей нации, а не того меньшинства ее, представителями которого являлись лорды, заседавшие в парламенте. На место Питта был назначен человек самых дюжинных способностей, личный друг и любимец юного короля – шотландец, лорд Бут, и Фридрих тотчас же ощутил на себе эту перемену. Договор о субсидии, получаемой им из Англии, истекал 12 декабря 1761 года и новый министр этого договора не возобновил: английский посланник, Митчел, большой почитатель Фридриха, пользовавшийся его доверием, вынужден был сообщить ему это неприятное известие.

Россия: кончина императрицы Елизаветы, 1762 г.

И вот Фридрих расположился на зимние квартиры в Бреславле и занялся решением совершенно неразрешимой задачи – заботами о пополнении сильно поредевших его войск при крайне оскудевших материальных ресурсах. Большая часть Саксонии и Силезии была во власти австрийцев, а Померания занята была русскими... Положение было отчаянное – и вдруг судьба избавила Фридриха от самого грозного из его врагов! 5 января 1762 года императрица Елизавета Петровна скончалась, и на престол вступил ее племянник, Петр III Федорович, герцог Голштинский, объявленный наследником российского престола еще при жизни императрицы.

Император Петр III и его супруга

Новый император был человеком не только неподготовленным, но и по самой природе, и по воспитанию своему неспособный к управлению судьбами великого и могущественного государства. Страстно привязанный к своей родине, маленькой Голштинии, которая по объему своему не равнялась даже приобретениям императрицы Елизаветы на юге России (см. карту). Петр III, переселившись в Россию, никак не мог свыкнуться со своим новым отечеством. Русская жизнь и обычаи, русский народ и русский язык – все это было ему не по нутру, все нелюбо, и потому не только при своем дворе, но даже в войске он стал вводить голштинские порядки и блестящим русским гвардейцам ставил в образец жалких голштинских солдат и офицеров. При таком пристрастии к Голштинии он просто благоговел перед Фридрихом, королем прусским, и тотчас по вступлении на престол поспешил предложить ему мир, дружбу и даже помощь против его врагов.

Приобретения России на Юге в период царствования Елизаветы Петровны

Все русское общество и преимущественно русское войско были страшно возмущены тем, что военные действия против Пруссии приказано было прекратить как раз в то время, когда Фридрих был уже доведен до отчаяния и в исходе войны почти нельзя было сомневаться. 5 мая был заключен Петром III мирный трактат с Фридрихом, по которому Россия возвращала Пруссии все занятые ее крепости и завоеванные области. Но этого Петру III показалось еще мало: уже в июне месяце он заключил с Фридрихом договор о союзе, оборонительном и наступательном, причем 20-тысячному корпусу Чернышева приказано было соединиться с войсками Фридриха, а также передать пруссакам все заготовленные в Померании магазины с провиантом. Сверх того, император приказал вознаградить население Померании за понесенные во время войны разорения и убытки, несмотря на то, что участие в этой войне и самой России обошлось очень дорого. Таким образом, Петр III одним росчерком пера лишил Россию всех тех выгод и преимуществ, какие она могла получить от своего участия в Семилетней войне, благодаря блестящим победам русской армии.

Само собой разумеется, что такая чисто личная политика, противная русским интересам и несогласная с достоинством могущественной державы возбудила в России общее неудовольствие против Петра III. Он сам еще более вооружал всех против себя, постоянно отдавая предпочтение иноземцам перед русскими и слишком явно выказывая свое неуважение к православию. Всеобщее недовольство, возбужденное Петром III, нашло себе отголосок и сочувствие в его супруге, императрице Екатерине Алексеевне, которую Петр III не любил, отдалял от себя и даже оскорблял своими выходками. Одаренная обширным государственным умом, Екатерина отлично понимала ошибки своего супруга, опасалась их последствий для России, которую искренне любила, и именно потому решилась произвести государственный переворот (28 июня 1762 г.), которым побудила своего супруга к отречению от престола. Вскоре после того император Петр III скончался и императрица Екатерина II Алексеевна вступила в управление Российской империей за малолетством наследника престола, цесаревича Павла Петровича. Большую государственную мудрость выказала Екатерина в том, что, нарушив заключенный ее супругом договор о наступательном и оборонительном союзе с Фридрихом, она, однако, сохранила в силе мирный трактат с Пруссией, вероятно, вполне сознавая бесполезность для России ее участия в европейской коалиции против Фридриха.

Мир с Россией и Швецией

Сообразно этому новому положению дел посланы были приказания и Чернышеву, который тотчас отделился со своим корпусом от пруссаков и не принимал уже участия в том деле при Буркерсдорфе (21 июля), которое происходило между пруссаками и австрийцами, под личной командой Дауна. Месяца два спустя, 9 октября, был завоеван пруссаками Швейдниц; 29 октября принц Генрих при Фрейберге в Саксонии одержал еще победу над имперской армией. Но с той минуты, как Россия отпала от коалиции, все стало клониться к миру, и к началу ноября между Пруссией и Австрией уже заключено было перемирие до 1 марта 1763 г.

1763 г. Губертсбургский мир и Парижский мир

На Западе война вспыхнула вновь в 1762 году. 13 августа французский и испанский посланники заключили новый «pacte de famille» (семейный союз), новый домашний Бурбонский договор, по которому Испания дала тайное обязательство в том, что она еще до 1 мая 1762 года должна будет объявить войну Англии. Это, конечно, побудило даже и миролюбивого лорда Бута к тому, что он объявил войну Испании (4 января 1762 г.). Война эта была поведена одновременно и на море, и в Германии; испанцы попытались было возбудить против Англии и ее давнюю союзницу, Португалию, но встретили энергичный отпор со стороны одного из португальских государственных людей, с которыми нам еще придется ближе ознакомиться впоследствии. В Германии же счастье и в этом году благоприятствовало Брауншвейгскому принцу, так что ни на море, ни на суше испанцам не повезло в их военных затеях: в Вест-Индии они лишились Гаванны, в Восточной Азии – Манилы и Филиппинских островов. Наконец оба премьера – и Шуазёль, и Бут – выразили желание заключить мир. Позабыв об интересах своих союзников, и тот, и другой начали переговоры о мире, чем немало способствовали тому, чтобы и Пруссия с Австрией вступили также в переговоры.

Таким образом, 10 февраля 1763 года в Париже был заключен мир между Англией, Францией и Испанией, а 15-го – мир между Австрией и Пруссией в саксонском замке Губертсбурге (близ Торгау). По первому миру остров Минорка был возвращен англичанам; в Северной Америке Новая Шотландия (Акадия), Канада до Миссисипи, Кап-Бретон и острова в заливе Св. Лаврентия, а равно и некоторые вест-индские острова – уступлены Англии; равно и французские владения на реке Сенегале; в Африке за французами оставлена Горея, в Ост-Индии – Пондишери и status quo 1749 года; в Европе возвращен Франции о. Бельиль у берегов Бретани; испанцы уступили англичанам Флориду и взамен того получили от французов Луизиану; Куба и Филиппинские острова также были возвращены им англичанами; французские войска очистили германскую территорию; в дальнейшей войне обе державы обязались сохранять нейтралитет. Но о дальнейшей войне не могло уже быть и речи: сложная, тягостная, долгая борьба закончилась чрезвычайно немногосложным мирным договором между Австрией и Пруссией, и Пруссией и Саксонией; императрица-королева и король Фридрих взаимно гарантировали друг другу целостность и неприкосновенность их настоящих владений, при чем Фридрих, в качестве курфюрста Бранденбургского, обещал подать голос на будущих имперских выборах за эрцгерцога Иосифа.

В среду 30 марта, между 8 и 9 часами вечера, король Фридрих вернулся, наконец, в Берлин. Он, по возможности, старался избегать шумно выражаемых ему всеми чувств общего расположения: он уже весь готов был предаться новой и трудной заботе – исцелению тех язв, которые долгая, тягостная война нанесла его стране, в течение семи лет напрягавшей все свои силы для того, чтобы с достоинством вынести эту борьбу.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Европейские государства с 1763 по 1789 г.

Европа во второй половине XVIII столетия

Вторая половина XVIII столетия была особенно плодотворной в отношении развития человечества, и созидательная работа поколений 1740-1780 годов совершенно несправедливо заслонена в памяти потомства двумя событиями первостепенной важности: Семилетней войной и Французской революцией. Несомненно, что значение этой войны и ее итоги сыграли очень важную роль в судьбах многих европейских стран. Слишком примитивным представляется мнение, нередко вновь возникающее в наше время, что подобные войны вызваны лишь честолюбием и эгоистическими целями королей и правительств. Эта война имела общеевропейское значение, непосредственно касалась народа в самом широком смысле этого слова, и потому, как для короля, так и для обычного гражданина, было весьма важно то, что доброе дело, за которое одни ратовали мечом, другие своим трудом, одержало верх после долгой борьбы против вдесятеро превосходящих вражеских сил.

Доказательством того, что это было справедливое дело, служил его успех, свидетельствующий всегда о правоте борьбы там, где духовные силы преодолевают громадные материальные преграды. Именно такое положение вещей сформировалось в это время в Пруссии: сам король, его генералы и офицеры, до последнего гренадера, и все его чиновники, от министра до простого писца, на протяжении этих семи лет отдавали борьбе все свои душевные силы с совершенно иным чувством, нежели то делали противники Фридриха. Как уже было сказано выше, в Англии смотрели на него как на пионера протестантизма. Он сам употреблял это выражение, хотя никак не мог применять такого определения по отношению к себе в смысле конфессиональном: «Enfin, – пишет Фридрих своей сестре из Лейтмерица (13 июля 1757 г.), – здесь поставлены на карту два важных интереса: свобода Германии и дело протестантства, за которое пролито уже столько крови», – и везде, даже в лагере его противников, существовала многочисленная тайная община, желавшая успеха такому пионеру. Но вкладывать в смысл этого слова церковное или религиозное понятие, особенно в применении его к Фридриху, было бы глубоко ошибочно.

Разумеется, религия или то, что отдельные люди считают религией, играла в этих событиях свою роль, впрочем, как и во всех людских делах: одни руководились искренней набожностью, чистым упованием на Бога, другие – бессмысленной ненавистью к еретикам, но собственно религиозной войной Семилетняя война не была. Наиболее существенным мотивом ее была государственность, и величие дела заключалось в том, что король и его народ отвоевали себе свое государство – свою отчизну в политическом значении слова.

Но борьба за самостоятельность велась не в одной Пруссии: всюду происходило то же умственное движение, замечалось, более или менее, осознанное стремление к этой самостоятельности, выражавшееся, необходимым образом, в желании сбросить с себя церковные узы, отвергнуть религиозные предрассудки, обрести «просвещение». В этой просветительной работе принимали участие, в различной степени, все европейские народы, за исключением турок, и это придает особенный интерес изучению названных сорока или пятидесяти лет, особенно же периоду от Семилетней войны до 1789 года. Подобная прогрессивная работа среди человечества связывается неизбежно с вопросами о завоеваниях и власти, о земельных владениях и покорении стран, так что представление об одном факторе неразрывно связано с представлениями о других. Необходимо поэтому рассмотреть различные государства Европы с этой двойной точки зрения, причем начало освобождения Америки от европейской опеки, служащее преддверием к новому веку, будет изложено нами в особой главе.

Романские государства

Италия

Как мы уже отмечали, реформационное движение XVI столетия почти не коснулось собственно романских государств: Италии, Испании, Португалии. Эти страны потому и не продвинулись вперед; но теперь наступило время, когда сами их правительства осознали настоятельную необходимость в известных преобразованиях. Прежде всего приступил к этому делу Неаполь, первый король которого из Бурбонской династии, Карл III, вступивший на престол в 1735 году, нашел себе деятельного сподвижника в лице Бернардо Тануччи, тосканца (род. в 1698 г.), состоявшего профессором государственного права в Пизе. Он вступил в борьбу с двумя главными основами ущерба, наносимого экономической жизни страны: привилегиями дворянства и крайней численностью духовенства, доходившей до 112 000 человек в королевстве. В одном городе Неаполе было 16 000 таких лиц, что составляло по 28 монахов на 1000 обывателей; при этом их имущества были освобождены от налогов и сами они не подлежали мирской юрисдикции. Король и Тануччи испросили у папы необходимые разрешения и затем стали действовать самостоятельно, не стесняясь уже ничем. Взимание налогов было установлено более правильно, что послужило к облегчению населения и утроило доходы казны; посвящение в духовное звание было ограничено настолько, что не превышало 10 человек на каждую 1000 мирян.

Португалия

В 1759 году скончался испанский король, Фердинанд VI. Неаполитанский король Карл, его сводный брат, вступил на престол, а корона обеих Сицилий перешла к его третьему сыну, Фердинанду. Реформы, к которым Карл хотел приступить в Испании, облегчались и вместе с тем затруднялись событиями, происходившими в Португалии с 1750 года. В этом году Иоанну V наследовал его сын, Иосиф I (1750-1777 гг.), оказавший своей стране большую услугу, тотчас по своем воцарении, тем, что он назначил своим министром иностранных дел бывшего португальского пленника в Лондоне, Себастьяна Хозе Карвальхо, маркиза Помбаля. Как человек образованный, опытный и одаренный большими природными способностями Помбаль превосходил всех окружающих и скоро управление государством перешло в его руки. Вникая в положение дел, неутомимый в труде, энергичный, он решил покончить, прежде всего, с рутиной, в которой коснел прежний государственный механизм, и провел необходимые реформы прежде, нежели его противники успели понять его планы. Инквизиция лишилась права конечного приговора, аутодафе прекратились, на заносчивость знати была наложена узда, полицейские меры усилены. Вместе с тем финансы улучшились, благодаря сокращению безумных придворных расходов и учреждению особого штата сборщиков податей, получавших правильно свое жалованье. Вводя эти реформы, Помбаль покровительствовал и промышленности. Ему пришлось выказать свою твердость в роковой день, 1 ноября 1755 года, когда Лиссабон подвергся тому страшному землетрясению, которое составило эру для всего века: в течение нескольких минут тысячи жертв погибли под развалинами домов, церквей и дворцов, а остальное население боролось с хлынувшими из берегов волнами Таго, пожарами и неистовствами освобожденных преступников. Среди общего отчаяния и паники Помбаль сохранил свое присутствие духа, распоряжался спокойно, умел утишить волнение, являясь лично повсюду, и скоро из развалин погибшего города вырос новый Лиссабон, прекраснее прежнего. Помбаль старался помочь этой внезапной катастрофе с той же неослабной энергией, с какой боролся против глубоко вкоренившихся экономических неурядиц; эта борьба необходимым образом приводила его к столкновениям с духовенством, особенно с иезуитами, которые, как было указано выше, даже и в Америке не сочувствовали новым методам управления. Они не замедлили, разумеется, указывать народу на бывшее страшное землетрясение как на кару Господню за грехи министра против их ордена; но Помбаль был не из робких: он начал с изгнания иезуитов из дворца (19 сентября 1757 г.), испросил в Риме реформу ордена, которая и была предписана папой, хотя, разумеется, с тайным противоположным приказом к иезуитскому начальству, по римскому обычаю. После избрания конклавом Климента XIII, благоволившего к иезуитам, они снова стали кичиться, но покушение на жизнь короля, напугав его, доставило Помбалю случай покончить с ними. Он донимал их собственными средствами, пользуясь их неосторожным вмешательством в торговые предприятия, причем переходил далеко за пределы законности в своих обвинениях. Защита или сопротивление с их стороны были немыслимы при неожиданности принимаемых против них мер. Так, в сентябре, 113 иезуитов были посажены на корабль и отправлены в Чивита-Веккию, куда они прибыли лишь после долгого скитания по морю; за ними последовал вскоре второй и третий транспорт. В следующем году прибыли такие же грузы из колоний. Подробности этих арестов ужасны; о каких-нибудь правах или хоть о суде не было и речи; можно только сказать, что к иезуитам применялась та же мерка, какой они мерили других: они приносили в жертву целям своего ордена всякое человеческое благополучие и государственное спокойствие, попирали все права, забывали об учении Христовом, – теперь, ради своих целей, государство поступало с ними так же безжалостно, не щадя среди них ни возраста, ни заслуг.

Помбаль и иезуиты

Цель, преследуемая здесь Помбалем, состояла в организации народного образования, чего нельзя было достигнуть, не уничтожив иезуитского влияния в стране. Но для того, чтобы это образование упрочилось, нужно было создать нечто жизнеспособное, коренное, и Помбаль хорошо понимал эту задачу. Он обновил всю образовательную систему в широких размерах и увенчал эту работу реформой Коимбрского университета; но слабые стороны этой преобразовательной деятельности, благодетельной и великой по существу, должны были, тем не менее, обнаружиться. В Германии и входящих в нее государствах реформация XVI столетия вызвала к жизни стремление к научным исследованиям, – вернее сказать, что во всех слоях населения, на всех общественных его ступенях, развились миллионы таких стремлений, заставлявшие народ искать истинного света и прогонявшие всякий застой; здесь же, на романской почве, находилось лишь несколько высших отдельных лиц, просвещенных и старавшихся распространить просвещение между низшими. Они сделали многое и заслужили неувядаемую славу; но они не могли заставить нацию сделать громадный шаг вперед и нагнать северные народности. Тем не менее попытка Помбаля возродить и сделать независимой Португалию с ее каким-нибудь трехмиллионным населением остается великой заслугой. Ему удалось отстоять независимость страны против англичан, не нарушая при этом старинного и необходимого союза с могущественной державой; когда же Бурбонские дворы (1762 г.), опираясь на фамильный договор, обратились коллективно к Португалии с требованием вступить с ними в оборонительный и наступательный союз против Англии, маленькое государство снова сумело сохранить свою независимость. Энергичный Помбаль предусмотрел опасность и был наготове: английское вспомогательное войско, прибыв под начальством графа Вильгельма Шаумбург-Липпе, нашло приготовленные для него громадные продовольственные запасы. Граф скоро прогнал ненавистных испанцев из Португалии и организовал в ней 32-тысячную, весьма хорошую армию, пригодную, по крайней мере, для обороны страны на испанской границе.

Испания при Карле III

В Испании реформы проводились Карлом III с помощью двух приглашенных им из Неаполя итальянцев, Скуилаче и Гримальди, причем первой задачей их было крайне необходимое преобразование полиции. И здесь тоже общественное мнение было настроено против иезуитов, которым король вначале покровительствовал. Одна незначительная, сама по себе полицейская мера, касавшаяся шляп и плащей известного образца, вызвала в Мадриде (март 1766 г.) страшное восстание, вынудившее короля уволить Скуилаче. Но король, глубоко оскорбленный при этом в своем достоинстве, решился тем тверже держаться системы бывшего министра, для чего пригласил к себе одного арагонского магната, графа Аранда, который окружил себя такими выдающимися юристами, как Фигуэрас, Кампоманес, Мониньо. Действительно ли мятеж был вызван иезуитами или правительство только воспользовалось наветами на них, но оно выставило этот предлог для их изгнания, по примеру соседней страны. Без всяких переговоров с папой и по отданным втайне приказам они были арестованы повсюду в Испании и ее колониях в одни и те же сутки и препровождены в назначенные порты для дальнейшего выселения. Испанцы поступали в этом случае еще более жестоко, нежели португальцы; по крайней мере число грубо арестованных здесь было значительнее и, вместе с тем, усиливалась их беспомощность: они были высажены массой в Папской области, уже крайне пострадав от всяких притеснений и лишений при своем морском путешествии. Это был целый флот: 6000 человек, большей частью уже стариков, изгнанных из Испании и других бурбонских владений, Неаполя, Пармы, принадлежавших Фердинанду IV и герцогу Фердинанду. Климент XIII осмелился подвергнуть духовной опале этого последнего; основываясь на известной булле, направленной против еретиков «in coena Domini», он пригрозил герцогу отлучением. Но он наткнулся на целую фалангу защитников светского абсолютизма: три Бурбонских двора захотели, конечно, поддержать принца их дома. Шуазёль сумел затронуть эту жилку бурбонской надменности и у своего государя, вследствие чего все эти Бурбоны перешли от представлений папе к насильственным действиям: Авиньон и Венессин были заняты французами, Беневент и Понтекорво – неаполитанцами, причем союзники угрожали даже Риму. Восьмидесятидвухлетний папа скончался среди этих событий. Преемник его, Климент XIV (Лоренцо Ганганелли), выдерживал еще несколько времени, но наконец был вынужден склониться на требования католических дворов: 21 июля 1773 года он подписал буллу «Dominus ас Redemptor noster», которой он, «по зрелом обсуждении, тщательном рассмотрении и от полноты апостолической власти», упразднял орден иезуитов. Но смерть этого папы в следующем году (22 сентября 1774 г.) только ухудшила положение восстановленного ордена, потому что общественное мнение, хотя весьма непоследовательно, ставило им на счет и эту кончину.

Булла: Dominus ас Redemptor, 1773 г.

Эта победа над иезуитами, которые не находили теперь себе приюта нигде, кроме «еретической» Пруссии и «схизмаической» России, доказывала, что Португалия, Испания и итальянские государства не были способны к прочному, установленному на принципе свободы, прогрессу. Помбаль продержался на своем посту до смерти короля Иосифа (февраль 1777 г.). Но при дочери его и преемнице Марии наступила снова реакция; поднялась целая буря обвинений против человека, который нажил себе врагов не через некоторые ошибки, а именно путем проведения мер полезных. Нашлись и судьи, не задумавшиеся приговорить 82-летнего старца как повинного в государственной измене. Королева удовольствовалась, однако, ссылкой его в его поместья, где он и умер через год. Аранда пал еще в 1775 году, по весьма характерной причине: один из его агентов, Олавидес, в бытность свою андалузским губернатором, составил проект заселить Сиерру-Морену чужеземными колонистами, по примеру Фридриха Вильгельма и Фридриха II в Пруссии. Но он вовсе не знал своих сограждан, обещая переселенцам свободное отправление их богослужения, тогда как наряду с немцами-католиками были среди колонистов и протестанты. Этого не могли перенести верные паписты; им ничего не стоило обличить Олавидеса как свободомыслящего и опаснейшего еретика: он был предан в распоряжение инквизиции, осужден и заточен в монастырь, из которого ему по счастливилось, однако, убежать через некоторое время.

Франция

Преследование иезуитов во Франции привело к другим последствиям. Оно было здесь лишь одним звеном в цепи событий, результатом которой стал великий государственный и общественный переворот. Некоторые члены ордена вписались в большие торговые и денежные предприятия и при банкротстве одного из банкирских домов кредиторы его хотели наложить арест на французские имения ордена, не довольствуясь уплатой долга одними церковными службами. Парижский парламент присудил орден к уплате (1761 г.) и в этом случае была поднята завеса со всей его деятельности. Во Франции были тогда сильны янсенисты, старые враги иезуитов, и парламент осудил своим актом все их дела, характеризуя учение иезуитов именем безбожного, убийственного и т. д. Всем французским подданным воспрещалось вступать в члены ордена. Правительство, которое не могло обойтись без парламента при своих финансовых затруднениях, не осмелилось идти против бури, но предоставило ее своему течению, и в августе 1762 года парламент снова объявил орден противогосударственным, опасным учреждением. Приговор был вполне основателен, хотя парламент вел дело вообще незаконным порядком, доказывая тем, насколько настроение во Франции принимало более и более анархистский характер. В этот период времени имели здесь сильнейшее влияние те два писателя, воздействие которых на всех их современников было могущественнее, чем чье-либо: это были Вольтер и Жан Жак Руссо. Первый из них покончил уже со своими скитаниями и поселился, с 1758 году, на границе Франции и Женевского кантона, в своем поместье близ Фернея. Отвратительное судебное убийство, внушенное тулузскому парламенту религиозным фанатизмом, и повторение вскоре другого подобного приговора – вызвали у Вольтера прославивший его взрыв негодования против искажения и опозорения всего божественного в человеке,– негодования искреннего и составлявшего лучшую черту его характера. В красноречивых, достойных его великого таланта словах излил он всю свою горечь против мрачного духа, пожравшего здесь свои жертвы. «Ecrasez 1\'infame! – воскликнул он, возбуждая всех против фанатизма и безумных преследований.

Франсуа Мари Аруэ де Вольтер

Обвинение Вольтера в том, будто он разумел под словом infame христианство, – это одна бессмысленная ложь, потому что он не был способен на подобную глупость, – не по набожности, которой у него не было, но по своему ясному, развитому и свободному от предрассудков пониманию. Руссо действовал глубже и более роковым образом на массы, выпустив в свет в течение этих лет свои главнейшие сочинения: «Новая Элоиза» (1761 г.), «Contrat social» и «Эмиль, или О воспитании» (1762 г.). О его литературных трудах и его личной жизни будет еще говорено ниже, в связи с историей французской революции, вспыхнувшей в 1789 году Руссо соединил в себе все, что производит воздействие на полуобразованные умы, среди общественного брожения и государственного строя, отягченного всякими злоупотреблениями и неправдами. Сын ремесленника, выросший в республиканской Женеве среди протестантства, самоучка, бросаемый судьбой в разные стороны, без определенных занятий, непрактичный вполне, Руссо восхваляет первобытное состояние человека, рисуемое ему его пылкой фантазией,– восхваляет с красноречием безыскусственным, истекающим из здоровой или больной души, но, во всяком случае, непобедимым: «Все прекрасно, исходя из рук Творца, и все искажается в руках человеческих». И перед этим поверхностным суждением исчезает для него все достояние истории, все авторитетное: церковь, государство, общество, потому что все это одно уклонение от природы. Такое мышление очень выделялось в то время, когда и без того все противоестественное во всех созданиях человеческих слишком бросалось в глаза. Теория Руссо оправдывала его последователей в отрицании и ниспровержении всяких авторитетов, хотя он и не побуждал к тому непосредственно, уже по тому одному, что не был способен ни к какой практической роли. Но самое это его личное бескорыстие в вопросе усиливало его влияние: толпа возводила его в пророки именно потому, что он не добивался ничего для себя. Глубины чувства в нем не было, но он обладал французской склонностью к сентиментальности, что придавало его словам такую горячую убежденность, что он сам верил своим речам, если можно назвать верой крайнюю односторонность ума, неспособного следить за чужой мыслью и не вырабатывавшегося никогда из своих собственных рамок.

Жан Жак Руссо. Гравюра работы К. Г. Вателэ с портрета кисти Тараваля

Правление Людовика XV с 1763 г.

Установившийся в 1763 году мир дал французскому правительству возможность посвятить себя проведению крайне необходимых реформ. Но такая деятельность была немыслима без участия короля, а он оказывался уже неспособным к ней, если и был способен до сих пор. Смерть сразила многих из его приближенных: в 1764 году умерла созидательница франко-австрийского союза маркиза Помпадур; в 1765 года не стало дофина; в 1768 году окончила свою печальную жизнь королева, последствием чего было лишь появление на горизонте, через какой-нибудь месяц, новой фаворитки, которую повенчали с графом Дюбарри, чтобы прикрыть ее слишком недвусмысленное прошлое. Это вторжение улицы в большой свет имело известное политическое значение и враги системы графа Шуазёля постарались получить в свою пользу новую подругу короля. Шуазёль был уволен в 1770 году; руководство делами перешло к канцлеру Мопу (с 1768 г.) и аббату дю Терре, генерал-контролеру финансов (с 1770 г.). Этот последний был не лучше и не хуже своих предместников; он указывал тоже на необходимость сбережений, но франко-австрийский союз, поглотивший уже столько миллионов, не допускал урезать расходы (последняя уплата оставшихся еще за Францией субсидий была произведена лишь в 1769 г.); теперь этот союз вырастил еще новый цветок: брак дочери императрицы Марии Терезии, Марии Антуанеты, с новым дофином, внуком Людовика XV. Могло ли брачное торжество обойтись без ряда блестящих празднеств? Последние годы Людовика были ознаменованы мерой, которую можно назвать, в известном смысле, весьма важной: она состояла в упразднении парламентов. Эти учреждения привыкли заявлять громадные притязания при Людовике XV: они представляли собой постоянную оппозицию; присвоив себе право судебного приговора, они хотели насиловать верховную власть. Канцлер Мопу, искусно подготовив свой удар, нанес его в январе 1771 года. Всем советникам парижского парламента порознь было предложено объявить: желают ли они продолжать свою службу или нет? Отказавшиеся, числом более 150, были сосланы, а взамен прежнего порядка в округе парижского парламента были учреждены шесть новых высших судов; одновременно была уничтожена масса вопиющих злоупотреблений, также и покупаемость мест. Привилегированное сословие, из которого набирались и пополнялись парламенты, заявило горячий протест, вызвало целую бурю, но Мопу провел свою меру: у него были тоже свои сторонники; многие писатели одобряли его; начало возрождению Франции было положено. Население быстро примирилось с новыми судебными порядками, а прочие ведомства подверглись тоже твердо проведенным полезным реформам. Вскоре наступило существенное условие для дальнейшей успешной реформенной работы: жалкий король скончался в Версале, в мае 1774 года, после своего 59-летнего царствования.

Людовик XVI, 1774 г.

На престол вступил его внук, двадцатилетний Людовик XVI. Его царствование разделяется событиями 1789 года на две части, из которых вторая принадлежит новому времени и новому миру, а первая причисляется к старой эпохе, обозначаемой у французов названием «Ancien regime».

Нам придется, дойдя до сказанных событий, то есть до собрания сословных представителей в Версале, 5 мая 1789 года, вернуться еще раз к этой первой части правления Людовика XVI, но теперь, для понимания общего состояния Европы в то время, необходимо сделать беглый обзор про исходившего в эти годы в великой стране и до сих пор еще играющей руководящую роль во многих отношениях. Воцарение молодого короля встретило горячее сочувствие населения, более основательное, нежели то обычное, которое вызывается в массах одной жаждой новизны при каждой перемене правителя: юный король был действительно одушевлен искренней любовью к своему народу, большим запасом доброй воли и отличался нравственной чистотой. Он немедленно удовлетворил оскорбленные чувства совестливости нации, – тогда обладавшей еще таким чувством, – удалив последнюю из тех бесстыдных женщин, которые позорили собой царствование развратнейшего из французских королей. В менторы Людовику был навязан старый царедворец, граф Морепа, который, однако, оказал большую услугу молодому королю, предложив ему назначить на пост генерал-контролера финансов, следовательно, к тому источнику, от которого Франция могла ждать исцеления своих неисчислимых зол, такого человека, как Роберт Жакоб Тюрго, бывшего до того интендантом в Лиможе. Тюрго (род. в 1727 г.) был сторонником но вой политико-экономической науки. После знаменитого краха общества «Миссисипи и южных морей» французы обратились снова к возделыванию земли и к поземельной собственности как к надежнейшему источнику довольства; политико-экономические вопросы серьезно занимали общественное внимание; система Гурнея, отводящая главное место в народном благосостоянии торговле и промышленности, оспаривалась или хотя бы уравновешивалась учением физиократа Франциска Кенэ (Quesnay), который считал основой этого благосостояния только произведения почвы. Обе системы требовали, во всяком случае, коренных реформ, устранения известных привилегий, совершенного уничтожения всяких преград к свободному и благотворному проявлению мысли, а среди таких мыслителей, способных воспользоваться оказанной свободой на благо человечества, Тюрго снискал себе уже издавна почетное имя. Он обладал большими познаниями, громадной способностью к труду и чистым желанием приносить пользу, воодушевлявшим в ту прогрессивную эпоху многих избранников, веривших в подобную силу добра на земле. Занимая свою должность в Лиможе и сделав там массу полезного, он научился и тому, как всякие теории, в том числе и излюбленная им «физиократическая», могут приспособляться к действительности. Но ему не удалось удержать молодого короля от ошибки, именно от восстановления парламентов в том же году. Бывшие их члены и их сторонники так шумели, что Людовик принял этот шум за голос народа. Между тем, дело возбудило одно недовольство: восстановленное в своих правах парламентское сословие и его приверженцы были не удовлетворены, потому что вместе с тем не были восстановлены и прежние злоупотребления, а лица судебного ведомства, лишившиеся своих мест при этой новой реформе, стали врагами правительства. В течение нескольких лет, однако, Тюрго мог продолжать свою реформаторскую деятельность, благодаря тому, что друг его, президент Ламбиньон де Мальзерб, человек честный и возвышенного характера, вступил в министерство в качестве шефа парижского департамента и заведующего королевским двором. Он был опорой для Тюрго, который представил полный проект реформ по своему ведомству, характеризуя этот план перед королем такими словами: «Ни банкротства, ни повышения налогов, ни займов». Он надеялся достигнуть такого результата посредством общего обложения земли «Subvention territoriale», к которому он хотел привлечь и привилегированные классы, которые были бы щедро вознаграждены за то допущением свободы в торговле зерном. Далее, он проектировал различные частные реформы для искоренения злоупотреблений, из которых многие были действительно уничтожены. Необходимость сбережений была тоже очевидна, и король, лично нимало не склонный к расточительности, был вполне готов на них со своей стороны. Тюрго как истинный государственный деятель понимал тоже и нужду в производительных расходах: он пролагал дороги, устраивал лучшие пути сообщения, намечал план широкого народного образования, при избежании наступательных войн и пользовании народным духом, в смысле участия народа в общинном самоуправлении, которое, начиная с мелких муниципий, восходило бы до провинциальных управ, завершаясь национальной муниципией. Но именно этот смелый план, переиначивавший все в старой Франции, смутил, по-видимому, короля, вообще не обладавшего твердостью. Вполне разделяя убеждения своего министра и сам честный и прямой по природе, молодой король не смог отстоять своего достойного советника против враждебной ему партии, избравшей своим орудием юную, неопытную, ничего не смыслившую в делах королеву, в то время еще всецело преданную своим ребяческим увеселениям. В мае 1776 года был уволен Тюрго; Мальзерб удалился от дел еще раньше.

Роберт Жакоб Тюрго. Гравюра работы Гейля

С увольнением Тюрго были отложены и реформы. Мы не будем останавливаться здесь на последовавших сменах министров и систем, на возраставшем расстройстве финансов, усиливавшемся брожении умов, неудаче всех мер, принимаемых для спасения и завершившихся радикальнейшей изо всех: созывом Генеральных Штатов. Такого собрания не бывало во Франции с 1614 года.

Германские государства. Дания. Швеция

Германские государства

Период с 1740 или 1750 года принято называть веком просвещенного деспотизма, но перемены, которым подвергались в эту вторую половину XVIII столетия Скандинавские государства, особенно поучительны в смысле характера этого просвещения и слабости произведенных им реформ.

Дания. Струэнзе

В Дании, как уже было видно из изложенного выше, королевское полновластие утвердилось ранее XVIII столетия, и монархический абсолютизм вступил еще давно на путь реформ: все правительства, начиная с 1660 или 1665 года (Христиан V – 1670-1699 гг., Фридрих IV – до 1730 г., Христиан VI – до 1746 г., Фридрих V – до 1766 г.), внесли свою лепту в этом направлении. Особенно многое сделал последний из этих королей, найдя себе достойного помощника в лице своего министра, графа Гартвига Эрнста фон Бернсторфа (Старшего). Фридрих V был очень образованный человек, ценитель искусств, и оставил свой след в немецкой литературе как покровитель Клопштока. Большой, еще не разрешенной задачей было здесь уничтожение крепостной зависимости, освобождение до 800 000 человек крестьян; правительство не приступало еще к этой мере, но некоторые благоразумные и благомыслящие дворяне уже сделали к тому почин, и реформа была подготовлена, когда настало злополучное правление Христиана VII. Он подавал большие надежды в своем отрочестве, но обманул их впоследствии самым жалким образом. Вступив на престол 17-летним юношей и обвенчанный в том же году (1776 г.) с Каролиной Матильдой, 15-летней принцессой, сестрой английского короля Георга III, он оказался вскоре сумасбродным, распутным и чуждавшимся всякой работы. В одной из своих поездок в Альтону он познакомился с сыном немецкого пастора, местным врачом, Иоанном Фридрихом Струэнзе, который скоро вошел в полное доверие к королевской чете. Христиан передал все управление в его руки; молодая королева предалась ему беззаветно. Струэнзе правил Данией в духе прусского строя и французского свободомыслия в течение двух лет. Он ввел полную свободу печати, снял некоторые обременительные налоги, уничтожил излишек праздничных дней и приступил к различным частным реформам, в которых Дания нуждалась не менее других стран. В 1771 году он возвел своего друга Брандта и себя самого в графское достоинство, но ему недоставало благоразумия, которое помогло бы ему удержаться на достигнутой высоте. Он забывал сам, что он чужак и выскочка, и не умел заставить других это забыть. Так, он пренебрегал изучением языка того народа, над которым неожиданно вознесла его судьба, и сам под готовил себе катастрофу. Королева-мать, Юлиана Мария, была во главе заговора, направленного против Струэнзе и в котором участвовали: наследный принц, честолюбивый богослов Гульдберг и несколько высших военных лиц. Они сумели выманить в ночь на 17 января 1772 года у тупоумного короля его подпись для производства необходимых арестов, которые были поручены одному из заговорщиков, полковнику Келлеру, содержавшему в эту ночь караулы в Христианборгском дворце. Оба графа были преданы особому суду, перед которым Струэнзе держал себя без достоинства и был настолько низок, что выдал обольщенную им королеву, которая, со своей стороны, выказала более твердости и мужественно приняла на себя большую часть вины. Оба немца были казнены 28 апреля 1772 года. Королева, разведенная с мужем по приговору суда, умерла через три года после того, на своей ганноверской родине, в Целле. Проступок ее слишком извинителен: ей было всего 24 года при ее кончине. Правоверный лютеранский богослов, принявший теперь кормило правления, был практичнее легкомысленного вольнодумца: он понимал, что если не для государства, то лично для него, Оттона Гульдберга, было выгоднее не истреблять злоупотреблений и тем сохранить за собой благоволение привилегированных лиц, нежели одолжать народ и потомство полупонятыми, или и вовсе не понятыми, благими реформами. Он удержался во власти целых 12 лет и лишь в 1784 году, когда 17-летний наследный принц Фридрих одним ударом изменил положение дел, объявив себя регентом королевства на основании акта, подписанного его отцом, место Гульдберга занял младший граф Бернсторф, племянник Гартвига Бернсторфа. Он принял портфель иностранных дел, и Дания увидела во главе правления министра, который успешно провел все нужнейшие реформы, отменил крепостное право и действительно повел ее по пути прогресса.

Швеция. Густав III

В Швеции господство аристократии, бравшей так дорого за жалкую роль, которую играло ее войско в Семилетней войне, было сломлено, наконец, Густавом III, племянником Фридриха Великого. Густав был человек недюжинный, предприимчивый и решительный. Сословные представители смотрели косо на его поездку во Францию (июнь 1770 г.), правительство которой пришло, наконец, к убеждению в том, что бросало свои деньги даром и что здравая политика советовала лучше обязать чем-нибудь будущего монарха, нежели подкупать развращенную и ненасытную аристократию. Во время этого путешествия Густав получил известие о смерти своего отца Фридриха Адольфа (1771 г.); он вернулся в Стокгольм 30 мая. Пока члены представительного собрания ссорились между собой и падали еще ниже во мнении нации, Густав принял в тишине свои меры. Когда наконец ему поднесли акт его королевского обязательства, которым весьма ограничивались его монархические права, он подписал его, не читая, – так, по крайней мере, уверял он. И когда 12 августа брат его, принц Карл, по уговору с ним, стал собирать войска под предлогом усмирения бунта, вспыхнувшего в крепости Христианштадте, Густав продолжал играть роль простака. Но 19 числа он сел на коня, повел караул во дворец, присоединил этих людей к сменявшемуся караулу и отдал приказ, по которому артиллерия и гвардия окружили палату. Но не было сделано ни одного выстрела, не было пролито ни одной капли крови; стокгольмское население радостно приняло стороны короля и на другой же день, 20 числа, переворот был окончен: в зале, окруженной войсками, король обратился с твердой речью к собранию, после чего была прочитана новая конституция. Она была составлена разумно и предоставляла королю те права, которыми пользуются теперь главы конституционных государств: король начальствовал сухопутными и морскими военными силами, назначал высших военных и гражданских чинов, вел оборонительную войну в силу своей собственной власти, но не мог принимать законодательные или финансовые меры без согласия риксдага. Место и время для собрания риксдага назначались королем. Густав пользовался своими новыми правами на благо народа, по крайней мере, в первые годы. Франция была на его стороне; соседние державы, ввиду его невоинственной политики, относились к нему тоже не враждебно.

Германия

Германия. Значение Семилетней войны

Исход Семилетней войны наложил решительный отпечаток на Германию. Губертсбургский мир резко обозначал направление будущего развития страны. Прежде всего не было уже более речи о государственном единстве, о Германии как политическом целом. Для каждого немца в отдельности не существовало национального сознания, принимая это слово в политическом его смысле. Название «государства» оставалось только выражением общности пережитых населением исторических событий, что могло еще олицетворять национальную связь, но не общность территориального владения, и такие случаи, в которых государство восстанавливало бы в своих правах подданного, обижаемого его князем, исчезали, если и бывали когда, в массе безнаказанности. Не подлежит сомнению, что крайняя раздробленность владений должна была уничтожить государственное единство; но новым фактором такого разъединения был резкий дуализм Севера и Юга, державы протестантской и католической, Пруссии и Австрии. Семилетняя война не только выяснила вполне этот дуализм, но и доказала осязательно превосходство северогерманского государственного строя. Это превосходство имело, без сомнения, свое основание и находило, во всяком случае, свое наглядное выражение в высокой личности Фридриха – «Великого», как называли его современники, – точнее, прозвал по собственному почину народ. Но, помимо преобладающей гениальности государя, многое зависело и от большой самородности государственного и народного положения, твердого сознания долга и сильного национального и государственного чувства чести, глубоко проникавшего все прусское офицерство, чиновничество, духовенство, судебное сословие и самый народ.

Прусское национальное чувство. Направления литературы