Похоронная процессия прибыла 22 февраля к въезду в Эльстер и проследовала мимо того места, на котором двадцать шесть лет назад Лютер сжег папскую буллу. Гроб с его земными останками был помещен в склеп, предназначенный для курфюрстов. Могила скрыла труп сильного, смелого, великого и доброго человека; но для последовавших его вероучению и для самого вероучения наступали дни испытаний, которые, однако не сломили их.

Шмалькальденская война

Протестанты долго не подозревали о грозившей им опасности. Согласно заключению конвента, заседавшего во Франкфурте в январе, они отклонили приглашение триентского собора. Смех, от которого император не мог удержаться при получении их ответа, впервые заставил их насторожиться. Никто из них не появился на сейме, открытом императором в Регенсбурге в июне. На нем император Карл заявил, что намерен действовать лишь против некоторых непокорных князей, курфюрста Саксонского и ландграфа Гессенского, которые 4 июля и были объявлены подлежащими изгнанию. Между тем в Риме, к досаде императора, его умный стратегический расчет подрывали громким ликованием по поводу предстоящего искоренения ереси.

Поход на Дунай, 1546 г.

Война не обещала уже наперед ничего хорошего для протестантов вследствие ошибок, присущих людям, образующих подобные союзы. Ландграф, человек наиболее способный быть вождем, должен был уступить главенство неспособному в военном отношении курфюрсту Иоанну Фридриху, как стоящему выше его по положению и могуществу. Была возможность перекрыть императору пути из Италии, и главнокомандующий войсками в Верхней Германии, Шертлин фон Буртенбах, сделав удачный маневр, взял Фусен. Затем он овладел важным проходом Эренбергского ущелья, угрожал разогнать собор и занять весь Тироль. Но ему запретили дальнейшее продвижение, не желая вступать в настоящую войну, хотя она была уже неминуема. После того, как удобнейший случай был упущен, и войска стояли уже друг против друга, Иоанн Фридрих не мог воздержаться от ненужного смелого словца, которое поставило его же в положение виновного: он послал объявление о войне «Карлу, королю испанскому, именующему себя пятым римским императором».

Армия союзников, собравшаяся в начале августа в Донауверте, насчитывала сорок тысяч человек. Примерно столько же, не считая ожидаемой помощи из Нидерландов, было и у императора, в том числе и восемнадцать тысяч иностранного войска, выговоренного им согласно подписанной при его избрании бумаги. Здесь, на Дунае, не было дано ни одного большого сражения. Происходили лишь небольшие стычки, но император давно уже заложил ту мину, с помощью которой он надеялся нанести сокрушающий удар по противнику: по тайному договору он заручился содействием герцога Морица и поручил ему исполнение приговора об изгнании курфюрста, его двоюродного брата, на которое тот был осужден. Предательство совершилось. Мориц вторгся в курфюршество, то есть в тыл протестантам. В протестантском лагере обстановка и так была неблагополучной, но этот удар решил все: армии пришлось разъединиться, то есть оставить императору Верхнюю Германию. Таким образом, он выиграл первую победу, так сказать, не обнажая меча.

Самый сильный из верхнегерманских городов, Ульм, капитулировал, и по условиям капитуляции обязался отказаться от Шмалькальденского союза, возвратить все, взятое незаконно, распустить свое войско, выплатить сто тысяч гульденов пени и впредь повиноваться вновь учреждаемой в нем судебной палате. Так поступили и другие города: Гейльброн, Эслинген, Рейтлинген, равно как и герцог Вюртембергский, сдавший имперским войскам Шорндорф, Кирхгейм и Гогенасперг и выплативший посрочно триста тысяч гульденов, благодаря чему он спас, по крайней мере, Каданский договор.

Кёльн был тоже вовлечен в общее крушение. Архиепископ понял, что не в силах осуществить свою великую миссию и отказался от своей кафедры (январь 1547 г.). В то же время сдался Аугсбург, а затем и четвертый из больших верхнегерманских городов, Страсбург.

Поражение протестантов

Относительно религии умный победитель поставил везде снисходительные условия. Он полагал, что если заранее даст понять главную цель своей политики, то тем самым без нужды усложнит себе свою все же нелегкую победу. Более того, его согласие с папским двором, который умел отравлять жизнь своим друзьям еще более, нежели врагам, было уже нарушено. Собор, созванный весной 1546 года, принял решение совершенно противоречащее взглядам императора. Это собрание итальянских и испанских изуверов вопреки направлению прежних религиозных прений старательно выставляло в самом ярком свете все противоречия в обоих учениях и возвещало свои догматические положения под угрозой проклятия всем отщепенцам. Папа отозвал обратно свои войска из имперского лагеря (март 1547 г.), снова сошелся с французским королем и перевел собор из Триента в Болонью, под ничтожным предлогом наличия в Триенте какой-то эпидемии.

Иоанн Фридрих

Но дело протестантства было еще не проиграно. В начале 1547 года Иоанн Фридрих довольно быстро отвоевал свою страну. Сами подданные герцога Морица, на которого император перенес курфюршеское достоинство в октябре 1546 года, видели в Иоанне Фридрихе передового бойца за их веру. Ему открылись широкие перспективы для деятельности еще и потому, что и в Богемии началось евангелическое движение: там снова стали раздаваться старые гусситские песни, и город Прага вместе с большинством дворянства отказал в повиновении королю Фердинанду, брату императора.

Это была минута, когда выдающемуся человеку давалась в руки величайшая из побед. Но в мире вообще редко случается так, чтобы надлежащий момент находил надлежащего человека там, где решается дело. Иоанн Фридрих не обладал честолюбием, направленным на великие цели. Он был государем, какого может желать себе всякая страна. Его личная жизнь и даже жизнь его двора и его лагеря отличались строгой нравственностью. Он любил посещать свои земли, устраивая кое-где сельские празднества для своих подданных, наведывался в Виттенбергский университет, в котором учились его сыновья. Это был человек правдивый, трудолюбивый, твердо отстаивавший свои права, исполненный чистых побуждений, искренний, прямодушный в своих убеждениях. Но для того, чтобы обеспечить победу евангельской истине и верованию, согласному с Христовым учением, при таких противниках как Карл V, Мориц, герцог Альба и подобные им лица, требовался характер более сильного закала и более выдающиеся умственные способности.

Иоанн Фридрих Великодушный, курфюрст Саксонский. Гравюра работы Килиана по картине Л. Кранаха

Поражение при Мюльберге, 1547 г.

И вскоре произошло то, что было предначертано судьбой. Император дошел до Нюренберга, а оттуда до Эгера в Богемии, где к нему присоединились войска Фердинанда. 11 апреля Мориц перешел саксонскую границу во главе императорского авангарда. Иоанн Фридрих был застигнут врасплох на самой невыгодной для него позиции, имея лишь четыре тысячи человек пехоты и две тысячи конницы, против вчетверо превосходящего противника.

Император подошел через Адорф, Плауен и Лейсниц к Эльбе, на правом берегу которой у Мюльберга, в нескольких часах пути от Виттенберга и расположился курфюрст. Он весьма некстати присутствовал на утренней молитве, когда раздались первые выстрелы у понтонного моста, наведенного им через Эльбу и лишь частично разведенного.

Несколько испанцев вплавь добрались до этого моста и овладели им. Вскоре прибыл император со своими главными силами. Перед ним текла широкая Эльба, сам он казался совершенно оправившимся от болезни. В великолепном наряде, с боевой бургундской перевязью, красной с золотыми полосами, он ехал верхом перед своим войском через исправленный уже мост. В это время Мориц и герцог Альба, перебравшись вброд через реку со своей легкой кавалерией, уже преследовали по пятам отступавшего курфюрста.

Карл V на Мюльбергском поле. Гравюра с картины кисти Тициана

Не разобравшись в сложившейся обстановке, Иоанн Фридрих вместо того, чтобы вовремя пресечь переправу противника, расположился у лесной опушки с орудиями и пехотой в центре и кавалерией на флангах. Было 24 апреля, воскресенье, четыре часа пополудни. Только теперь, когда в густевших рядах неприятеля раздался на разных языках – итальянском, испанском, немецком – лозунг: «Испания и Империя», курфюрстские войска поняли, что перед ними сам император с главными силами. Императорские гусары проникли в лесок, саксонская конница была разбита, пехота побросала оружие после короткого боя или вовсе без боя, и все обратились в бегство. Сам Иоанн Фридрих, оказавшись в лесу, вынужден был вступить в единоборство с каким-то гусаром, против которого он держался до тех пор, пока не подоспел один дворянин из свиты Морица, которому он мог сдаться в плен.

Император, человек невеликодушный, принял его не милостиво. Придворная челядь толпилась, чтобы взглянуть на высокопоставленного пленника. Сам он, благодаря своей вере и флегматическому темпераменту, вскоре успокоился. 19 мая была подписана Виттенбергская капитуляция. Курфюрст предоставлял императору, за небольшим исключением, всю область, которую вместе с курфюршеским достоинством получал его двоюродный брат, Мориц. Мориц, в свою очередь обязался выплачивать приличное содержание детям побежденного.

6 июня имперцы заняли главный очаг великой революции – город Виттенберг. Прах страшного еретика был теперь во власти изуверов, но император, по политическому соображению, равно как и по чувству человеческой справедливости, не допустил осквернить гроб Лютера, сказав, что с мертвыми не воюет. Но к живым он отнесся далеко не столь милостиво: он повез с собой курфюрста как пленника и не отказал себе в удовольствии проявления мелкой мстительности, приказав заготовить смертный приговор и показать его Иоанну Фридриху. Тот, не показав никакого волнения, отложил его в сторону и продолжал прерванную игру в шахматы.

Курфюрст Иоанн Фридрих перед Карлом V. Гравюра из «Исторической хроники» Иоанна Готфрида

Пленение ландграфа

После победы над главным протестантским государством императору было уже нетрудно одержать верх над ландграфом Гессенским и мятежными богемцами. Ландграф, потеряв в курфюрсте Саксонском свою правую руку, был в безвыходном положении и должен был согласиться на переговоры, которые велись курфюрстом Бранденбургским, Иоахимом и его собственным зятем, новым курфюрстом Саксонским, Морицом.

Согласно условиям капитуляции, он должен был предаться на милость или немилость императора и разрушить все до одной свои крепости. По первоначальному проекту, ландграфу грозило также заточение, но в окончательном договоре об этом уже не было ни слова, и курфюрсты Иоахим и Мориц, равно как и сам ландграф, полагались, разумеется, на новую редакцию документа.

По слухам, в договоре были умышлено подменены слова: einiges Gefaengniss и ewiges Gefaengniss («некоторое заточение» и «вечное заточение»), но это был бы слишком грубый прием для дипломатического коварства. Тем не менее, император и его слуги совершили обман. Карл V не захотел отпустить снова ландграфа на свободу, так как ненавидел его потому, что слишком долго его опасался. Но он предпочел заранее не обнаруживать свои намерения.

19 июня того же года, в 4 часа пополудни, ландграф Филипп прибыл в Галле для принесения извинений перед императором. Он был в прекрасном расположении духа и смеялся, но строгое замечание Карла заставило его опомниться. Действительно, теперь было не до смеха. Он опустился на колени и императорский канцлер прочел формулу просьбы о прощении. Так как император не подавал никакого знака, ландграф поднялся с колен сам. Вечером, после ужина в замке, герцог Альба объявил изумленным курфюрстам, что ландграф останется тут же. Их горячие возражения ни к чему не привели, равно как и гневные объяснения на следующее утро. Оскорбленные, посрамленные в своей чести князья покинули императорский лагерь, а Карл повез далее своего второго пленника. Прага и богемцы были усмирены и наказаны точно так же.

Филипп Великодушный: ландграф Гессенский. Статуя из алавастра и черного мрамора работы Готтфро.

С надгробного памятника, воздвигнутого его сыном в церкви Святого Мартина в Касселе

Карл V – победитель

К осени 1547 года, к открытию заседаний сейма, 1 сентября, в Аугсбурге, положение Карла V было наилучшим. Все покорялись ему, все чувствовали снова власть над собой и все текущие мирские дела устраивались теперь легко и по его усмотрению. Ему предоставлялось право на замену членов судебной палаты, учреждение государственной военной кассы для содержания Германией того самого войска, под чьим игом она находилась. Бургундское наследие императора, Нидерланды, было включено в состав государства в качестве бургундского округа и поэтому имело право на защиту с его стороны, оставаясь при этом неподсудным государственной судебной палате и, вообще, не подчиняясь ничему, что было бы стеснительно для этой страны.

Новый Кёльнский курфюрст, Адольф, из дома графов Шауенбургов, был посвящен в сан. Мориц Саксонский, предавший протестантов под нож императора, был утвержден в звании курфюрста. К тому времени уже были подготовлены меры для исполнения приговора над сопротивлявшимися еще городами и герцогом Альбрехтом в Пруссии.

Аугсбургский интерим, 1548 г.

Но следовало установить религиозные отношения до предстоящего полного воссоединения вероучений. Так называемый Аугсбургский интерим, то есть временное постановление, содержащее «его римского императорского величества заявление о том, как должно было обстоять относительно религии в богоспасаемом государстве до заключений имеющего быть общего собора», был признан имеющим законную силу (15 мая 1548 г.). Этот странный документ был составлен умеренными католическими и более нежели умеренными протестантскими богословами. Были допущены браки священнослужителей и причащение под двумя видами, вопрос об искуплении изложен в примирительном духе, но число семь для таинств, учение о пресуществлении, молитвенные воззвания к Святым и к Богоматери сохранялись вместе с празднованиями и всякого рода обрядами.

Император, увлеченный своим успехом, принял на себя трудное и, как доказали последствия, невыполнимое дело. Папа был в эту минуту решительно против него. В начале того же года, императорские уполномоченные прибыли в Болонью и положили на пороге соборной залы протест против перенесения собора сюда, а также заявление о непризнании каких бы то ни было принятых здесь, в Болонье, решений. Католические сословные чины в империи, с герцогом Баварским во главе, в ответ на свой запрос услышали от папы, что он не одобрит их присоединения к «интериму». Они дали понять императору, что знают, чему верить и как держать себя в церковных делах, а также то, что он переступает пределы своей власти.

Протестанты разделились: курфюрст Бранденбургский Иоахим и курфюрст Пфальцский приняли «интерим» беспрекословно, но Мориц, курфюрст Саксонский, Альбрехт Бранденбургский, Эрих Брауншвейгский и Иоанн Кюстринский не хотели его принимать, хотя в последствии и согласились. Некоторые города подчинились почти сразу, как, например, бывшие под непосредственным гнетом Нюренберг, Аугсбург, другие же, как Констанц, были принуждены силой оружия. Именно тогда один немецкий мясник, Гораций Коклес, удерживал испанцев от перехода через мост и затем кинулся в Рейн, увлекая с собой двух противников, с которыми боролся. Но и там, где покорились князья, предстояло еще сломить сопротивление страны, а за совестью всего населения стояла еще совесть каждой отдельной личности.

В Саксонии «интерим» потерпел неудачу. Мориц не мог провести его при общем враждебном тому настроении и потому, по его распоряжению, была выработана новая формула, которая и была представлена сословным чинам в Лейпциге. Этот «Лейпцигский интерим» вводил вместо императорского княжеское вероисповедание и хотя разнился от первого, но незначительно, сохраняя епископскую юрисдикцию, соборование, елеосвящение, литургию.

Печальнее всего было то, что Меланхтон также принял участие в этой затее. Соблазнившись ложной надеждой на восстановление мира в Церкви, освободившись от влияния подавляющей личности Лютера, прежде направлявшего все его помыслы и угнетенный недавними бедствиями, он согласился на предлагаемую сделку, подчиняясь при этом первому императорскому советнику, Карловичу. Многие отступники стали прикрываться примером этого наиболее выдающегося из евангелических богословов, который, однако, чувствовал себя глубоко несчастным, проклиная свою слабость, и искренне радовался всякому сопротивлению обоим «интеримам», оказываемому людьми более стойкими, нежели он сам. Но реакция была в разгаре: имперские чиновники требовали, чтобы аугсбургские граждане, если уже не хотели стать истинными испанцами, скорее учились всему старому.

Карл V

Действительно, 1548 год – один из знаменательных годов в истории габсбургской династии. 1548, 1629, 1851 – были апогеем их императорского могущества. Был момент, когда Карл V стал вершителем европейских судеб. Верный своему девизу «Все вперед», Plus ultra, он смирил, хотя и не сразу, всех врагов: короля Франциска, крупное восстание в испанских владениях, мятежные элементы в Нидерландах. К этому времени была наполовину уничтожена и великая сословная корпорация, пред писывавшая законы Германии. И средоточием этого громадного круга был он, болезненный, молчаливый, унылый человек, державший в своих руках нити управления всего мира.

Подобное положение, неестественное по существу своему, порождает в человеке стремления, превышающие меру его сил. Оно могло бы доставить удовлетворение лишь тому, кто с самого начала поставил себе целью возвышенные идеальные задачи. Карл V не был таким человеком. Это был скорее человек ограниченного ума, лишенный творческой силы и не сознающий радости в творчестве. Карл был рутинер, и не только в религиозном отношении. Но, тем не менее, это был умный, предусмотрительный, деятельный человек, упорно придерживающийся своих взглядов и убеждений, готовый отстаивать их в течение многих лет, даже всей своей жизни. Цель, поставленная перед ним, даже без усилия с его стороны для ее выбора,– именно цель быть кесарем во всеобъемлющем смысле, светским главой всего христианства, подобно тому, как им был некогда Карл Великий,– превратилась в его руках лишь в чисто внешний атрибут и, так как он стоял выше или ниже чаяний своих подданных, не был ни немцем, ни испанцем, ни голландцем, ни итальянцем, то и не находил ни в одном из этих народов поддержки, понимания и любви. Но он был близок к осуществлению своей императорской идеи, насколько она была, вообще, достижима. Судьба даровала ему еще несколько лет, в течение которых он мог считать эту цель как бы уже достигнутой.

В ноябре 1549 года умер его противник, папа Павел III, а новый – Юлий III (1550 г.), был предан императору. Он снова перевел собор в Триент, и таким образом все дела приняли желанный для Карла оборот. Одновременно с извещением о перенесении собора, курфюрстам и рейхстагу, собравшемуся снова в Аугсбурге в июне 1550 года, был предъявлен важный документ, согласно которому, по кончине благополучно царствовавшего императора, его сын дон Филипп, мог быть избран римским императором. Филипп сам прибыл в Германию и постарался завоевать народные сердца, принимая участие в увеселениях и пирах на немецкий лад, но успеха не имел. Король Фердинанд тоже с большим трудом смирился с крахом своих надежд в пользу племянника. Достигнув этой последней цели, император мог считать свою жизненную работу законченной.

Собор. Император

Непосредственно важнейшим на этот момент вопросом был успешный ход дел на соборе, основной целью которого было принятие устраивающих императора реформ. Карл, сознавая сложившуюся ситуацию в стране и руководствуясь политикой здравого смысла дозволил и протестантам прислать на этот съезд своих богословов. Протестанты могли составить ему коалицию против испанских и итальянских патеров, отвергавших какое-либо преобразование Церкви, то есть намеревались провести реформу в своих интересах. Был момент, когда снова возникли надежды на единение, к радости всех недостаточно осведомленных о сложившейся ситуации или поверхностно судящих людей, для которых выше всего было механическое единство в религиозной жизни общества. Успех собора в этом отношении зависел от положения императора. Оно было в данное время блестяще, но основы его уже были подорваны.

Чем решительнее обозначались последствия победы, одержанной императором, тем быстрее вызвали они то, что можно называть европейской оппозицией дому Габсбургов. В самой Германии было еще немало сил, несломленных борьбой. Недавнее поражение протестантства считалось по справедливости национальным позором. Испанские и итальянские войска императора не разбирали на войне, против кого они воюют, против католиков или лютеран, и теперь продолжали поступать так же. Возвышение императорской власти в католических странах вызывало сомнение, а в протестантских народ умилялся многочисленными примерами тех людей, которые были готовы нести крест за свою веру. Ни один из выдающихся протестантских проповедников не подчинился «интериму», предпочитая быть подвергнутым гонению.

Карикатура на «Interim» и интеримистов.

На нотных страницах помещены начальные слова псалма I «Блажен муж» и т. д., переделанные в сатирическую строфу, осмеивающую «Interim»

Германия и интерим

Оба плененных протестантских вождя стойко переносили выпавшие на их долю испытания. С гордостью рассказывалось о том, как Иоанн Фридрих отверг постановление собора. Он не хотел брать на себя грех, о котором сказано, что не будет ему прощения. В отношение того, что у Иоанна Филиппа отняли Библию и лютеранские книги, он был спокоен, надеясь не позабыть то, чему по этим книгам уже научился. Однако будучи человеком деятельным, жизнерадостным, страстным, он временами впадал в уныние так, что готов был обратиться к собору, лишь бы снова оказаться на воле. Он также негодовал при доходивших до него сведениях о том, что делалось с ведома, если и не по распоряжению императора, так коварно поступившего с ним.

Противникам Карла, попадавшим в его руки, вообще приходилось очень плохо. Взоры всех людей были устремлены на последние оплоты протестантства, из которых главнейшим был Магдебург-на-Эльбе. Город был осужден императором, но осада началась лишь в сентябре 1550 года. Герцог Георг Мекленбургский, маркграф Альбрехт Бранденбургский, курфюрсты Иоахим II и Мориц объединили свои силы для осады города. После того, как к ним присоединился императорский комиссар, начались боевые действия именем императора.

Так называемый «Новый город» был взят довольно быстро, но «Старый город» решился защищаться до последнего. С соборных башен, с высоты 433 ступеней, осаждающих громили четыре орудия. Монастырские колокола переливались на пушки. Вскоре некоторые успехи ободрили горожан. Однажды напав врасплох на противника, они успели захватить епископское знамя и сотню пленных, среди которых на следующий день был опознан, при общем ликовании, сам герцог Георг (декабрь 1551 г.). По всей Германии восхваляли геройский город, стойко оборонявшийся против пяти вражеских армий.

Мориц Саксонский

Сами князья вели дело неохотно, в особенности курфюрст Мориц, втайне вынашивавший свои планы. Он был правителем нового закала, смотревшим на все лишь с политической точки зрения. Сам император с удовольствием признавал его за способного ученика. В своей переписке с ним он не раз упоминал, что считает его за родного сына. Действительно, Мориц был человек незаурядный. Ему минул лишь двадцать первый год, когда он стал главой герцогства, но несмотря на свою страсть ко всяким удовольствиям, он оказался весьма дельным правителем. Религиозности в нем не было, лично для себя он ограничивался смутным признанием «Всемогущего Бога», нисколько не интересуясь богословскими и догматическими вопросами, так волновавшими общество того времени.

Во время своих переговоров с императором он оправдывал себя тем, что не вводил аугсбургского исповедания в своих владениях, что оно уже господствовало там, что он сам вырос в нем и что многие саксонцы согласились бы лучше лишиться жизни, нежели поступиться своими верованиями. Мориц прекрасно понимал эту сторону дела, равно как и то, что это новое учение, унижая папское верховенство, сильно возвеличивало власть князей, мирских правителей. Но у него не было выбора: его ненавидели на его собственной земле, называя «мейссенским Иудой», и эта ненависть могла стать серьезной опасностью. Кроме того, его честь была серьезно задета в деле с ландграфом, его тестем, положение которого император не соглашался улучшить. Узник подвергался унижениям со стороны своих испанских сторожей и его перетаскивали из тюрьмы в тюрьму, пока не заперли в Мехельне.

Все это доказывало недальновидность Карла, несмотря на все его хитроумие и тонкие расчеты; Мориц был дальновиднее: он понимал несбыточность воссоединения религиозных партий, а также значимость той услуги, которую он окажет государству, водворив требуемый страною мир с помощью признания обоих вероучений, как одинаково законных в Германии.

Курфюрст Мориц Саксонский. Гравюра работы Килиана по оригиналу Л. Кранаха

Шамборский договор

В феврале 1551 года, Мориц встретился в Дрездене с Иоанном Кюстринским, маркграфом Бранденбургским, в свое время присоединившимся к «интериму», по-видимому, из искреннего убеждения. Их переговоры велись относительно образования союза в целях защиты внутренней свободы в Германии, что в данное время было равносильно принятию мер по защите нового учения. На это требовались деньги, за которыми, казалось, удобнее всего обратиться к Англии или Франции. В мае того же года к Морицу в Торгау прибыли его единомышленники: Вильгельм Гессенский и герцоги Мекленбургские, Иоанн и Иоанн Альбрехт. Попутно, но чисто формально, они направили соответствующие предложения Франции, Англии, Дании и Польше. Франция с готовностью приняла предложение образовать новый союз против Габсбургца. Королю Франциску наследовал его сын, Генрих II, который вполне сочувствовал наступательному союзу, цели которого соответствовали и планам Морица.

Бесцельность полумер и полусоюзов наглядно доказывалась крушением Шмалькальденского союза. Франция предъявляла слишком большие требования: право наместничества над городами Туль, Мец, Верден и Камбрэ, принадлежавшими Германии. Более того, некоторые из союзных князей находили недостойным такое соглашение с иностранным государем, но положение вещей не дозволяло им быть слишком разборчивыми в средствах. Мориц также не разделял мнения своих союзников.

Договор с Францией был подписан в замке Шамбор (январь 1552 г.). Подготовка армии велась уже давно и вскоре была закончена. Мориц вступил в переговоры с Магдебургом, у стен которого все еще стоял лагерем. Город сдался ему, как своему бургграфу. Эта сдача города была не более, чем дипломатическим трюком, тогда как на самом деле магдебургцы вступали в затеянную против Карла большую патриотическую интригу.

Мориц объявил своим сословным чинам, а Вильгельм Гессенский, своим, что речь идет об освобождении ландграфа силой оружия, и в марте 1552 года все было готово. Гессенские и саксонские войска соединились у Ротенбурга на Таубере и в количестве 25 000 человек направились к Аугсбургу. В манифесте о войне были изложены все притеснения, которым подвергалась страна, говорилось о религиозном вопросе, о «постыдном» заточении ландграфа, о «скотском наследственном рабстве», которым хотели закрепостить Германию. Последнее обвинение нельзя считать преувеличенным, если вспомнить о тех насилиях, которым подвергались жители немецких земель со стороны испанских солдат.

Мориц – противник императора

На этот раз не было колебаний и остановок, как в 1546 году. Имперцы, в своих красных мундирах, выступили из Аугсбурга, где они уже не могли больше держаться (4 апреля), а двумя часами позже город заняли союзники – «Белые кресты». Французский король также принимал участие в походе.

Поражение Карла V и его бегство

Император не ожидал ничего подобного. План не составлял никакой глубокой тайны, слухи о нем проникали повсюду, Мориц даже грозил им Карлу. Но тот не придал этому значения, полагая, что постоянные требования курфюрста об освобождении ландграфа делаются только для вида. Католические богословы были уже на пути в Триент. Карл был уверен в том, что сама его личность внушала безусловное доверие, и он не мог даже вообразить, чтобы немцы, облекавшие свою дипломатическую хитрость во всякие тяжеловесные формы всеподданнейшей и всепреданнейшей верности, были способны на такой ловкий шаг, грозивший гибелью его планам. Он не замечал того, что отчуждал от себя всех, даже своего брата Фердинанда.

Все опоры Карла рухнули разом, и он решился бежать в Нидерланды, но было уже почти поздно. Успев пробраться горной лесной чащей до Эренбергского монастыря, он узнал, что Мориц уже близко. Карлу пришлось вернуться назад, к Инспруку. Мориц взял штурмом монастырь, укрепления и замок в Эренберге, и если бы не яростное требование солдат предоставить им вознаграждение за их действительно боевой подвиг, то он успел бы захватить Карла в Инспруке, как и намеревался.

Император воспользовался этим коротким промедлением, чтобы спастись. Не желая доставить своему врагу еще лишнего торжества, он сам освободил Иоанна Фридриха, которого вез с собой, и затем, больной, разбитый подагрой, бежал в Штирию в холодную, ненастную ночь, через покрытые снегом горы, как настоящий король без королевства.

Пассауский договор. 1552 г.

Мориц вернулся в Инспрук 23 мая. Бегство императора и угрожавшая опасность разогнали и собор. Удар был ужасен и разом изменил положение вещей. Мориц наглядно продемонстрировал при своей решительной победе действительно государственный ум. Искупив свое предательство 1547 года, он вознес себя в ряды тех, которые как в старину, так и ныне работали на пользу освобождения страны от чужеземного ига.

Овладев ситуацией, он возвестил то, в чем наиболее нуждалась Германия – постоянный мир, вместо существовавшего перемирия. Переговоры велись с королем Фердинандом, потому что император не имел уже никакого значения. Католические и протестантские сословные депутаты собрались в Пассау (август 1552 г.) и здесь определилось понятие, выработавшееся, наконец, в результате сорокалетней борьбы – понятие о возможности политического существования страны, без признания господствовавших до того времени вероучения и церковного устава. Тридцати шестью параграфами Пассауского договора от 2 августа 1552 года постановлялось: освобождение ландграфа, общая амнистия для всех поднимавших оружие против императора в последние годы, допущение протестантов в число членов высшей судебной инстанции, при освобождении их от присяги именем святых. Для созываемого через полгода рейхстага были выработаны нормы, относительно мер к устранению религиозных разногласий. Заранее устанавливался прочный мир, причем «причастные аугсбургскому исповеданию» и приверженцы старого вероучения обязывались взаимно не тревожить друг друга.

Император допускал Пассауский договор в качестве временной меры. Но ситуация уже не позволяла ему вернуться к политике 1546 или 1548 года и потому ни одно из его дальнейших начинаний не было удачным. Освобожденные князья, при возвращении в свои владения, приветствовались как мученики за веру, а Карл в это время тщетно старался ликвидировать последствия обрушившегося на него удара.

Его поход на Мец окончился неудачей – город оставался французским при габсбургском владении. В Венгрии и в Италии Карла также теснили французы и их союзники, османы. Но он все еще не расставался с мечтой всей своей жизни – склонить князей признать его сына Филиппа римским королем, когда король Фердинанд будет избран римским императором. Но все было безуспешно: тщетно заверял он, что вся администрация будет в руках немцев и Филипп будет знать немецкий язык, сквозь пальцы смотрел на религиозные разногласия, но доверие к нему уже утрачено, а все, что было известно о Филиппе, не могло пробудить к нему доверия.

Поставив религиозный вопрос на прочную основу, Мориц не дожил до законного завершения своего труда – конечного водворения мира в стране, на основе пассауских предварительных решений. Он в следующем же, 1553 году в тридцатитрехлетнем возрасте пал, сражаясь за правое дело.

Смерть Морица

Злобный маркграф Бранденбургский, Альбрехт, неудовлетворенный неудачным походом на Мец с императором Карлом, решил взять свое со старых врагов, епископов Бамбергского и Вюрцбургского, а также города Нюренберга. Он отклонил предложение о судебном разбирательстве и принялся разорять дружеские и вражеские земли с непростительной жестокостью. Католические и протестантские князья объединили усилия против общего нарушителя мира в стране.

В Люнебурге, в Сиверсгаузене, произошла битва, которая кончилась поражением маркграфа, но стоила жизни Морицу. Он получил смертельную рану, от которой умер через два дня (июль 1553 г.). Это был «сильный и даровитый человек», слишком рано сошедший с исторической сцены. Чтобы быть истинно замечательным, ему недоставало прямоты характера, бескорыстной преданности высоким нравственным задачам и, может быть, требовалось подольше пожить. Но он разрешил великий вопрос своего века настолько, насколько он был разрешим политическим путем, и вообще разрешим в данное время. Без сомнения, все это было куплено дорогой ценой, которую он уплатил не задумываясь. Это был первый из новейших государей, видящих в союзе с чужеземцами только известный политический прием – не более.

Стрелок времен битвы при Сиверсгаузене. Гравюра на меди работы Франца Брунна (1559 г.)

Сам маркграф был скоро побежден во Франконии и покончил свою полную приключений, бесславную, алкивиадовскую карьеру. С ним вместе закончилась последняя война средневекового стиля, нарушившая спокойствие в государстве. Все клонилось к умиротворению, великая драма близилась к своему завершению.

«Плохая война». Так выглядели сражения между швейцарскими и немецкими наемниками

Аугсбургский религиозный мир. 1555 г.

Король Фердинанд, получивший от своего брата безусловные полномочия, открыл 5 февраля 1555 года в Аугсбурге сейм, которым должен был завершиться великий переворот. Протестанты требовали безусловного, «непререкаемого» мира и были настороже, видя, что Фердинанд хочет перевести дело на светскую почву, на совещания о мире между областями. Гессен, Саксония и Бранденбург заявили о своем старом, исконном братстве на основе аугсбургского исповедания. Самый почтенный из протестантских князей, Христоф, герцог Вюртембергский, кроткий, рассудительный и твердый человек, известный чистотой своих убеждений, употребил все свое влияние на пользу дела. Кстати оба папские легата, естественные противники проекта о незыблемом мире на основе Пассауского договора, были отозваны на конклав по случаю смерти папы (Маркела II). Духовные члены рейхстага уже были согласны с проектом, а когда они вздумали, по клерикальному обычаю, вставить оговорку «поскольку им позволяет то звание их», они поняли из поднявшейся бури, что время двусмысленных обещаний уже миновало.

Таким образом, было решено, что епископы теряют право вершить суд. Из имущества духовенства оставалось конфискованным то, что уже подверглось конфискации до Пассауского договора. Никто не подлежал преследованию за принадлежность к аугсбургскому исповеданию. Умышленно неопределенная редакция этой последней статьи должна была благоприятствовать всем новообращениям в лютеранство. Но при этом возник весьма щекотливый вопрос относительно того, как следовало поступать в случае принятия «нового учения» такими лицами, как архиепископы или епископы со своими епархиями, часто равнявшимися целым княжествам, или аббаты, владевшие обширными поместьями и верховными правами? Должны ли были подвластные им люди следовать за своими правителями, или же они могли оставаться при «старом учении?» Это был принципиальный вопрос, на котором все и базировалось.

Католики утверждали – и совершенно справедливо,– что Кёльнский архиепископ, например, мог состоять владетелем области лишь пока состоял архиепископом, членом римской Церкви, сановником этого вполне определенного религиозного управления. С переходом в протестантство, уже не он был архиепископом, следовательно, утрачивал все права, связанные с этим званием. Протестанты возражали на это – и тоже вполне основательно – принимать решение по этому вопросу каждый человек волен самостоятельно, потому что при учреждении вышеназванных прав вновь возникшие обстоятельства не могли быть учтены. Но решить дело в пользу протестантства, значило бы даровать своего рода награду за отступничество, и наоборот, признание католического взгляда было равнозначно наложению штрафа за переход в лютеранство. Одним словом, это был вопрос, который мог решиться только силой, временем или стечением обстоятельств.

Протестанты не могли настоять на своем. Фердинанд решился, наконец, принять общий, безусловный мир, увещая и протестантов уступить, со своей стороны, в других пунктах. Они изъявили согласие, понимая, что им никогда еще не предлагалось столь выгодных условий. На этом рейхстаг закрылся, постановив, в своей окончательной резолюции 25 сентября 1555 года, водворение религиозного мира, что положило временный конец ожесточенной борьбе, длившейся в течение целой четверги века.

Недомолвки Аугсбургского договора

Спорная 18 статья Аугсбургского договора гласила: «Если архиепископ, епископ, прелат или другое лицо духовного звания отпадет от нашей старой веры, то лишается тем своего архиепископства, епископства, прелатуры и всяких других бенефиций с их произведениями и доходами, получавшимися доселе, причем не имеет права на какое-либо за то вознаграждение, но не терпит при том никакого ущерба для своей чести... За капитулом и кем следует остается то же право избирать на его место другое лицо старого исповедания и посвящать его в тот сан...» Эта статья таила в себе будущую тридцатилетнюю войну. В остальных отношениях мир подтверждал status quo: все подданные римского или аугсбургского исповедания,. безразлично, (договор признает лишь эти два вероучения) могли эмигрировать согласно своим религиозным убеждениям, причем переселение обставлялось всеми снисходительными условиями.

Но это не могло назваться широкой веротерпимостью, от которой были еще слишком далеки как это поколение, так и следовавшие за ним. В сущности, территориальные владетели становились распорядителями исповедания своих подданных. Только необходимость заставляла довольствоваться таким миром. В объявлении о нем значится: «Ради спасения немецкой нации и нашего любезного отечества от конечного разрушения и гибели, признали мы за благо, вместе с советниками курфюрстов и уполномоченными, прибывшими князьями и государственными чинами, и отсутствующими послами и представителями нашими, вступить во взаимное их и наше соглашение» и пр.

Смерть Карла V

Карл V ничего не мог предпринять против этого мира, разрушавшего одну из главнейших задач его царствования. Он решился вовсе удалиться от дел, как и требовало того его расшатанное здоровье. В течение лета 1555 года он передал своему сыну, Филиппу, управление итальянскими владениями, королевством Неаполитанским и Миланом. В брюссельском императорском дворце 25 октября того же года был совершен торжественный акт, при котором Карл простился с государственными чинами, обратясь к ним с длинной речью, и сложил с себя верховную власть над своей родиной, Нидерландами, после чего те же чины присягнули на верность Филиппу, присутствовавшему лично на этом собрании. 15 января 1556 года, находясь еще в Нидерландах, Карл передал своему сыну и испанские владения.

Карл V в последние годы царствования Гравюра на дереве

Формальная передача императорской короны, делами которой заведовал Фердинанд, могла совершиться лишь 8 марта 1558 года. В этот день во Франкфурте-на-Майне в присутствии курфюрстов и большого числа других немецких князей были оглашены акты отречения Карла и принятия императорского достоинства Фердинандом, причем последний – Фердинанд I (1558-1564 гг.)– присягнул и в соблюдении избиратель ной капитуляции.

Король Фердинанд I. Свинцовая отливка

Карл умер в том же году, 21 сентября, в резиденции, избранной им близ монастыря Святого Юста в Эстрамадуре, и в котором он прожил еще два года в уединении в сельской глуши. Он ревностно исполнял принятые им на себя религиозные обязанности, но не переставал следить за общественными событиями и за деятельностью Филиппа. Он часто молился о единстве Церкви, на пользу которой так усердно и так тщетно трудился. В этом последнем убежище под конец жизни ему пришлось испытать еще одно разочарование – он видел, что многие его прежние приближенные и даже тот самый духовный, который произносил перед ним проповеди в Святом Юсте, склоняются к исповеданию христианства в толковании Лютера.

Книга вторая. Реформация и антиреформация (1555—1618)

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Религиозные партии и силы их после заключения религиозного мира. Италия: орден иезуитов и Тридентский собор. Папы. Испания при Филиппе II

Положение дел после 1555 г.

Великий переворот, который положил в породившей его стране начало новому времени, как принято называть период с 1517 года, завершился аугсбургским религиозным миром. Но было слишком невероятно, чтобы этот мир был «прочен, постоянен, установлен навеки», как то гласил документ. Христианская религия появилась в мир с задачей быть единственно истинной среди разнообразия языческих верований, и царство Божие, возвещаемое ею, могло быть только единым, как един один Бог. Это понятие о необходимом единстве и однородности передалось и тому нагромождению догматов и учреждений, которое возросло под именем католической Церкви из несложных основ первоначального христианства, и много времени должно было протечь до того дня, когда люди уразумели, наконец, возможность совместного существования нескольких Церквей, нескольких выражений одной христианской идеи, способных уживаться рядом, с признанием своих взаимных прав.

Небольшой, но решительный шаг к этой цели был сделан аугсбургским религиозным миром. Но если «аугсбургское исповедание» выражало собой новую форму христианского учения и завоевывало себе путь с юношеским пылом, то те идеи, на которых утвердилась средневековая Церковь, далеко еще не вымерли. Напротив, вследствие своего столкновения с новшеством, они приобрели новую силу. Католицизм приучил всех видеть в нем одном суть любой власти, всеобъемлемости и непогрешимости для того, чтобы ему нельзя было надеяться на удержание за собой главенства и на возвращение себе, по возможности, того, что могло уже быть утраченным.

Силы партий

Положение дел в Европе во второй половине века реформации не было благоприятным для подобных надежд. Раны, нанесенные Церкви, были очень глубоки. В Германии из крупных светских владетельных домов оставались верными католицизму только дома Австрийский и Баварский, а из духовных областей государства разве лишь Брауншвейг и Клеве, но и они были ненадежны и требовалось делать им, как и многим другим, разные уступки. Так, в Силезии, области не имперской, король Фердинанд допускал введение постановлений Аугсбургского мирного договора. Одним словом, Германия, с принадлежащими ей или соседними землями, Швейцарией и Пруссией, равно как и весь Скандинавский Север, были наполовину утрачены для католицизма.

В Англии, как будет подробно указано ниже, разрыв с католической Церковью был уже в полном разгаре. В Польше, Венгрии, Семиградии новое учение также делало большие успехи. Во Франции и Нидерландах оно завоевывало себе большие симпатии и сдерживалось лишь путем кровавых насилий. Но все же нигде оно не одержало несокрушимой победы и общество усматривало во всем этом движении лишь чисто мирские или же религиозно-догматические цели, а не лежавшее в основе всего могучее, новое духовное начало.

Протестантство не признавалось еще за силу всеобъемлющую, постепенно проникавшую во внутреннюю жизнь самих его противников, хотя и бессознательно для них. Но к старому учению, как уже и к новому, примешивались различные посторонние интересы. Агрессивные действия всегда начинались со стороны приверженцев старых порядков. Это было в природе римской политики, и старая Церковь при таком образе действий имела несравненное преимущество; у нее был свой единый, направляющий непоколебимый центр в лице римского престола, Cathedra Petri, тогда как разрозненные элементы нового учения были лишены централизованного руководства. Но именно в этом, как мы увидим далее, была своя польза – они были непобедимы при обороне.

Во всяком случае, противоборство католицизма протестантству не прекращалось во все последующее время, как продолжается, в известном смысле, и поныне. Первым вопросом в истории каждого народа и государства стало их отношение к религиозному вопросу. Для каждой отдельной человеческой души, как и для каждой страны, религия, как и в первые времена христианства, стала важнейшим, насущным жизненным вопросом.

Италия

Две страны остались как бы совершенно в стороне от религиозных новшеств: это были Италия и Испания.

Италия как политическая единица значения не имела, хотя иногда в ней пробуждалось нечто подобное национальному чувству, а порой даже сильное. Так, испанское владычество считалось здесь как чужеземное иго. Габсбургский дом владел в Италии большими областями: на севере – Миланом, на юге – Неаполем, благодаря чему имел преобладающее влияние над многими мелкими владениями. Не считая Церковной области[6], в Италии могла считаться с Габсбургами разве только Венецианская республика. О единстве полуострова, в современном смысле, основанного на национализме, развитии, не могло быть и речи, потому что в стране боролись за господство две могущественные короны – испанско-австрийская и французская, причем их соперничество привело к разделению политических симпатий среди областей, городов и родовитых фамилий. Другой причиной служило то, что Италия была местопребыванием римских владык, их ближайшей паствой, а они были всегда врагами всяких национальных стремлений.

Отношение к реформации

Собственно протестантские идеи не пустили корней в Италии, хотя, несомненно, учение об искуплении лишь путем веры нашло отзвук и здесь, среди известного числа выдающихся лиц, а пробуждение религиозности в Германии встретило сторонников в тех, которые боролись против преувеличенного культа древности, переходившего у многих в наглое безверие. Несколько благомыслящих людей основали в Риме еще при Льве X «Ораторию божественной любви», и один из достойнейших членов этого общества, Гаспар Контарини, был послан, как уже было упомянуто, в Германию на совещания в Регенсбурге, подававшее одно время надежду на церковное единение.

Но и в этих кругах никто не помышлял об отпадении от католицизма, которое воспринималось бы как великое бедствие. Народные массы оставалась вне всякого на них воздействия трансальпийских идей. Великий германский раскол снова возлагал на пап заботу о духовности, тогда как Сикст IV, Александр VI, Юлий II, Лев X и, после кратковременного правления Адриана (1522-1523 гг.), Климент VII, были озабочены исключительно мирскими проблемами. Климент VII ради противодействия императору дошел до того, что вступил в тайный союз с протестантами.

В правящих клерикальных сферах не противились более необходимым внутренним преобразованиям и новому направлению и первым папой, вступившим на путь этих реформ, был Павел III (1534-1549 гг.), преемник Климента VII. При нем состоялся давно желанный собор, созванный в 1542 году и открытый 13 декабря 1545 года в Триенте. Тот же папа утвердил новый орден иезуитов (1540-1543 гг.), учреждение которого было вызвано сложившейся ситуацией и в дальнейшем стало представлять собой наиболее характерное явление в католицизме времен реформации. Примечательно, что всякий значительный поворот в жизни католической Церкви знаменуется учреждением какого-либо монашеского ордена, в частности, ордена бенедиктинцев, клюнийцев, рыцарские монашеские ордена, орден нищенствующих и др.

Новые ордена

Но старые ордена в тяжелое время изменили папству. Великая распря была начата августинцем, и масса его собратьев покинув «двор овчий», последовала за ним, а иногда даже и опережая его в своих стремлениях. При отпадении городов или областей в движении участвовали и францисканцы, и доминиканцы, и премонстраты. Необходимо было позаботиться о новых братствах и в 1524 году кардиналом Караффой было создано братство театинцев, а вскоре и братство варнавитов, но ключ к решению насущных вопросов того времени был найден не ими, а иезуитами.

Игнатий Лойола

Этот орден зародился в Испании, где в течение вековой борьбы с маврами сформировался воинствующий характер католицизма. Один испанский рыцарь, дон Иниго Лопец де Рекальде, младший сын в семействе Лойола из Гвипуцкоа, находясь на службе у Карла V, был ранен во время войны с французами, при осаде Пампелуны (1521 г.), и долго не мог окончательно оправиться от своей плохо залеченной раны. Среди лихорадочных грез в одиночестве бессонных ночей этот рыцарь, вынужденный отказаться от мирского военного поприща, мечтал о героях духовного рыцарства, хотел подражать Св. Франциску или Св. Доминику, о подвигах которых ему приходилось читать. В душе его происходила еще борьба между служением мирским и служением духовным, но последнее одержало решительно верх.

Оправившись от болезни, он сменил рыцарские доспехи на рясу отшельника. Однако всевозможные подвиги преувеличенного благочестия и самые тяжкие покаянные испытания, которые он наложил на себя в одном доминиканском монастыре, не успокаивали его, и он, как Лютер в Эрфурте, был близок к помешательству. Но однажды с ним произошло то же, что было и с Лютером – он как бы очнулся от тяжелого сна. Тогда он не стал более мучить себя замаливанием своих прегрешений и скоро ему стало казаться, что он видит внутренним оком своим Пресвятую Деву, самого Христа и постигает даже тайну Триединого Божества. Он отправился паломником в Иерусалим, но не нашел там удовлетворения для своей жажды деятельности и вернулся в Испанию. Странность его поступков навлекла даже на него подозрение. Но он чтил долг послушания со строго солдатским понятием о дисциплине и потому предоставил в распоряжение духовных властей всю свою восторженную жажду деятельности и когда на него было возложено пройти четырехлетний курс богословия, прежде чем взяться за какое-либо дело, то он несмотря на то, что ему было уже за тридцать лет, отправился учиться в Париж, где ему удалось зажечь своими идеями сердца нескольких людей.

Игнатий Лойола. Из берлинского мюнц-кабинета

Он сумел внушить свой восторженный аскетизм молодым людям, испанцам, и они вступили в союз, принеся клятву в верности ему над Святыми Дарами. Они поклялись при строгом соблюдении условий монашеского устава соблюдать нищету, целомудрие, послушание, посвятить свою жизнь попечению иерусалимских паломников и обращению сарацин в христианство. В случае невозможности этого, они порешили обратиться к папе с просьбой указать им дело по его усмотрению, притом без каких-либо условий с их стороны, без всякого вознаграждения и какое ему будет угодно.

Этот первый план оказался трудновыполнимым. В Венеции Игнатий познакомился с орденом театинов и его учредителями. Там же, в 1537 году, он и его товарищи были посвящены и начали проповедовать. Подчиняясь фантазии Игнатия, они назвали себя «Воинством Иисуса». Разными дорогами, но повинуясь уже одному общему уставу, они добрались до Рима. Они не встретили понимания и поддержки, но их вдохновенная активность привлекала многих. Они снова обязались исполнять безусловно и без промедления все, что мог бы повелеть им папа. Нельзя было не оценить, наконец, такой восторженной преданности в эпоху столь многочисленных отпаданий, и орден Иисуса был, безусловно, утвержден папой в 1543 году.

Иезуиты. 1543 г.

Орден быстро разрастался и приобрел более прочную организацию, причем главным руководителем был, по-видимому, испанец Лайнец, наиболее примечательная личность среди первых сторонников Игнатия. Отличительной чертой ордена с самого его основания было то, что его члены неуклонно шли к намеченной цели, пренебрегая всем второстепенным. Они отказались от обычных общих религиозных упражнений, посвящая всю свою деятельность на главное: проповедь, исповедь и воспитание юношества.

Во главе иезуитского ордена находится генерал, которому безусловно подчинялись все члены. Первым генералом был избран Игнатий, которого в 1556 году сменил на этом посту превосходивший его умственным развитием Лайнец. Высшее руководство ордена, профессы, избирались из числа старейших и наиболее заслуженных членов (вначале число их было очень ограничено). Младшая степень состояла из схоластиков; между ними и профессами стояли коадъюторы, то есть священники, которые имели серьезную научную подготовку и посвящали себя преимущественно воспитанию юношества, так как профессы, в силу своего четвертого обета, обязывавшего их по приказанию папы или генерала немедленно отправляться в указанное место, были признаны непригодными для занятий, требующих усидчивости. Орден допускал в свою среду в качестве коадъюторов и мирян, также приносивших требуемые три обета, основная задача которых – нести в народные массы идеи знаменитого братства.

Но иезуитский орден требует всецелой, безусловной ему принадлежности. Вступая в него, человек начинает с общей исповеди, в которой заявляет не только о своих недостатках и прегрешениях, но и о добрых качествах. Он отрешается от всяких своих связей. Родственные узы только телесны и не значат ничего перед тем высшим союзом, в который он вступает. Вступив в орден, он не может ни получать, ни писать письма, которые не прочитывались бы старшим. Генерал указывает каждому то место, на котором он может, исходя из своих личных качеств, приносить наибольшую пользу ордену. Одна из основных причин громадного влияния ордена заключается именно в этом.

Однако общество Иисуса сумело отрешиться от обычных приемов власти. Ни один из его членов не облечен духовным саном, потому что это затруднило бы надзор, а также создало бы препятствия каждому конкретному человеку осознавать себя только членом ордена и никем иным. При всей крайней строгости иезуитского устава, он составлен разумно и с пониманием человеческих особенностей. Так, например, в нем настоятельно требуется не преувеличивать религиозных упражнений, не ослаблять себя постом, ночным бдением, не измождать то тело, которое нужно на служение ближнему, и не затемнять непомерными трудами свободы своего мышления.

Устав ордена

Из всего вышеизложенного видно, что первая мысль о создании такой организации принадлежит военному служаке. Это устройство боевой армии, дрессировка солдат, выучка офицеров. Свободы нет ни в каком смысле, но нет и насилия в грубом смысле – все направлено на достижение цели, потому что все служит одной великой задаче и там, где не свободен никто, каждый обязан повиноваться. Даже высший глава ордена, генерал, несмотря на все свое могущество, также не свободен, у него свой надзиратель и увещатель, свой цензор. Всюду дисциплина, послушание, единство. Такой организм объективно ощущает потребность борьбы, натиска, завоеваний. И действительно, лишь то напряжение, которое сообщается человеку стремлением к борьбе и к состязанию за победу,– одно оно могло заглушать в каждом из членов союза чувство неудовлетворенности такой жизнью, в которой не было ничего человечески истинного и даже христиански истинного. Благодаря этому военному повиновению Церкви и ордену, члены его совершили много дел в своем роде великих, поистине сверхъестественных. Однако человечество никак не обязано им благодарностью, даже примерно такой, какую заслуживают бенедиктинцы или францисканцы.

Распространение

Иезуитский орден получил множество привилегий еще при Павле III. В частности, он был освобожден от надзора и юрисдикции епископов, не платил десятины со своего имущества, епископы обязывались без разбора посвящать в духовное звание всех лиц, представляемых к тому орденом. Орден мог присуждать студентам академические степени после произведенного им же экзамена. Генерал имел право самовластно назначать лиц на профессорские кафедры. Это возбудило зависть старейших орденов, сначала очень косо смотревших на «игнатистов».

Испанские доминиканцы раздражались, видя себя отодвинутыми на второй план. Парижский университет неблагоприятно отозвался о новом ордене в своем отчете за 1554 год. Но орден быстро преуспевал, благодаря своей изумительной организации. В Италии иезуиты почти совсем вытеснили светских наставников юношества, благодаря лучшей методике преподавания, обоснованной более педагогично в известном смысле. Причем преподавание в учебных заведениях было бесплатным, но приносило им огромную прибыль в виде того, что привлекало в орден людей с выдающимися способностями. Ко времени Игнатия (1556 г.) орден насчитывал уже тринадцать отделений: три в Италии, один во Франции, два в Германии, семь на Пиренейском полуострове и в его колониях. Иезуитов было не мало и за морями: в Бразилии находилось двадцать восемь членов ордена, на Востоке, в Азии, от Гоа до Японии, работало их около сотни.

Тридентский собор

Семью годами позднее закончил свое дело и собор, в котором принимали значительное участие и иезуиты при посредстве своего второго генерала, Лайнеца. Этот собор положил прочную основу новому направлению, то есть папскому абсолютизму, опираясь на изречение Христа, обращенное к Петру: «Паси овцы Моя», и на естественную бесправность овец перед пастырем.

Как мы уже видели, собор конца 1545 года, следуя за колебаниями политики, доказал на своих восьми заседаниях, что о действительной церковной реформе не было и речи, что от терновника нельзя ожидать смокв, и был перенесен в Болонью в 1547 году, при усилившейся вражде между императором и папой. Одному из пап, Павлу III, удалось заключить перемирие, весьма желанное при продолжавшихся совещаниях собора.

В мае 1551 года, при Юлии III, они возобновились, но уже в Триенте, с участием опасных пришельцев, немецких богословов-протестантов. Однако нашествие курфюрста Морица, наводившего страх одним своим приближением, разогнало собор, к удовольствию папы, и лишь через десять лет, в 1562 году, при Пие IV, он состоялся снова и определил, наконец, на восьми заседаниях (17-25) полный свод догматов и кодификацию новейшего католицизма (4 сентября 1563 г.).

Это было главным итогом, перед которым стушевываются остальные реформы. Учение, начала и уставы католической Церкви выражаются теперь кратко, ясно, определенно, в опровержение учения протестантов, которые предаются отлучению или проклятию под припев: «Anathema sit!» В соборе заседали, под конец, 187 итальянцев, 31 испанец, 2 немца, 29 французов, 1 англичанин. Им и поныне обязана римская Церковь своим кодексом. Голоса подавались поголовно, а не понародно, как в Констанце или Базеле.

Папы. Павел IV

Каждый знал теперь, чему должен веровать, и если это новое изложение церковного учения было связано со всеобъемлющей церковной дисциплиной, которой подчинялись все верующие, в особенности же клир, то, с другой стороны, это самое законоучение подавляло всякую свободу, следовательно перекрывало, если не уничтожало совсем, источник всего доброго и возвышенного, всякое стремление к истине и познанию.

Прежде всего была восстановлена инквизиция, это страшное судилище всяких отклонений от того, что было признано как истинное верование. При Павле III была издана соответствующая булла (1542 г.) и исполнение ее было поручено самому ревностному и строгому из кардиналов, Иоанну-Петру Караффе. В ней значилось: быстрое формирование дела при малейшем подозрении, не взирая на личности, снисхождение допустимо лишь при сознании и раскаянии в вине, никакого помилования еретикам, запрещение печатать или продавать книги без разрешения инквизиции. Эти постановления особенно строго применялись в Италии, находя активную опору во взаимной враждебности партий и сообществ, которые были рады вредить друг другу, и самым распространенным средством были доносы инквизиции.

Новый создатель ее, основатель театинского ордена, кардинал Караффа, был избран в папы несколько месяцев спустя после заключения религиозного мира. Он принял имя Павла IV (1555-1559 гг.). Это был уже 80-летний старец, но в глазах которого блистал еще юношеский огонь.

Папа Павел IV, Караффа. Гравюра на меди работы Николая Беатризе

Его отношение к тому, что он называл церковной реформой, было похоже на болезненную страсть. Павел IV гордился тем, что не пропустил ни одного дня, не сделав какого-либо распоряжения на пользу восстановления Церкви. Особенно заботился он об инквизиции, предоставив ей право применять пытку для допроса лиц, причастных к делам тех, которые обвинялись в ереси.

Такое направление церковной политики оставалось господствующим в течение долгого периода времени. Даже кроткие и благородные люди, занимавшие после него папский престол, разделяли этот взгляд. Если они и не были согласны с таким положением вещей, изменить его были бессильны. Ближайшими преемниками Караффы был Пий IV (1559-1565 гг.), человек мягкого и веселого характера. При нем собор завершил свое мудреное дело. Затем Пий V (1572 г.), возведенный на папский престол строгой партией. Даже став папой, он продолжал вести монашеский образ жизни, проникнутый сознанием своего высокого призвания и считал своей обязанностью не щадить ни себя, ни других. Вместе с тем он неумолимо преследовал еретиков, так как вырос в атмосфере жесточайших воззрений инквизиции и оставаясь верен им до конца своих дней. Его преемником стал Григорий XIII (1585 г.), получивший в молодости юридическое образование, имевший сына и по-своему покровительствовавший науке. Он был последним папой, которому наука должна быть благодарна и которому она обязана исправленным календарем, носящим его имя (1582г.).

Но самым замечательных в этом ряду пап был Сикст V (1585-1590 гг.), человек, сам проложивший себе дорогу в жизни, в полном смысле этого слова. Он происходил из беднейшей семьи и с величайшим трудом добился первоначального образования, рано вступил в францисканский орден и выдвинулся как член самой строгой партии. Даровитый, образованный, наделенный громадной трудоспособностью и энергией, он безраздельно верил своей звезде и своему Богу, возведшим его, простого пастуха, в высший духовный сан в христианстве на шестьдесят четвертом году жизни, следовательно, сравнительно рано. Он оказался превосходным правителем. Благодаря своей беспощадной решимости, он сумел пресечь страшные бесчинства бандитов, хотя пали головы не одних только виновных. Помимо этого, Сикст V сумел навести порядок в области, составлявшей наследственное достояние Церкви, упорядочил ее управление, помог развитию промышленности и земледелия, насаждению тутовых деревьев, построил водопровод, Aqua Felice, носивший его имя и обеспечивавший Рим водой для питья. Помимо этого, он пополнил истощенную папскую казну, отчасти благодаря своей врожденной бережливости, а отчасти с помощью менее популярных финансовых мер, которые издавна были здесь в ходу. Ему удалось скопить большие суммы, разумеется не при помощи сбережении, а займов, проценты по которым выплачивались из средств от продажи вновь учреждаемых должностей и из вновь вводимых налогов.

Папа Сикст V предписывает построить Ватиканскую библиотеку. Безымянная гравюра

В числе случаев, при которых эти суммы могли быть затронуты, значился следующий: если католическому христианству будет угрожать настоятельная опасность утратить какую-либо область. Подобная опасность существовала постоянно, вплоть до 1618 и даже 1648 года потому, что церковные и политические интересы тесно повсюду сплетались и папский престол постоянно вмешивался в решение важнейших европейских вопросов, о которых речь пойдет ниже. Таковы были вопросы: восточный, англо-шотландский, французский, испанско-нидерландский, а также сложности, возникавшие в государстве германском вследствие его неопределенного политического строя, на почве которого вспыхнула великая «мировая» война по поводу важнейшего из всех вопросов – быть ли одному католицизму или же еще и другим, равноправным с ним Церквам?

Испания

Таким образом, Италия оставалась католической страной, но ее нельзя было назвать католической державой. Такой выдающейся католической державой была Испания.

Филипп II

Филиппу II (1555-1598 гг.) было 28 лет, когда отец передал ему власть. В 1559 году он вернулся из Нидерландов в Испанию, которую впредь не покидал до конца своей жизни. Он был вынужден уступить германскую корону, а вместе с ней и императорский титул австрийской линии Габсбургского дома. У Филиппа не было такого положения, как у его отца, но именно это позволило ему укрепить свою самостоятельность и использовать огромные возможности, которыми он располагал, владея Испанией, Нидерландами, Франш-Контэ, герцогством Миланским, Сардинией, королевством Неаполитанским и заморскими землями, известными под общим названием Индии и пополнившимися при правлении Карла I[7] еще двумя большими владениями: Мексикой и Перу.

В 1518 году уроженец Кубы, Эрнандо Кортес, один из великих искателей приключений, которые пускались за счастьем в Новый Свет, поссорившись с кубинским губернатором, отправился без правительственного разрешения в экспедицию против Мексиканского царства, о сокровищах и своеобразном государственном устройстве которого ходили слухи, возбуждавшие корысть и честолюбивые помыслы во многих умах.

Эрнандо Кортес Гравюра Г. Вертю по картине Тициана

Войско Кортеса состояло всего из 110 матросов и 553 солдат, из которых было только 16 всадников и 13 человек имели огнестрельное оружие, отряд пополнили 200 кубинских индейцев. Такова была боевая сила, которой удалось, поистине сказочным образом, покорить Ацтекское царство. Лошади, оружие, отвага с примесью коварства и искусство, с которым Кортес воспользовался враждою между тласкаланами и ацтеками, помогли Кортесу совершить поистине невероятное дело. Он захватил самого царя Моктейзому (Монтезуму) в его же его столице. Гватемозин, племянник царя, после нескольких неудачных для него битв также попал в руки непобедимых чужеземцев. Этим завоевание и завершилось, и в 1522 году Кортес, признанный правым в своем споре с губернатором Кубы, а также благодаря своей громкой победе, был возведен Карлом в звание наместника и полномочного правителя Новой Испании.

Вслед за тем, с 1524 года началось завоевание царства инков на Тихом океане, закончившееся в 1531 году и сопровождавшееся еще более позорными проявлениями жадности, низкой хитрости и жестокости. Героем этого предприятия был изгнанный со своей родины человек, Франческо Пизарро. Он был героем предприятия, напрочь разрушившего цветущее государство, достигшее высокой ступени весьма своеобразной культуры. И здесь испанцы с помощью коварства и насилия овладели правителем страны, Сыном Солнца, великим народным божеством, инком Атагуальпа. Его подданные покорно собрали чудовищно громадный выкуп за своего государя. Но когда комната в двадцать один фут длиной и семнадцать футов шириной была наполнена золотом до высоты девяти футов, Атагуальпа под ничтожным предлогом был все же умерщвлен.

В виде особой милости его, как изъявившего согласие на крещение, не сожгли, а только удавили.

Испания при Карле I

История этих завоеваний и приключений занимает или волнует, как эпическая поэма, но на фоне этого не видно, чтобы на развалинах того, что разрушали победители, они воздвигли что-либо более достойное. Единственная их заслуга была в уничтожении некоторых варварских обычаев, как, например, людоедства у ацтеков, во всем остальном весьма культурного племени.

Таким образом, эти победы не имели особого значения во всемирно-историческом смысле. Гораздо важнее было то, что происходило в самой Испании при Карле I. При его вступлении на престол (1516 г.) страна не представляла собой единого целого, а состояла из множества малых королевств, которые соединялись в две большие группы под именем королевства Кастильского и королевства Арагонского. Эта смесь мелких владений пестрила своими особыми областными, городскими и сословными правами. Установление королевского единовластия сильного своим главенством и создание правильной администрации – было задачей, которую разрешил государственный ум кардинала Хименэса, начавшего это дело еще в предшествовавшее царствование и продолживший его в первые годы правления Карла I, который, согласно завещанию короля, всемерно укреплял и развивал монархическую власть.

Кастилия

В Кастилии, еще при Карле, укрепление монархии происходило наиболее активно (с 1516 г.). Восстание городов против привилегий дворянства и ужесточения королевской власти было подавлено. На равнине у Виллалара (1521 г.), комунеросы были разбиты соединенными королевскими и дворянскими войсками, но победители, гранды, потеряли даже больше, нежели побежденные. Благодаря своим привилегиям, они не принимали участия во внеиспанских войнах и потому при водворении мира в Кастилии распустили свои войска и жили в своих поместьях среди роскоши и почета. Но такое положение отчуждало их вовсе от всякого влияния на государственные дела. Король, которому они отказывали в своей помощи, не созывал более общесословных собраний, города же сохранили, по крайней мере, право предъявлять королю свои жалобы. Они должны были довольствоваться возможностью указывать на злоупотребления, подавать советы, утверждать денежные траты; но в этих скромных пределах голос их имел свою силу.

Низшее дворянство, напротив, было в полной зависимости от короны. Духовенство было в подчинении у короля, хотя Испания была страной, по преимуществу преданной папе и церковному единству. Благодаря прежним уступкам римского престола, король имел право назначать архиепископов, епископов, аббатов и пр. во всех испанских владениях. Клир ждал от него повышений и был во всем обязан ему. Сама инквизиция была государственным судилищем: инквизиторы выбирались из духовных лиц, но при этом они были правительственными чиновниками. Таким образом, в Кастилии был установлен новый государственный строй и для поддержания порядка требовалось содержать здесь небольшую военную силу.

Арагония при Филиппе II

Почти того же, в известной степени, достиг сын Карла в Арагонии. Здесь королевская власть имела ограниченное влияние: ни один «чужеземный солдат» не имел права вступать на Арагонскую землю; все дела должны были решаться в кортесах до закрытия каждой сессии; верховный судья, Justitia, был вполне независим и любой гражданин имел право обращаться к нему, причем его вмешательство имело вес даже в делах, возбуждаемых всесильной в Испании инквизицией.

Но дело арагонца Антонио Переца, королевского любимца, дало королю Филиппу предлог покончить с этой почти республиканской независимостью. Перец совершил политическое убийство, о котором будет рассказано ниже, по поручению короля. Народ требовал расследования, и Филипп не задумался пожертвовать тем, кто был его орудием. Перец бежал от преследования на свою родину и укрылся только своим правом подсудности лишь арагонскому судье. Это дало повод Филиппу вступить в Арагонию со своими кастильскими войсками. «Justitia» призвал тогда арагонцев тоже взяться за оружие (1591 г.), но сила была на стороне кастильцев, и хотя сам Перец успел спастись бегством, «Justitia» и четыреста других лиц были казнены. Местный порядок управления остался как бы тот же, но прежние арагонские льготы теряли силу перед грозным наступлением деспотизма.

Филипп II

Этот деспотизм находил себе опору в религиозном фанатизме, вновь разжигаемом немецкой реформацией. Борьба с маврами, длившаяся уже восьмое столетие, питала это враждебное настроение. К гордому сознанию о принадлежности к лучшей нации, «к чистой крови», примешивалась у испанца и уверенность в том, что он владеет и лучшей верой. Испанцы смотрели на еретичество не только как на грех перед Богом, они считали его, в известной мере, даже оскорбляющим их личное достоинство.

Филипп в этом отношении был самым ревностным из испанцев. Это был человек неспособный, ограниченного ума, связанный всякими предрассудками, чуждый даже малейшего проблеска душевной свободы. Еще в детстве он отличался пасмурным, почти меланхолическим характером, в юношеском возрасте, как и другие молодые придворные, он поддавался чувственным увлечениям, а рыцарские упражнения не вызывали у него интереса. Однако он охотно занимался науками, имевшими значение в управлении государством, и приобрел также хорошие познания в истории. В личности его не было ничего располагающего в его пользу, и сам он не испытывал потребности в дружеских отношениях.

Как мы уже видели, ему не удалось приобрести популярности в Германии. Когда же он в первый раз показался в Нидерландах и народ окружил его экипаж, приветствуя радостными возгласами своего будущего государя, он только глубже запрятался в угол своей кареты. Всем этим народным демонстрациям, всем шумным удовольствиям, возбуждению боевого лагеря и даже охоте, предпочитал он тишь своего кабинета, в котором без шума, с неутомимой деятельностью, не упуская из вида ни малейшей подробности, все предусматривая, все рассчитывая, он плел те нити, которыми опутывал полсвета. Он редко покидал Мадрид, разве что для посещения Эскуриаля, унылого дворца, напоминавшего скит, с 1563 года возвышавшегося, среди каменистой, лишенной тени долины, расположенной в нескольких часах езды от Мадрида. И только одна мысль вмещалась в его узком сердце: мысль о подавлении всякой ереси, а так как всякая свобода могла быть поводом к ереси, то и о подавлении всякой свободы.

Филипп II, король испанский. Портрет кисти Питера Пауля Рубенса

Инквизиция и ауто-да-фе[8]

Казалось бы, что в самой Испании нечего было и заботиться об этом. Евреев было много в этой стране во все времена. В Гренаде и в южной части Испании жили еще мавры, сохраняя свою старинную веру и свои обычаи. За исключением мелких сект вроде алумбрадов, во всей стране не проявлялось ничего подозрительного. Однако благодаря связи Карла V с еретической землей, исповедовавшей лютеранскую веру, через Пиренеи успели пробраться переводы протестантских книг, даже Библия в переводе на испанский язык.

Обвинить кого-либо в ереси было вовсе не трудно, даже высший духовный сановник Испании архиепископ Толедский пробыл семь лет узником инквизиции, умевшей добывать пыткой показания, если они не давались добровольно. Уже первый год, проведенный новым королем в Испании (1559 г.), ознаменовался несколькими из тех отвратительных зрелищ, которые носили название ауто-да-фе, на которых оглашались и приводились в исполнение приговоры инквизиции. Первое из них совершилось в Валладолиде, в мае месяце, второе – там же, в октябре, и было почтено присутствием самого короля. В шесть, часов утра общий колокольный звон возвестил о начале ауто-да-фе. От дворца инквизиции с войсками впереди двинулась процессия к площади перед церковью францисканского ордена, где были уже припасены дрова и воздвигнут помост. За солдатами шли члены священного трибунала, потом несчастные жертвы в одежде, испещренной изображениями дьяволов, для назидания самих грешников и глазеющей на них толпы. Далее следовали чины городского управления, судьи, городское духовенство. Помимо них площадь заполнили знатные лица и чернь, хлынувшая вслед за процессией.

Члены священного трибунала, придворные особы и король заняли приготовленные для них места. Мрачное торжество открылось проповедью, потом великий инквизитор прочел присягу, которой обвязывался защищать священную инквизицию, и набожная толпа, преклонив колени, повторяла за ним слова этой клятвы. Повторял присягу и король, обнажив меч, который он ни разу не брал в руки для личного участия в честном бою. После этого секретарь инквизиции прочел приговор. Некоторые из осужденных покаялись в своих заблуждениях и были прощены, другие отведены обратно в темницы, а несколько человек остались. Тех из них, которые решили сознаться в грехе, удавливали, прежде чем бросить в огонь, но упорствовавших привязывали к столбам и подвергали сожжению.

Война Филиппа с папой и Францией

Было ли что-либо достигнуто этими жестокостями? Соответствовали ли они вообще намеченной цели? Нет сомнения в том, что страх, наводимый ими, затушил кое-какие искры еретических учений, но эти учения и без того не привились бы к чуждому им по духу испанскому народу. Однако бесцельное в этом смысле варварство произвело свое общее губительное влияние на душевный склад испанской нации. В других землях: Сицилии, Неаполе, Милане избегали этих жестокостей и население оставалось столь же верным католицизму.

Однако инквизиция принадлежала к числу тех учреждений, которые придавали испанской короне род духовной власти, известную самостоятельность по отношению к папству, даже как бы право надзора за папским престолом. Действия папы и короля не всегда совпадали между собой и даже в самом начале своего царствования Филиппу пришлось вступить в горячую борьбу с папой. Это была уже четвертая или пятая из франко-испанских войн XVI столетия (1552-1559 гг.), начатая Франциском I, преемником Генриха II, в союзе с немецкими протестантами, в которой Германия понесла огромные потери.

После перемирия, заключенного в Воселле (1556 г.), Германия могла несколько оправиться, но папа побудил французов к возобновлению военных действий. Это был Павел IV, неаполитанец, который, будучи еще кардиналом Караффой, открыто проявлял свою вражду к императору, а теперь вступил в страшную борьбу против чужеземного испанского владычества. Он до того увлекся, что дошел до отлучения от Церкви «католического короля» и освобождения его подданных от верности присяге, причем для этих целей пытался войти в политический союз с турецким султаном.

В Италии и в Нидерландах, бывших главными театрами войны, победа осталась за испанцами. Испанский главнокомандующий, герцог Альба, двинулся из Неаполя к Риму и мог бы овладеть им, если бы его не удерживала общность католических интересов. В папских войсках лучшие отряды состояли из немецких наемников, почти сплошь протестантов, которые открыто глумились над священными изображениями на больших дорогах.

При появлении 10 000 французов под начальством герцога Гиза, Альба повернул назад. Пока война велась без решительного результата то в неаполитанских, то в римских владениях, в другом месте, именно в Нидерландах, она завершилась окончательно в пользу испанского оружия в сражениях при Гравелингене (август 1557 г.) и Сен-Кантене (июнь 1558 г.). Уже после первой из этих удачных битв испанцы двинулись к Риму, в то время как французы выступали из Италии. Папа должен был согласиться на мир, заключенный на весьма снисходительных для него условиях, благодаря набожности противника.

После победы при Сен-Кантене был заключен новый мир в Шато-Камбрэ, 3 апреля 1559 года. Завоеванные области были обоюдно возвращены обеими сторонами. Герцог Савойский Эммануил Филиберт, изгнанный французами, возвратился в свои владения. Взамен того французы оставили за собой Кале, который они еще раньше отняли у англичан, и немецкие епископства, относительно которых Филипп заявил, что это дело его не касается. Кроме того, состоялся и на этот раз тайный уговор насчет искоренения ереси, и новая дружба должна была скрепиться политическим брачным союзом. Печальное супружество Филиппа с английской королевой Марией – о чем будет сказано ниже – закончилось ее смертью еще за год до описываемых событий. Затем Филипп вступил в брак с французской принцессой Елизаветой, дочерью Генриха II; на официальном придворном языке молодая супруга называлась «оливковой ветвью» или «королевой мира».

Шато-Камбрезийский мир, 1559 г.

Таким образом, Филипп отстоял от своего вечного врага свои итальянские владения, и управление ими – за исключением Сицилии – не представляло особых затруднений. В Милане и Неаполе, как вообще во всей Италии, существовала партия недовольных, все еще ожидавшая от французов освобождения страны от испанского ига. Но искусная правительственная власть, опиравшаяся на частные интересы населения и умевшая противопоставлять интересы одного сословия интересам другого, поддерживала спокойствие в этих областях, благодаря весьма надежному числу войск и тому, что в современном обществе называется общенациональной идеей, а именно: церковно-католический вопрос, связывающий народ с его властителями. Иначе обстояло дело в бургундских землях: здесь глубоко въевшаяся рознь вызвала долговечную, большую всемирно-историческую борьбу, которая разрешилась созданием свободного цветущего государственного строя на германско-протестантской основе.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Нидерланды при Карле V. Правление Маргариты: Гранвелла. Владычество Альбы. Восстание и война: Утрехтский союз и объявление независимости

Нидерланды

При вступлении на престол Филиппа Нидерланды состояли из семнадцати провинций, включавших в себя современные Бельгию и Голландию. Здесь жило многочисленное цветущее, зажиточное население и насчитывалось 350 больших и 6300 маленьких городов и посадов. Среди городов были такие как Гент с 70 000 жителей, Брюссель с 75 000 жителей, Антверпен со 100 000 жителей, в то время как в Лондоне тогда проживало не более 150 000 человек. Нидерландские жители занимались преимущественно торговлей, которая особенно оживилась и расширилась благодаря все возрастающему значению Атлантического океана в сношениях с многочисленными владениями, входившими в состав империи Карла V.

По улицам Антверпена ежедневно проезжали не менее двух тысяч торговых фургонов. В нидерландские гавани входили или выходили из них, тоже ежедневно, сотни судов, прибывавших или уходивших со всех стран света. Уже с 1531 года в Антверпене высилось громадное здание банка и существовали одно португальское, одно итальянское и одно турецкое торговые товарищества. Промышленность стояла на высокой степени развития, все руки находили себе заработок. Даже пятилетние дети обеспечивали себе оплачиваемые занятия.

Страна производила весьма своеобразное впечатление: почва была обращена всюду в сады, хотя большую часть ее пришлось отвоевать у моря. Местные произведения обменивались на иностранные на двух антверпенских ярмарках, проходивших дважды в год и длившихся каждая по двадцать дней. Однако излишней роскоши не было; добропорядочность и известное образование были очень распространены в народе. Трудно было встретить безграмотного человека даже среди крестьян.

При этом развитии и благосостоянии жители пользовались свободой. По крайней мере города, сословия, области и корпорации имели свои многочисленные привилегии. Каждый налог вводился не иначе, как с утверждения генеральных штатов – собрания, состоявшего, как и везде, из представителей дворянства, духовенства и городов. Впрочем, и здесь, как и везде, преобладал дух областного партикуляризма: помимо общего высшего трибунала в Мехельне, каждая область имела свое сословное собрание и свою областную судебную палату. Области резко отличались одна от другой своим внутренним устройством и жизненными обычаями. Так Фландрия, Брабант, Геннегау со своими крупными земельными владельцами, имели аристократический характер, а Фрисландия отличалась демократическим духом.

Необходимость придать этой пестрой смеси требуемое единство, без которого немыслим государственный строй, давала правителю немалую силу, если только он умел не задевать вышеуказанного партикуляризма. Карл был мастер на такие дела: он чувствовал самого себя нидерландцем и эти части его обширных владений были единственными, в которых он пользовался действительной популярностью. Вместе с тем эти земли приносили ему большие доходы, и он умел это ценить. Они давали ему вчетверо больше, нежели Перу и Мексика.

Но теперь царствовал уже его преемник. Филиппу с самого начала был не по сердцу этот предприимчивый народ, и он поспешил покинуть Нидерланды при первой возможности, оставив здесь правительницей свою сводную сестру Маргариту, вдовствующую герцогиню Пармскую, находившуюся в полной от него зависимости. Маргарита была женщиной весьма недюжинного ума, ревностной католичкой, однако склонной, как все слабодушные люди, к уверткам или даже прямому обману. Филипп оставил при ней в качестве первого советника сына великого министра, Николая Перренот де Гранвелла, о котором уже упоминалось выше как о канцлере Карла V.

Маргарита, герцогиня Пармская. наместница нидерландская. Гравюра работы К. фон Зихема

Антон Гранвелла быстро возвысился на духовном поприще; едва достигнув сорокалетнего возраста (1561 г.), был уже кардиналом. Это был человек чрезвычайно даровитый, изъяснявшийся на семи языках, достаточно проницательный для того, чтобы оценить ошибочность известной политики, но в то же время готовый в полной мере быть ее орудием. Члены его совета были люди тоже далеко не знатного происхождения и столь же готовые на все, как и он.

Высшее дворянство было крайне недовольно учреждением такого управления. Преданно послужив Карлу V, когда можно было приобретать на этой службе лишь много чести, но мало золота, принося даже тяжелые жертвы, это дворянство видело теперь, что новый король, поручая власть своим выскочкам, хочет оттеснить местную знать.

Среди этой аристократии выделялись особенно два лица: Ламораль, граф Эгмонт, принц Гаврский и принц Оранский Вильгельм, из дома Нассау. Эгмонт был красивый, отважный рыцарь, оказавший большие услуги королю в битвах при Гравелинге и Сен-Кантене. Он имел многочисленную семью от своего брака с одной баварской принцессой. Никудышный придворный, беззаветно доверяя чистоте своих намерений, народной любви и своей солдатской верности королю, он не знал, что мадридский деспот сделал уже на списке служащих у него родовитых людей против его имени такую пометку: «неблагонадежен в религии» nutat in religione.

Ламораль, граф Эгмонт. Гравюра работы А. Вальяна

Принц Оранский был более примечательной личностью. Выросший при дворе императора Карла, рано определенный им на дипломатическую службу, он почерпнул в этой превосходной школе все, чему можно было в ней научиться, хорошее и плохое, даже сам царственный наставник возлагал на него большие надежды. Во время своего отречения в Брюсселе, больной император опирался на плечо этого 22-летнего юноши (Вильгельм род. в 1533 г.). О его религиозных убеждениях трудно сказать что-нибудь определенное: его родители приняли новое учение, сам он был воспитан в католической вере, но его религиозные убеждения, как и у его тестя, Морица Саксонского, были вполне подчинены политическим взглядам. Натянутость его отношений к королю была уже не новостью. Филипп ненавидел его со всей той недоверчивой злобой, которую ограниченный ум питает ко всякому занимавшему относительно независимое положение, благодаря своим огромным владениям в Германии, Голландии, Брабанте и Франции. Принц получил прозвище «Молчаливого». Действительно, он обладал умением молчать, хотя и бывал разговорчив в обществе. Но и тут итальянцы и испанцы, старавшиеся выведать его мысли, нередко обманывались в своих надеждах – он всегда умел хранить свои тайны от постороннего нескромного взгляда.

Вильгельм Оранский Гравюра работы В. Дельфа с картины А. Ван де Вечна

Религиозные эдикты

Повод к разногласиям был подан самим Филиппом, а не нидерландским дворянством. Никаких новых мер в отношении религии не требовалось. Карл V подавил новое учение с кровавой суровостью – число казненных за это исповедание равно страшной цифре – 50 000, а по другим источникам – даже 100 000 человек. Допустив, что последнее число, и даже первое, преувеличено, но принимая во внимание одиннадцать эдиктов, направленных против новшества, следует полагать, что лютеранство все же имело в стране значительное распространение. Однако последний из этих указов (1550 г.), был таков, что должен был удовлетворить даже Филиппа. Он ужасен до того, что и теперь, по прошествии четырех столетий, нельзя думать без стыда и негодования о том, что христианские государи могли опускаться до степени древнеперсидского или ассирийского варварства. Согласно этому эдикту, каждый продававший или покупавший сочинения Лютера и ему подобных, или даривший, или укрывавший у себя такие книги, или совершавший нечто подобное всему этому, подвергался казни. Мужчины, если они каялись в своем прегрешении, подлежали отсечению головы, женщины зарывались живыми в землю, нераскаянные же обрекались на сожжение.

Для существования такой системы требовалась военная сила и потому Филипп и не думал отзывать те 4000 испанцев, которые стояли еще в Нидерландах со времен окончания последней войны, хотя это и противоречило местному праву. Однако на этот раз ему пришлось уступить, потому что народное неудовольствие против чужеземцев стало обнаруживаться настолько грозно, что навеяло страх на самого Гранвеллу (1561 г.). Зато Филипп постарался умножить число епископов, в расчете на их содействие инквизиции. Ему и папе казалось недостаточно иметь четыре епископства на население приблизительно в три миллиона душ. В Испании было пятьдесят архиепископов и шестьсот восемьдесят четыре епископа, поэтому и для семнадцати нидерландских провинций были учреждены три архиепископства (Мехельн, Камбрэ, Утрехт) и четырнадцать епископств. Некоторые местности, назначенные для епископских кафедр, настойчиво ссылаясь на свои привилегии, отстояли свои права, но другие допустили молча водворение епископов.

Однако общее возбуждение усилилось и усердно поддерживалось кальвинистскими проповедниками, которые не испугались никаких эдиктов. Каждая казнь только увеличивала количество желающих принять на себя мученический венец. Народная ненависть, разделяемая и подогреваемая дворянством, осужденным на ничтожную роль, обратилась, преимущественно, на кардинала, так что, наконец, сама правительница стала советовать императору (1564 г.) его удалить, потому что его непопулярность отражалась на ней самой и на короле.

Гранвелла. Правительница

Король уступил, и Гранвелла был отозван. Он уехал из страны (1564 г.) под бременем справедливых и несправедливых обвинений, а дворяне стали принимать участие в делах управления, чего не могли делать при нем. Однако прежняя система была еще в силе. Не стихало и возбуждение, усиливавшееся при каждой новой казни какого-нибудь кальвинистского проповедника, а также вследствие колебаний правительницы, не внушавшей никому полного доверия.

Между тем тридентский собор закончил свою работу и предстояло обнародование его решений в Нидерландах. Государственный совет решил отправить депутацию к королю с изложением последствий господствовавшей дотоле системы и просить об ее изменении. Принц Оранский выразил в весьма эмоциональной речи необходимость желаемых перемен. Уполномоченным был Эгмонт, верноподданнейший из нидерландских вельмож и усердный католик. Его встретили в Мадриде с таким почетом и великолепием, что он потерял всякую бдительность. Королю ровным счетом ничего не стоили все его притворные ласки, полуобещания и милостивое обхождение там, где он хотел добиться своей цели. Эгмонт, уверенный в полном успехе своей миссии, вернулся в Брюссель, как он выразился «довольнейшим человеком в мире». Но в октябре того же года правительница получила из Испании предписание оставить все по-старому и со всей строгостью претворять в жизнь все, что указано в эдиктах. Весьма характерен следующий факт: в докладе комиссии, назначенной в Мадриде для составления проекта реформ в постановлениях против еретиков, значилась собственно одна существенная мера – замена смертной казни изгнанием для лиц, хотя уличенных в ереси, но раскаявшихся. И эта статья была единственной, на которую не согласился Филипп. Такие старые сподвижники Гранвеллы, как Виглий, опасались последствий такого решения, предлагали повременить с обнародованием приказа его величества. Это был тот момент для дворянства, когда оно могло занять решительную позицию и принц Оранский настоял в совете на немедленном опубликовании приказа. «Мы увидим теперь начало великой трагедии!» – воскликнул он.

Дворяне заключили между собой союз, известный под названием Бредского компромисса и направленный против испанской тирании. Первым практическим шагом союзников было вручение петиции правительнице (апрель 1566 г.). Они в количестве 200 человек верхом прибыли в Брюссель под восторженные приветствия населения, и правительница была вынуждена принять их у себя во дворце. Они вышли из дворца, добыв нечто, имеющее большую цену в подобные времена, – кличку для своей партии. Один из советников правительницы сказал ей, докладывая о прибытии дворян, экономические дела которых в действительности были не в блестящем положении: «Не пугайтесь, ваша светлость, это просто толпа всякого сброда (gueux)». Это стало известно дворянам и на пиру у одного из членов союза был провозглашен первый тост за «сброд». Затем данное прозвище сделалось боевым кличем. Союз был учрежден для борьбы с инквизицией при соблюдении верности королю, «даже до нищенской сумы», и потому избрал своим наружным знаком и символом партии так называемый «нищенский пфенниг» (пфенниг гёзов). Постепенно движение принимало более и более широкие размеры.

Пфенниг Гёзов. Из берлинского мюнц-кабинета

Гёзы. Иконоборство

Когда стало известно, что лучшие люди в стране восстают против правительства, то дела стали приостанавливаться и множество людей эмигрировало. Участившиеся протестантские сходки представляли собой уже нечто зловещее. Если раньше они происходили в лесных чащах и среди ночной тьмы, то теперь – средь бела дня на открытых полянах, в селах и в городских предместьях. На последней сходке в Генте насчитывалось уже около 7000 человек. Это было похоже на молитвословие в боевом лагере, богослужение воинствующей Христовой рати. Вокруг кафедры теснились женщины и дети, их охватывал кольцом строй вооруженных мужчин. Подступы к полю были заграждены, конные патрули разъезжали дозором. Раздавались назидательные брошюры, пелись французские псалмы, а по окончании проповеди, которая не могла не быть зажигательной при такой обстановке, следовало благословение нескольких брачных союзов, совершались крещения и сборы пожертвований для бедных, принадлежащих к общине.

Постепенно эдикты теряли всякую силу, возбуждение при этом возрастало и на сторону правого дела становились не только честные и степенные люди, но и всякие негодяи, которые спешили воспользоваться бессилием власти. Вместе с толпами изуверов, падкая на грабеж чернь врывалась в церкви (в Сент-Омере, в Ипернэ), разбивала украшения, картины, органы. Через несколько дней та же буря, «разгром изображений», повторилась в Антверпене. Изображения Спасителя, образа, драгоценные произведения искусства разносились в куски, причастные сосуды служили для тостов за «сброд», освященным елеем мазали себе обувь те, у кого она была. Священники бежали, пряча у себя под одеждой какую-либо святыню, которую они хотели спасти вместе со своей жизнью. Чернь рядилась в роскошные облачения, приветствуя «сброд». В течение нескольких дней было совершено много зла.

Но власти, придя в себя, вскоре усмирили толпу, знать поддержала правительницу и порядок был восстановлен (1566 г.). Крайности, как это бывает всегда, послужили лишь укреплению власти правительства и руководители партии подали правительнице благоразумный совет: теперь, когда она, с их помощью, подавила восстание и наказала виновных, ей следовало отнять всякую почву у нового мятежа, удовлетворив справедливые требования страны. В Мадриде не было недостатка в разумных людях, подававших голоса в пользу подобной благоразумной политики, но Филипп, приведенный в крайнюю ярость полученными из Нидерландов известиями, отвечал на все советы: «Лучше мне потерять десять жизней, чем править еретиками!» – и приготовился к мщению, хотя делал вид, что дарует виновным снисхождение и пощаду.

Правительница победоносно вступила в Антверпен и потребовала от нотаблей новой присяги в безусловном повиновении. Эгмонт подчинился этому приказанию, принц Оранский отклонил его. Он предвидел, что должно было случиться, потому что хорошо знал Филиппа и имел связи даже в мадридском кабинете. Поэтому он со своими сторонниками покинул страну. Но Эгмонт, полагаясь на свою верность королю и на свои заслуги, считал себя в безопасности и не захотел слушать предостережений. Между тем, Филипп, собираясь наказать Нидерланды и обуздать их навсегда, стягивал к ним испанские гарнизоны из Сицилии, Неаполя, Милана и, вопреки мнению своих советников и самой правительницы, назначил главнокомандующим над этим войском и исполнителем его намерений в отношении страны грозного вождя – герцога Альбу.

Дон Карлос

К этому времени относится самый грустный эпизод в жизни ненавистного деспота: катастрофа с его сыном от первого брака с Марией Португальской, дон Карлосом, исторически верный образ которого совершенно заслонен от нас популярным созданием поэта. Принц был калекой с детства, дурен не только телом, но и душой, при этом еще и болезненно раздражителен. И этот жалкий от рождения организм вконец губили самые унизительные пороки, а то, что оставалось еще не затронутым ими, поблекло от крайне суровой отцовской дисциплины, резко противоречившей пылкому темпераменту юноши. Повзрослев, инфант надеялся на приобретение большей свободы после своего брака с французской принцессой Изабеллой; но эту, уже назначенную ему невесту, предпочел взять сам Филипп, овдовевший во второй раз в 1558 году. Это событие совершенно помутило ум дон Карлоса. При вспыхнувшем в Нидерландах мятеже он вообразил себе, что главное командование армией будет поручено ему, а узнав, что оно возложено на Альбу, однажды даже бросился на него, но без труда был обезоружен им и мог только беспомощно барахтаться у него в руках.

Дон Карлос. Гравюра работы Дом. Зенои, 1568 г.

Очевидно, он был не в своем уме, так как решился убить короля, но не смог удержать своего намерения втайне и очень явно намекнул об этом своему дяде, дон Хуану. Созвав нескольких богословов в Атоху, дон Карлос требует у них отпущения грехов за убийство, которое желает совершить, причем делает это так, что не составило труда догадаться, что речь идет об его отце. Потом у него появляется мысль бежать, и он спокойно обращается к королевскому директору почт, князю Таксис, за пригодными для этого лошадьми.

Королю были известны все эти замыслы. 18 января 1568 года, на виду у всех, в шлеме и доспехах, Филипп спустился по лестнице своего дворца в сопровождении нескольких грандов и двенадцати человек почетной стражи. Принц спал, когда отец вошел в его комнату со своей свитой. Произошла бурная сцена, после которой Карлосу было объявлено, что он арестован. Все это событие возбудило понятные толки. Филипп известил об этом письменно разные дворы и папу. Из его слов следует, что он был вынужден прибегнуть к такой мере по долгу своему к Богу и людям. А также можно заключить, что несчастный юноша позволял себе выражения, которые могли отзываться ересью. Известно, что он не захотел читать предложенных ему молитвослова и книг с благочестивыми размышлениями.

О разумном обращении с больным, о врачебной помощи ему не было и речи. Инфанту предоставили возможность жить как помешанному: иногда он не ел по целым дням, иногда доходил до обжорства и проглатывал непомерное количество студеной воды, чтобы потушить в себе внутренний жар. Он требовал, чтобы и его постель также охлаждали льдом. Последствием всего этого была смертельная болезнь, которой, если не способствовало, то обрадовалось его бессердечное окружение. «Постепенно,– так рассказывает папский нунций в своем донесении,– желая себе смерти, принц пришел к иному образу мыслей. Он призвал своего духовника, молился, принял св. причастие и когда скончался, в день Св. Иакова, 24 июля 1568 года, то оставил своим попечителям, или палачам, то утешение, что умер добрым католиком. Перед своей кончиной он простил короля и его приспешников. Во время болезни сына Филипп видел его только один раз и то явился преднамеренно тогда, когда принц спал. Он осенил его крестным знамением и снова ушел. Единственным лицом, выражавшим сострадание к жалкому юноше среди этого ужасного двора, была королева Елизавета, которая сама ненадолго пережила Карлоса.

Герцог Альба в Нидерландах

Альба, во главе 12 000 человек лучшего войска, 8 августа 1567 года перешел границу, а 22 числа вступил в опустевший Брюссель. Смиренное обращение его с правительницей не обманывало ее насчет потери всякого ее значения в стране. Альба скрытно занял все тактически важные местности, а 9 сентября нанес внезапно тот решительный удар, который поразил страхом все население. Оба вождя той партии, которую можно было называть национальной, графы Эгмонт и Горн, приглашенные в гости сыном Альбы, Фердинандом, были арестованы тут же, в герцогском дворце. Им внушили сначала полное доверие со всем лукавством испанской политики, а затем заманили в западню. Это было повторением той ловкой проделки, жертвой которой за двадцать лет перед этим (1547 г.) был ландграф Гессенский. Оба узника были препровождены в Гент под испанским конвоем. Маргарита удалилась, и герцог Альба согласно своим полномочиям стал неограниченным правителем.

Это владычество, при котором тирания продемонстрировала все свои ужасы, но еще более свою безмерную несообразительность, длилось шесть лет (1567-1573 гг.). Человек, стоявший во главе такого правления, был надменный и ограниченный кастилец, подобный своему владыке. Хороший воин, но недалекий, даже и в смысле боевого искусства, он был совершенно неспособен управлять страной и поглощен лишь одним чувством – ненавистью к еретикам. Он, как и его король, не отдавал даже себе отчета в том, что эта слепая ненависть тупо принята им за веру и заменила ему всякие религиозные убеждения. Известное изречение древнего историка, описывающего яростное неистовство партий на тесном пространстве маленького острова: «Здесь происходило все возможное, и даже более, чем возможно», – было вполне применимо к наступившему правлению в Нидерландах. Исчезли всякие понятия об общественном или личном праве, всякая справедливость, милость, разумное действие.

Фердинанд Альварец Толедский, герцог Альба. Гравюра работы Губракена

Первым делом Альбы было установление особого трибунала, судилища мятежей. Народ придал этому учреждению меткое прозвище «Кровавой палаты». В этом ужасном суде заседали лишь подневольные креатуры Альбы: дель Рио, Гессельс, Варгас. Последний пользовался самой дурной славой, не имел понятия о чести и был вполне пригоден для позорного звания палача. Руководством к действию для этого трибунала служили шестнадцать статей, согласно которым в его ведение входили все дела об еретических учениях, об участии в разгроме священных изображений, вооруженном восстании против короля и прочее.

Неопределенность таких пунктов обвинения позволяла неправедным судьям истолковывать их по своему усмотрению. Для того, чтобы охарактеризовать это учреждение, достаточно прочитать протокол его действий за три месяца: в январе 1568 года приговорено к смерти в Валансьене 48 человек, 20 февраля задержано 95 человек, осуждено 37 человек, 20 мая – снова 53 человека, а слуги наместника заняты были поисками все новых жертв. Страна была в ужаснейшем положении. Торговля, главный жизненный нерв края, могла процветать лишь тогда, когда есть полная уверенность в спокойствии и безопасности, а здесь нельзя было ручаться ничем и за то, что может произойти в ближайшую минуту. Тысячи жителей бежали за море, в Англию, тысячи спасались в лесах и были готовы укрыться еще дальше. При этом мире жилось хуже, чем во время войны. Но и война не заставила себя долго ждать.

Морской «сброд». Казнь Эгмонта и Горна.

Изгнанники и беглецы не оставались в бездействии. Они собрали небольшое войско из своих единомышленников, французских «гугенотов», о которых будет вскоре речь, и немецких наемников. Эта незначительная армия, под начальством графа Людвига Нассаусского, храброго брата принца Оранского, перешла границу и разбила более многочисленный отряд грозных испанских ветеранов при монастыре Гейлигерле (май 1568 г.). Альба ответил на это предостережение судьбы новыми «юридически обоснованными» убийствами и казнью двух своих знаменитых узников, графов Эгмонта и Горна.

Особая комиссия для производства над ними суда прибыла в Гент в ноябре 1567 года. Многие высокопоставленные лица, в том числе даже император Максимилиан и сам Гранвелла, старались повлиять на короля Филиппа. Более всех прилагала к этому усилий несчастная жена Эгмонта, мать одиннадцати детей. Но все было тщетно, равно как и привилегия рыцарей Золотого Руна, на которую Эгмонт ссылался перед судьями в своем простодушии. Вслед за победой, одержанной «Сбродом», суд произнес свой приговор (2 июня): смерть и конфискация имущества в пользу короны. Оба осужденных были доставлены в Брюссель под надежной охраной. Там, на площади, все подступы к которой были заграждены солдатами, совершилось кровавое дело (5 июня). Палач исполнил свою обязанность, и голова победителя при Гравелингене была воткнута на один из воздвигнутых шестов. Через два часа был казнен и Горн. Оба павших оставались до конца верными своему заявлению, что умирают верными слугами короля. Герцог написал Филиппу о том тяжелом положении, в которой находится вдова Эгмонта. А в это время конфискованное имущество казненного препровождалось для умножения богатств, отнятых таким же образом у других лиц. Он заявлял в том же письме, что весьма утешается тем, что оба графа покончили жизнь добрыми католиками.

Казнь графов Эгмонта и Горна на торговой площади в Брюсселе. Гравюра на меди работы Франца Гогенберга

Вильгельм Оранский

Кара за все эти злодеяния наступила не скоро. Политика крови могла вполне прожить отведенное ей время. Надежды страны обратились к Диллендорфу-на-Лане, где Вильгельм Оранский окружил себя небольшим двором. В октябре принц вступил со значительными силами в Брабант, но Альба не принимал сражения. К тому времени средства на содержание армии у Вильгельма быстро истощились и он был вынужден снова покинуть страну. После этого тирания укрепилась еще больше. Однако в следующем году Альба потерпел поражение.

Система его правления требовала громадных расходов, и герцог, не довольствуясь постоянными конфискациями и вопреки основам всякого, хотя бы самого властного управления, придумал ввести в стране, жившей исключительно куплей и продажей, испанскую «альковалу», то есть взимание одного сотого пфеннига со всякого движимого и недвижимого имущества, одного двадцатого пфеннига со всякой продаваемой недвижимости, и одного десятого с продаваемой движимости. Но он наткнулся при этом на пассивное сопротивление, с которым не могла справиться даже его тирания. В самой Испании смеялись над безрассудной мерой. Торговцы закрыли свои лавки, объявив, что им нечего продавать. Вскоре вся страна последовала такому примеру, и применение декрета о новом налоге пришлось отложить. Несостоятельность такого управления страной проявилась полностью и летом 1570 года была объявлена так называемая амнистия, но милостивый манифест был составлен так, что в другой стране был бы сочтен за суровую карательную меру, вследствие чего он не успокоил, а внес еще большее раздражение в умы.

Население, подававшее пример исключительного долготерпения, стало помышлять уже не о помилованиях, а об освобождении и мести. Правительство, презрев все и вся, лишь усилило бремя своего угнетения. Преследовалось все – дети, распевавшие на улицах кальвинистские псалмы, женщины, навещавшие своих мужей в изгнании, – но власть этим ничего не достигала. Между тем географическое положение страны и отчаяние изгнанных с родины граждан способствовали созданию своеобразного воинства, с которым правительству приходилось считаться. Эти воины приняли название «Морского сброда» и, не надеясь на помилование при существующей власти, занялись морскими разбоями и наносили большой вред испанцам, грабя и разоряя прибрежные местности.

Взятие Бриеля, 1572 г.

Эти буйные шайки, постепенно приобретавшие правильную организацию, овладели зеландским городком Бриелем. Бриель стал опорным пунктом для движения, распространявшегося по всем северным провинциям, и в то же лето (август 1572 г.) представители самой обширной нидерландской области, Голландии, признали на своем собрании в Додрехте законным королевским наместником в провинциях Голландии, Зеландии, Фрисландии и Утрехте принца Вильгельма Оранского. Принц выступил в поход и одержал победы, но побоище, которому подверглись протестанты во Франции в ночь с 23 на 24 августа, вследствие нового оборота французской политики, ободрило испанцев и свело на нет весь успех армии «Сброда».

Однако Альба не мог торжествовать. При всей своей ограниченности он понимал, что не достиг ничего в течение своего шестилетнего правления. Естественные последствия воплощения его системы были слишком очевидны. Суммы, добытые конфискациями, таяли у него в руках и грозили не пополняться более, его солдаты дичали, выполняя обязанности, которые считали позорящими их звание, хотя они и были грубы сами по себе. Альба сознавал, что в Мадриде им также не совсем довольны и немая, холодная, но всюду питаемая к нему ненависть начинала задевать за живое даже его жесткую и мрачную душу. Он подал просьбу об увольнении, предупреждая тем свою отставку, и покинул в декабре 1573 года страну, в которой своими деяниями исключил возможность дальнейшего испанского господства.

Военные действия, 1573-1576 гг.

Но об изменении испанской системы правления все же не было еще речи. После взятия Бриеля дела приняли, вообще, боевой характер и в германской части Нидерландов примирение с Испанией становилось уже немыслимым. Преемник Альбы, дон Луис Зунъига-и-Рекуезенс, был гораздо выше своего предшественника как по государственному уму, так и по военным способностям. Он понимал, в чем состояла сила противников и нанес им сокрушительное поражение на Моокерской равнине в апреле 1574 года. Два брата принца Оранского, Лудвиг и Генрих, пали в этом сражении, так что и третье предприятие принца Вильгельма кончилось неудачей.

Но эта неудача не поколебала веры в правое дело. Огонь, однажды возгоревшийся в душе степенного народа, продолжал пылать непрерывно и знаменитая оборона Лейдена, жители которого пробили свои плотины для того, чтобы море пришло к ним на помощь против испанцев и в течение долгих месяцев выносили все ужасы осады, – эта оборона могла свидетельствовать об общей решимости. Город был награжден за это университетом, основанным все еще во имя короля, – для поддержания той верноподданической фикции, по которой Нидерланды боролись лишь против тех, кто был одновременно врагом и народа, и короля.

Рекуезенс умер в том же году. Он начал дело искусно, стараясь опираться на южные провинции, население которых было предано католицизму и потому более склонно к примирению. Но в течение двух месяцев, которые протекли до приезда нового главнокомандующего, испанские войска деморализовались полностью. Они превратились в разбойничьи шайки, опустошавшие страну, и ужасное разграбление Антверпена этой освирепевшей солдатчиной заставило южные провинции теснее примкнуть к северным. 8 ноября 1576 года представители тринадцати провинций заключили договор «Гентское умиротворение», содержавший программу общих действий, главными статьями которого были: удаление испанцев, созыв генеральных штатов и религиозная терпимость.

Дон Хуан Австрийский

Вскоре прибыл новый наместник – сводный брат короля Филиппа, дон Хуан австрийский, стяжавший себе европейскую славу еще в юные годы. Он заслужил свои боевые лавры в войнах против ислама, сначала сражаясь с маврами, от которых еще не вполне был очищен юг Испании. Полное уничтожение мавров входило в правительственную программу Филиппа. После того, как Филипп обезоружил мавров, он издал указ (1567 г.), согласно которому всякому мавру, по прошествии трехлетнего срока, запрещалось, публично или втайне, читать, писать или говорить по-арабски. Каждый их них в течение двух лет должен был одеться по-кастильски и выбрать себе кастильское имя. Преследование распространялось также на мусульманские музыкальные инструменты, на бани и песни. Мавры решились на отчаянную оборону, но тщетно. Многие из них бежали за море, остальные были покорены дон Хуаном, который решил таким славным подвигом первую задачу, возложенную на него Филиппом (1570 г.). Когда же в следующем году папа Пий V, Венецианская республика и король Филипп соединились для совместного противодействия вновь надвигавшимся османам, главное командование над союзным флотом было поручено дон Хуану, который одержал в Коринфском заливе, при Лепанто, 7 октября 1571 года одну из самых блистательных побед, когда-либо одержанных христианами над турками, которые потеряли около 35 000 человек и до 200 судов.

Дон Хуан Австрийский. Гравюра на дереве работы фон Лееста

Война. Александр Фарнезе

Желая дать другое направление честолюбию Александра Фарнезе, Филипп возложил на него Нидерландское наместничество – трудную задачу, которую Хуан выполнил отчасти успешно. Он принял «Гентское умиротворение» и провозгласил в своем «Вечном эдикте» (Edictum perpetuum), от февраля 1577 года, следующую программу: удаление испанских войск, терпимость ереси, созыв генеральных штатов. Южные провинции признали его наместником, но принц Оранский, стоявший во главе северных провинций, не изъявил согласия потому, что не доверял испанскому миролюбию – и вполне справедливо. Таким образом, дон Хуан не достиг своей цели. Он питал обширные замыслы, а Филипп не доверял ему. Снедаемый честолюбием, впав в немилость к королю, он умер в октябре 1578 года, дожив всего до тридцати трех лет.

Вместо него был назначен Александр Фарнезе, принц Пармский, сын бывшей правительницы, наиболее способный из всех тех, кто правил в это время Нидерландами. Он твердо сознавал, чего хочет, и сумел привлечь на свою сторону южные провинции. Получив от него подтверждение своих прежних привилегий и своего старинного внутреннего административного устройства, они обязались твердо поддерживать католическое вероисповедание, тогда как на севере вовсю распространилось протестантство, в которое формально с 1576 года перешел и сам принц Оранский.

Александр Фарнезе, принц Пармский. Гравюра работы Криспэна де Пасса

Размежевание южных провинций, в которых господствовали французский язык и католическая религия, от северных, немецких и исповедывавших протестантство, свершилось, а последние – Голландия, Зеландия, Гельдерн, Цютфен, Фрисланд, Утрехт, Оверисель – заключили между собой в январе 1579 года Утрехтский союз.

Утрехтский союз, 1579 г.

Это был военный союз, в котором предполагались общие военные издержки, общая армия, устранение посторонних договоров. Следовательно, в отношении противников образовывалось как бы одно государство, но внутренние дела каждой области, каждого города или сословия продолжали ведаться по своим старинным уставам. Внешне соблюдалась и конституционная форма: союз был заключен от имени короля, но эта фикция никого не обманывала. В июне 1580 года принц Оранский был торжественно объявлен Филиппом вне закона: «Всякий испанский подданный или чужеземец, достаточно благородный душой на то, чтобы избавить короля от этой язвы, Вильгельма Нассаусского, этого врага рода человеческого, мог получить, доставив его живым или мертвым, 250 000 крон награждения. Кроме того, будучи не дворянского рода, он получал дворянство; будучи преступником, – какое бы злодеяние ни совершил, – получал полное королевское прощение». Так взывал король Филипп к сотрудничеству убийц против врага, которого не мог одолеть в честном бою.

В ответ на это депутаты союзных провинций, собравшись в Гааге (июль 1581 г.), подписали формальный акт отделения от испанской короны. «Всякому известно, – гласил документ, – что государи поставляются Богом для того, чтобы творить добро своим подданным, хранить их, как пастырь хранит свое стадо. Если же государь не исполняет этого долга, угнетает своих подданных, отнимает у них старинные их права, обращается с ними, как с рабами, то его надо считать не государем, а только тираном, на основании чего сословные чины нашей страны могут, по праву и разуму, отречься от него и избрать другого на его место». Так и поступила страна, избрав своим главой принца Оранского.

Но полное завоевание свободы Нидерландами зависело от исхода общей великой борьбы, в которой непосредственно принимали участие Испания, Англия, Шотландия и Франция, – борьбы, достигшей в это десятилетие данного века решительного момента. Поэтому необходимо бросить сначала взгляд на Францию, судьба которой теснейшим образом сплеталась с событиями, происходившим в Нидерландах, стране, двадцать лет боровшейся за свою свободу.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Франция при четырех последних Валуа. Кальвин и реформация в Женеве. Гугенотские войны. Первые шаги Генриха IV

Франция

Политический союз с протестантами, в который Франциск I вступал не один раз за время своей борьбе с Карлом V не означал, однако, что он разделяет их воззрения. Он отличался самостоятельностью суждений и решений, поощрял разумно и участливо всякие научные труды, однако находился при этом под влиянием сестры своей, королевы Маргариты Наваррской, которая, обладая более смелым и независимым умом, нежели он сам, сделала решительный шаг и примкнула к новому учению. Но проявлять интерес к науке и искусству и понимать, что учение монахов и их уставы уже устарели, не является еще действительным поиском истины.

Франциск был человек поглощенный мирскими и политическими интересами, настоящий французский дворянин, храбрый солдат, бесстрашный рыцарь, но он не обладал достаточным мужеством для борьбы с силами, которыми располагала старая Церковь. К чести его служило уже и то, что он не давал полной воли тому яростному преследованию, на которое были готовы даже близкие ему лица, хотя, впрочем, такое преследование лишь помогло бы распространению протестантства. Во время переговоров с Карлом V Франциск I хвалился тем, что в его владениях нет еретиков. К этому времени приверженцы нового учения еще не объединились в общину.

Генрих II

Преемник Франциска I, Генрих II, мог видеть, что в его коронных владениях это дело поставлено было иначе.

Кальвин

Стремления к разрыву с папской Церковью и восстановлению истинного христианства связывались для Франции и, вообще, для романского мира с тем, что происходило в небольшом, поставленном в особые бытовые условия, городке– Женеве. Жители этого города с трудом отстояли свои права перед герцогом Савойским, который старался превратить свой протекторат над ними в реальное владычество. Они также успели отклонить притязания епископов, которых поддерживали правительственные власти.

Выдающимся историческим деятелем был при этом Гильом Фарель, французский проповедник, ученик мастера Жака Фабри из Этапля. Его можно считать патриархом французских реформатов. Он был одним из главнейших и наиболее рьяных апостолов этой эпохи, пренебрегавший опасностью. В окружении бед, грозивших осужденному городу со стороны епископов и герцога, он успел основать протестантскую общину. В это время (1536 г.) в Женеве появился человек, с именем которого наряду с Цвингли, связана вторая главная форма протестантского учения. Это был Иоанн Кальвин (Jean Chauvin).

Иоанн Кальвин. Анонимная гравюра

Жан Шовен был французский подданный, уроженец Северной Франции. Он родился 10 июля 1509 года, в Нойоне (Пикардия), отец его был чиновник. Пройдя курс богословия в Париже, он получил приход. Но его уже мучили сомнения: он сдал свою должность и принялся за изучение права. Новая наука представляла ему уже нечто завершенное, но он не довольствовался этим, углублялся в нее, перерабатывая все собственным умом. Строгие черты его лица, худоба его изможденного тела свидетельствовали о рвении, с которым он предавался занятиям, стремясь уяснить себе основы науки. При своих необыкновенных способностях он мог бы составить себе блестящую карьеру, оставаясь верным старой Церкви, но Шовен, как и многие люди в это время, приносил выгоды в жертву своим убеждениям. Он посещал университетские лекции в Бурже и Орлеане, затем, с 1532 года, занялся снова богословием и с тех пор стал столпом небольшой реформатской общины в Париже, однако вскоре был вынужден покинуть этот город. Он отправился в Базель и написал там свой знаменитый догматический трактат: «Руководство к христианской религии» (Institutio christianae religionis, 1535 г.).

Наряду с основными сочинениями Лютера это было важнейшей догматической книгой всего века и самым сильным опровержением римско-церковного учения, за что Рим и считал его наравне с Лютером самым опасным и ненавистным из своих врагов. Кальвин еще резче Лютера восстановил августинское учение о предопределении, подкрепляя его глубокомысленными доказательствами. Эта вера в безусловное божеское назначение всех судеб, которое сам Кальвин именует «страшной тайной», давала ему и многим другим после него то могущество, которое укрепляло их против врага, недоступного никакому земному оружию. В силу этого, когда Кальвин прибыл в Женеву, возвращаясь из своей поездки в Италию, Фарель потребовал, чтобы он остался в городе, грозя ему гневом Божиим в случае, если бы он пренебрег распространением здесь своего учения.

Реформация в Женеве

Оба учителя рьяно принялись за дело. Их община возросла потому, что все надеялись на их помощь в борьбе города против епископа. Многие также ожидали, что при новом учении их жизнь станет более свободной, но они ошиблись. Кальвин был из тех, которые не отступали перед крайними выводами там, где требовалось установить во всей строгости христианский уклад жизни. При наступлении Пасхи 1538 года он решил отказать всей общине в причащении, если его требования не будут исполнены. Это вызвало такое смятение, что Кальвин и Фарель были вынуждены оставить город.

Но Кальвин был неустрашим. После нескольких лет, проведенных в учении и странствиях, он вернулся и правил почти безграничной властью маленькой республикой со всей силой своего целостного, сурово-величавого характера. Согласно его учению, все люди уже обречены либо на избрание, либо на осуждение. Избранные составляют истинную Церковь, и только они. Однако хотя человеку не подобает решать и судить и каждый должен считаться за принадлежащего к Церкви, если придерживается ее учения, но, тем не менее, из нее должны исключаться все, отрицающие ее словом или делом, то есть не только неверующие, отклоняющиеся от божественного откровения, но и распутники.

Он проводил эти правила со всей строгостью в жизнерадостной дотоле Женеве. Роскошь в одежде и пище была ограничена, танцы воспрещены; игроки выставлялись к позорному столбу с картами в руках. Строгий реформатор не взирал ни на какую личность и население с благоговением склонялось перед его могучим красноречием, глубокой вдохновенностью и суровостью требований.

Страшный пример того преследования, которому подвергала своих еретиков и эта, освободившаяся от папского ига, община, виден из участи. постигшей несчастного испанского врача, Микаела Серведе, занесенного злой судьбой в Женеву в 1553 году. В книге своей, которую он называл истинным восстановлением христианства, автор вздумал горячо доказывать несостоятельность учения о Св. Троице как противоречившего указаниям Библии, за что был подвергнут суду за богохульство. Кальвин тщетно старался убедить его в заблуждении. Этот «неверующий» по понятиям того жестокого времени отстаивал свои убеждения, за которые был даже готов пожертвовать жизнью. Он просил одной милости: казни мечом. Но и в этом ему было отказано – он был приговорен к более мучительной смерти через сожжение.

К сожалению, и реформация не отрешилась от того страшного заблуждения, по которому люди могут истязать и умерщвлять себе подобных за разногласия в вопросах веры. Один Лютер, пылкая душа которого была более, нежели у кого-либо из его сподвижников, проникнута истинным кротким светом Евангелия, был непричастен к этому изуверству, для подавления которого, если оно только в самом деле подавлено, христианству потребовались целые века.

Реформатский церковный устав