— В моем кресле. Его задушили. Струной от рояля, вдетой в пластмассовые рукоятки для велосипедного руля. Я думаю, что это струна от рояля.

— Копы уже едут?



— Я им только что позвонил.

Премьер-министр. Чепуха! Вы просто сговорились. Почему нет режиссера? Он за все отвечает. Можете ему передать, если пьеса не будет поставлена, я упрячу его на год в тюрьму, а вас всех вышвырну из страны.

— Буду у тебя через пять минут.

Нона. Ах, сэр, он ничего не может сделать. Она вертит им, как хочет.

— Если они прибудут первыми, чего мне не следует им говорить?

Он задумался.

Премьер-министр. Вертит им, как хочет. Я знаю таких, как она. Весь мир готовы разорвать в клочья, лишь бы не уступить мужу или любовнику. Знаю я таких. Пустоголовая нахалка с сушеным горохом вместо мозгов. Конечно же, ему с ней не справиться, но мне-то какое до этого дело?

— Говори все.



— Тогда я могу сказать правду.

Десима убирает голову.

— Возможно, они даже поверят, — и в трубке раздались гудки отбоя.

Он пойдет в тюрьму - кому-то ведь надо идти в тюрьму. А теперь идите и кричите всюду ее имя. Зовите нахалку. Громче. Громче.

Я знал, что в таких ситуациях ничего нельзя трогать, но подошел к бару и плеснул себе виски, резонно предположив, что убийца, во-первых, мог отдавать предпочтение другой марке, а во-вторых, он не так уж глуп, чтобы оставлять отпечатки пальцев на бокале, из которого пил за успешное завершение дела.



Актеры уходят, крича: \"Где ты, Десима?\"

С бокалом в руке я переместился на середину гостиной. Смотрел на тело Уолтера Готара и думал, а с чего он решил в столь поздний час повидаться со мной, и как попал в мою квартиру, и знаком ли я с человеком, который не счел за труд принести с собой струну и затягивать ее на шее Готара, пока тот не умер от удушья. Раздумья мои прервал стук в дверь.

Ох, Адам, ну зачем ты заснул в саду? Тебе бы надо было знать, что, пока ты лежишь там и ни о чем не подозреваешь, Небесный Старик обязательно сыграет с тобой какую-нибудь шутку.

Падильо прямиком направился к Готару, обыскал его карманы. Все найденное рассовал обратно, предварительно стерев рукавом отпечатки пальцев. Затем выпрямился и пристально посмотрел на мертвеца.



— Теперь он совсем не красавец, не так ли?

Входит Королева. Она юная, у нее по-монашески аскетичное и робкое лицо.

— Да уж, — согласился я. — Ты позвонил его сестре?

Одета она в плохо сидящее парадное платье.

Падильо покачал головой и прошел к бару.

— Незачем брать на себя работу полиции.



— Нашел что-нибудь в его карманах?

Королева. Я выйду к разгневанному народу и расскажу, как вы обращаетесь со мной. У меня почти не осталось сомнений в том, что я готова к мученичеству. Молитвы мне помогли. Да, я почти уверена.

— Интересный у него набор ключей.

Премьер-министр. Ах!

С бокалом виски Падильо присоединился ко мне, и мы стояли посреди гостиной, словно два джентльмена, приглашенные на коктейль в совершенно незнакомую компанию. Дожидаясь полиции, мы обменялись едва ли десятком фраз. Зато с их приездом наговорились вдоволь.

Королева. Мне столько же лет, сколько было моей покровительнице, святой Октеме, когда она приняла мученичество в Антиохии. Вы помните, что единорог был так доволен ее аскетизмом, что запрыгал от восторга, отчего она выпала из седла, и толпа затоптала ее до смерти. Правда, если бы не единорог, толпа убила бы ее еще раньше.

Статистика говорит, что в Вашингтоне за прошлый год было совершено 327 убийств, и двое полицейских, прибывших по моему звонку, выглядели так, словно через их руки прошла половина покойников. Один был негр, второй белый, и они, похоже, не питали теплых чувств ни друг к другу, ни ко мне с Падильо.

Премьер-министр. Вы не станете мученицей. У меня есть план. Я могу усмирить их гнев словами. Кто шил это платье?

Белый, высокий, ширококостный, лет тридцати трех — тридцати четырех, со светло-синими глазами, предъявил удостоверение сержанта, выданное на имя Лестера Вернона. По его голосу и внешности я решил, что передо мной представитель шестого или седьмого поколения американцев, ведущих свой род от англосаксов, который пришел к выводу, что лучше ворочать мертвецов, чем рубить уголек в Западной Виргинии. Скорее всего, я не ошибся.

Королева. Это платье моей матери. Она надевала его на коронацию. Зачем мне новое? Я не заслужила новых платьев. У меня много грехов.

Премьер-министр. Неужели есть грехи у яйца, которое не было снесено и не было согрето?

Негр, лейтенант Френк Скулкрафт, был на пару лет старше, с широким носом и толстыми губами. Говорил он только левой половиной рта, так как с мускулами правой что-то произошло, и они отказывались шевелиться.

Королева. Мне хочется быть такой же, как святая Октема.

Премьер-министр. Ну и платье! Впрочем, уже поздно. Ничего не поделаешь. Некоторым, может быть, даже, понравится. Но других надо завоевать очарованием, достоинством, королевскими манерами. Ну, а насчет платья я что-нибудь придумаю, как-нибудь объясню. Помните, они ни разу не видели вашего лица, и вы произведете плохое впечатление, если выйдете к ним с опущенной, как сейчас, головой.

— Значит, обнаружив его, вы позвонили нам, а затем вашему деловому партнеру? — Скулкрафт мотнул головой в сторону Падильо.

Королева. Хотела бы я вернуться к моим молитвам.

Премьер-министр. Пройдитесь! Позвольте мне, ваше величество, посмотреть на вашу походку. Нет, нет и нет. Вы должны показать, что вы королева. Ах! Если бы видели королев, которых видел я - они умели, себя подать. Сущие драконихи, но манеры, манеры! У вас должен быть соколиный взор, взор хищницы.

— Совершенно верно, — ответил я.

Королева. Там булыжники. Если бы я могла пройтись там босиком, то это была бы благословенная епитимья. Единорогу особое удовольствие доставили окровавленные ступни святой Октемы.

— Почему вы позвонили ему, а не адвокату? — полюбопытствовал Вернон.

Премьер-министр. Проклятый сон Адама! Босиком! Босиком - вы сказали?

— Потому что адвокат мне не потребуется, — разъяснил я ему.

Пауза.

— Хм-м, — буркнул Вернон и пошел еще раз взглянуть на тело.

Нет времени снимать башмаки и чулки. Если вы выглянете в окно, то увидите, что толпа с каждой минутой все больше теряет терпение. Пошли! (Подает Королеве руку.)

Детективы допрашивали меня и Падильо минут двадцать, и все это время по квартире шастали полицейские, без всякой, по моему разумению, на то надобности. Параллельно работали эксперты, но на них я просто не обращал внимания. Минут через тридцать с небольшим тело Уолтера Готара на носилках покинуло мою квартиру, о чем я нисколько не сожалел.

Королева. У вас есть план, как справиться со злой толпой, чтобы я не стала мученицей?

Сержант Вернон вновь присоединился к нам.

— Такого я еще не видел.

Премьер-министр. Я открою вам свой план, но не сейчас.

— О чем ты? — поинтересовался Скулкрафт.

— Эти пластмассовые рукоятки. Внутри они залиты свинцом. Для струны в нем просверлены отверстия. В свинце и закреплены ее концы. Намертво, — в его голосе слышалось восхищение.

Они уходят. Входит Нона с бутылкой вина и вареным омаром, оставляет их посреди залы на полу. Приложив палец к губам, становится в дверях лицом к зрительному залу.

— Забавно, скажу я тебе, — прокомментировал его слова Скулкрафт.



— Что же тут забавного?

— Человек положил столько усилий на изготовление орудия убийства, а потом оставляет его на месте преступления. Мне кажется, его можно использовать не один раз. Что скажете, Падильо?

Десима (крадучись, выбирается из своего тайника и напевает).

— Ничего.

— И вы не знаете, где сейчас его сестра?



\"Ушел тайком, - так пела мать,
Зазвав в постель меня\",
Пока узор вела златой
Проворная рука.


Она склонялась над шитьем,
Сверкавшим златом,
В слезах мечтая для меня
О короле богатом.



— Готар говорил, что они остановились в «Хэй-Адамс».

— Мы звонили туда, но ее там нет.

Едва она протягивает руку за омаром, как подходит Нона, подавая ей платье и маску жены Ноя, которые прежде висели у нее на левой руке.

Падильо взглянул на часы.



— Еще только четверть второго. Возможно, она где-то развлекается.

Нона, Слава Богу, ты нашлась! (Становится между Десимой и омаром.) Нет, сначала надень платье и маску. Я тебя отыскала, и больше тебе не убежать.

Остальные сведения о Уолтере и Ванде Готар, полученные полицией от Падильо, также не отличались информативностью. Да, он знаком с Уолтером Готаром и его сестрой лет эдак пятнадцать. Нет, он понятия не имеет о цели их визита в Вашингтон, хотя они и говорили, что приехали по какому-то делу. И уж конечно, ему неизвестно, кто мог бы убить Уолтера.

Десима. Хорошо, хорошо, только дай мне поесть.

— То есть они заглянули к вам лишь для того, чтобы поздороваться? — уточнил Скулкрафт.

Нона. Не дам ничего, пока ты не оденешься для репетиции.

— Я этого не говорил, — ответил Падильо.

Десима. А ты знаешь песню, которую я только что пела?

Нона. Ты всегда ее поешь. Это песня Септимуса.

— Так зачем они приходили?

Десима. Это песня сумасшедшей дочери шлюхи. Ее единственная песня. Отцом девушки был пьяный моряк, ожидавший выхода в море, но она верила, будто мать предсказала ей выйти замуж за короля и стать великой королевой.

— Хотели узнать, нет ли у меня желания поучаствовать в одной их затее.

(Поет.)

— Деловом предприятии?



\"Когда тебя я зачала,
Был слышен чайки крик
И волны пеною меня
Озолотили вмиг\".


Мне не могла она помочь,
Лишь косы заплела
И о короне золотой
Мечту мне отдала.



— Можно сказать и так.

Когда я лежала там, мне казалось, что я могла бы сыграть королеву, великую королеву. Это моя роль.

Нона. Ты - и королева? Ты, которая родилась в придорожной канаве и которую завернули в украденную с плетня простыню?

— И что же это за затея?

Десима. Королева совсем не может играть, а я смогла бы. Я умею склоняться до земли и умею быть суровой, когда надо. О, я знаю, как изобразить взглядом летний зной и тотчас придать голосу зимний холод.

— Не знаю.

Нона. Низкая комедия - вот твое дело.

— Какими делами, как правило, занимались брат и сестра Готар?

Десима. Как раз когда я это поняла и сказала себе, что рождена сидеть на троне в окружении солдат и придворных, приходишь ты и трясешь у меня перед носом маской и платьем. Да еще говоришь, что мне не положен завтрак, пока, я не сыграю старую каргу со сморщенным подбородком и сопливым носом, которую злодей-муж бьет палкой, потому что она не желает лезть вместе со скотиной в его ковчег. (Бросается к омару.)

— Я не уверен, что в своих делах они придерживались каких-либо правил.

Нона. Нет! Не получишь ни кусочка, пока не наденешь платье и маску. Подумай, если ты не сыграешь, Септимуса посадят в тюрьму.

— Острить изволите?

Десима. Его будут кормить сухарями?

— Отнюдь, делюсь с вами тем, что знаю.

Нона. Да.

Скулкрафт покачал головой.

Десима. И поить одной водой?

— Похоже, вы не поделитесь и прошлогодним снегом. Так чем они занимались?

Нона. Да.

— Безопасностью.

Десима. И спать он будет на соломе?

— Мне это ничего не говорит.

Нона. Да. Но может быть, ему и соломы не дадут.

— А вы подумайте, — Падильо повернулся и шагнул к бару.

Десима. И будут звенеть железные цепи?

— Ваш партнер не слишком расположен к сотрудничеству, не так ли? — улыбнулся мне Вернон.

Нона. Да.

— Просто он не очень общительный.

Десима. И так целую неделю?

— А вы?

Нона. Может быть, месяц.

— Я более доброжелательный, знаете ли.

Десима. И он скажет тюремщику: \"Я здесь из-за моей красивой и жестокой жены, из-за моей красивой и ветреной жены\". Так он скажет?

— Потому-то Готар и оказался в вашей квартире? Ему нравились доброжелательные хозяева.

Нона. Может быть, и нет, если не будет пьян.

— Он ведь был душкой, не так ли? — задавая этот вопрос, я не сводил глаз с лица Вернона, дабы не пропустить его реакции. Он не покраснел, но не смог скрыть неудовольствия.

Десима. Но он будет так думать. И каждый раз, когда он почувствует голод, каждый раз, когда он почувствует жажду, каждый раз, когда он замерзнет на каменном полу, он будет так думать, и с каждым разом я буду казаться ему еще и еще прекраснее.

— Господи, но вы же не похожи на...

Нона. Ну нет. Он возненавидит тебя.

— Он подкалывает тебя, сержант, — прервал его Скулкрафт. — Такой же остряк, как и его компаньон.

Десима. Плохо ты разбираешься в мужской любви. Если Святой Образ в церкви, где ты на Пасху ставишь свечи, так мил и приветлив, почему ты возвращаешься домой с ободранными коленками?

Подошел Падильо с двумя бокалами. Один протянул мне. Я отпил виски и улыбнулся Вернону.

Нона (в слезах). Я поняла! Ты жестокая, плохая женщина! Ты не будешь играть эту роль, чтобы Септимуса забрали в тюрьму, а ведь он настоящий гений и не может позаботиться о себе.

— Почему Готар оказался в вашей квартире, Маккоркл? — устало спросил Скулкрафт.



Я тяжело вздохнул, покачал головой и попытался изгнать из голоса раздражение.

Заметив, что Нона заливается слезами, Десима делает еще одну попытку завладеть омаром и почти достигает цели.

— Я не знаю, почему он оказался в моей квартире. Я не знаю, как он в нее попал. Я нашел его таким же мертвым, каким он был и десять минут тому назад, когда его увезли отсюда. И потому ответственность за его смерть лежит на вас, а не на мне. Так что я не понимаю, почему вы заглядываете под мою кровать и шарите по шкафам вместо того, чтобы искать убийцу в каком-нибудь другом месте.

Нет! Нет! Ничего не получишь! Я разобью бутылку, если ты подойдешь близко. Никакая другая женщина не обходится так с мужчинами, как ты, а ведь ты давала обет в церкви. Да, да, так оно и есть! И молчи!



Я поднес бокал ко рту, чтобы вновь глотнуть виски, но лейтенант Скулкрафт вышиб его из моей руки. Бокал покатился по ковру, а виски образовало маленькую лужицу, прежде чем впитаться в ворсистую ткань.

Десима опять пытается взять омара, но Нона, все еще плача, прячет его в карман.

Даже не думай о еде, ничего не получишь. Я никогда не давала брачный обет в церкви, но если бы дала, не стала бы обращаться с мужем, как с ослом лудильщика. Если бы я поклялась перед Богом... Нет, меня хорошо воспитали. Моя мать всегда говорила, что нелегко затащить мужчину в церковь.

— Вам следует принимать что-нибудь успокаивающее, — я наклонился, чтобы поднять бокал. А когда выпрямился, Скулкрафт массировал правую руку. Хотя едва ли сильно зашиб ее.

Десима. Ты влюблена в моего мужа.

— Восемнадцать часов сегодня, двадцать вчера и полдня позавчера, — он посмотрел на свою руку. — Напрасно я это сделал. Извините.

Нона. Только потому, что я забочусь, как бы он не попал в тюрьму, ты решила, будто я влюблена в него. Бессердечной женщине никогда не понять, как можно жалеть мужчину, в которого не влюблена, ведь ты никогда никого не жалела! Я не хочу, чтоб его посадили в тюрьму. И если ты не сыграешь эту роль, ее сыграю я.

Десима. Когда я выходила за него замуж, то заставила поклясться, что он не будет играть ни с кем, кроме меня, и ты об этом знаешь.

— Будем считать, что все забыто, — я, однако, заметил, что мое великодушие только рассердило сержанта Вернона.

Нона. Всего один раз, к тому же в роли, которая никому не может принести славы.

— Давай отвезем их в участок, — предложил он.

Десима. Лиха беда начало. Всю жизнь тебе приходилось произносить реплики, которые никто не слышал.

— Конечно, — Скулкрафт двинулся к двери. — Это пойдет им на пользу, не так ли?

Нона. Один разочек Септимус нарушит клятву, а роль я уже выучила.

— Во всяком случае, научит их не распускать язык.

Десима. Ни для кого на свете Септимус не нарушит клятву.

У двери Скулкрафт остановился, повернулся, привалился к ней спиной. Похоже, он везде изыскивал возможность хоть немного да отдохнуть. Двигались лишь его глаза: с меня взгляд сместился на Падильо, обежал комнату, на мгновение задержался на лице сержанта Вернона и тут же пошел на второй круг.

Нона. Нарушит.

— Поездка в участок эту парочку ничему не научит, сержант, — отметил он. — И знаешь почему?

Десима. Уж не для тебя ли?

— Почему? — спросил Вернон.

Нона. Для меня.

— Потому что нельзя научить чему-то тех, кто и так все знает. Вы же все знаете, не так ли, Падильо?

Десима. Ты сошла с ума.

— Отнюдь, — возразил тот. — К примеру, я не знаю, какие мысли роятся в голове копа.

Нона. Или у меня есть тайна.

Взгляд Скулкрафта уперся в лицо Падильо.

Десима. Неужели? Небось затаскивала Септимуса в уголок и нашептывала ему, какая у него плохая жена, а ему только и надо, что поговорить обо мне.

— Вы думаете, у него мозги не такие, как у вас?

Нона. Думаешь, будто знаешь все его мысли, потому что ты колдунья.

— Должно быть, так.

Десима. Я колдунья и, потому знаю его мысли. Помнишь, как в его песне? Мужчина начинает (поет):

— Почему?



Сбрось маску - золота огонь
И изумруды глаз.
А женщина отвечает:


Ах, милый, ты меня не тронь,
Ведь сердце не узнаешь враз,
Хоть гонишь холод вон.



— Потому что я не гожусь в полицейские.

Нона. Ты знаешь все его мысли? Как бы не так! С глаз долой, из сердца вон.

Десима. Тогда смотри, что у меня за лифом. Септимус посвятил это мне. Он воспел меня, мою красоту, - мои глаза, мои волосы, мое лицо, мою фигуру, мою талию, мой ум - все. Есть и другие стихи. Вот еще одно, коротенькое, которое он дал мне вчера утром. Ведь я прогнала его, и ему пришлось спать одному.

Глава 5

Нона. Одному?

Детективы отбыли после того, как мы пообещали прибыть в полицейский участок в два часа пополудни, и я прошел на кухню, налил в кофейник воды и поставил на огонь. Вода уже начала закипать, когда в дверь позвонили. Я открыл ее и тут же пожалел о содеянном.

Десима. Он лежал один, не мог заснуть и сочинил песню, в которой желает себе ослепнуть, чтобы не мучиться, глядя на мою красоту. Вот, слушай! (Опять поет.)

Я узнал человека, стоявшего передо мной в наглухо застегнутом плаще, из-под которого торчали пижамные штаны. Несколько лет тому назад, в Бонне, он причинил нам немало неприятностей, так что и сейчас я не ждал от него ничего хорошего, а потому не стал притворяться, что несказанно рад видеть его у себя.



Да будь я даже стариком,
Бродяжкой придорожной,
Слепцом, не знавшим света дня
И дружбы бестревожной,
Я кем угодно быть готов,
Но только не мужчиной,
Что в одиночестве ночном
Забыть не может милой.



— Не могли подождать до утра? — буркнул я.

Нона. Конечно же один в постели. Я знаю это стихотворение, но оно длинное, я знаю его от начала до конца, знаю наизусть, хотя не читала из него ни слова. Четыре строчки в каждой строфе, четыре ударения в каждой строчке, всего четырнадцать стихов - будь они прокляты!

Стен Бурмсер хмуро покачал головой.

Десима (достает листок из-за лифа). Ты права, четырнадцать строк. Здесь стоят цифры.

— Он здесь, не так ли?

— Помогает мне справиться с мармеладом.

Нона. И там еще одно - из десяти стихов, в каждом из которых по четыре и три стопы.

Бурмсер вновь покачал головой, в голосе его слышалась печаль.

Десима (заглядывает в другой листок). Да, все стихи из четырех и трех стоп. Но откуда ты знаешь? Я никому их не показывала. Это наша тайна, его и моя, и никто не должен о них знать, пока они не полежат у меня на сердце.

— Все шутите.

Нона. Они лежат у тебя на сердце, но были сочинены у меня на плече. Ага, и на спине - рано-рано утром. Сколько ударений в строчке, столько раз он пробегал пальцем по моему позвоночнику.

— Тебе что-нибудь нужно от выпускника Гарварда? — обернувшись, крикнул я Падильо.

Десима. Бог ты мой!

Нона. Из-за того, в котором четырнадцать строчек, я не спала два часа, а когда он закончил со стихами, то еще час лежал на спине и махал рукой, сочиняя музыку. Мне он нравится, и я позволила ему думать, будто сплю - и в тот раз, и когда он сочинял другие песни. А когда он сочинял то короткое стихотворение, которое ты пела, он так радовался, что вслух произносил слова о том, как лежит один в своей постели, думая о тебе, и я разозлилась. Я сказала ему: \"Неужели я некрасива? Повернись и посмотри на меня\". Покончим с этим, ибо даже я могу понравиться мужчине там, где горит одна свечка.

Он вышел в холл, оглядел Бурмсера с ног до головы.

(Берется за ножницы, которые висят у нее на шее, и принимается кромсать платье Ноевой жены.) Теперь ты понимаешь, почему я могу играть эту роль, как бы ты ни злилась, и тебе не выставить меня со сцены. Держись за своего Септимуса, если хочешь. Мне все равно. Я распорю кое-какие швы, а потом сошью все снова - иголка и нитка у меня наготове.

— Симпатичная у вас пижама.

Входит, звеня колокольчиком, Режиссер. За ним следуют актеры, одетые разными животными и зверями.

— Моя жена того же мнения.



Режиссер. Надень маску и платье. Что ты стоишь, как неживая?

— А в спальне установлен полицейский телетайп?

Нона. Мы с Десимой потолковали тут и решили, что играть буду я.

— Достаточно и телефона.

Режиссер. Как угодно. Слава Богу, эту роль может сыграть любая актриса. Надо лишь произносить текст каркающим старческим голосом. Кажется, все в сборе, кроме Септимуса. Не будем его ждать. Я прочитаю текст Ноя. Надеюсь, он явится до конца репетиции. Итак, публика тут, а ковчег там, и сходни тоже, по которым должны подниматься звери. А пока все собираются возле суфлерской будки. Уберите шляпу и плащ Ноя до прихода Септимуса. Пока идет первая сцена с Ноем и животными, можешь шить.

Падильо пожал плечами, повернулся и направился в гостиную.

Десима. Нет, сначала выслушайте меня. Мой муж проводил ночи с Ноной, поэтому она режет и шьет с таким тщеславным видом.

— Давайте поскорее с этим покончим.

Нона. Она сделала его несчастным, ведь ей известны все способы, как разбить сердце мужчины. Вот он и приходил ко мне со своими несчастьями, а я утешала его, и теперь - к чему отрицать? - мы любовники.

Я указал Бурмсеру на кресло, в котором совсем недавно нашел покойного Уолтера Готара, и он сел, не испытывая при этом никаких неудобств. Я подумал, а не сказать ли ему, кто занимал это кресло перед ним, но отказался от этой идеи, поскольку мои слова едва ли могли пронять его.

Десима. Не тщеславься понапрасну! Я была для него чумой. О, я была и барсучихой, и лаской, и дикобразихой, а теперь все, потому что он мне смертельно надоел. И вот, слава Богу, она берет его, и я свободна! Плевать мне на роль, плевать на мужа - пусть теперь она помучается.

— Что случилось с Готаром? — спросил Бурмсер Падильо.

Режиссер. Это ваше дело, как я понимаю, вы и разбирайтесь. И не впутывайте в него нас. Одного я не понимаю, почему задерживается репетиция.

— Его убили.

Десима. Какое счастье, у меня нет репетиции. Я свободна. И мне хочется с кем-нибудь потанцевать. Ну же! Музыка! (Берет лютню, лежавшую среди другого реквизита.) Ну же, мужчина среди вас найдется?

— Почему здесь?

— Может, не нашли более удобного места?

Режиссер. У нас всего один час, а нужно прогнать всю пьесу от начала до конца.

— Мы знали, что близнецы в городе. Мы знали, что они виделись с вами. Теперь нас интересует цель их визита.

Нона. Эй, Десима взяла мои ножницы! Думаете, ей все равно? Как бы не так! Поглядите сами! Она сумасшедшая! Заберите у нее ножницы! Держите ее за руки! Она убьет меня или себя! (Обращается к Режиссеру.) А вы что молчите? Боже мой! Она убьет меня!

— Спросите у Ванды.

Десима. Давай, Питер.

— Я не хочу устраивать за вами слежку, Падильо.



— А я не против, если он не вознамерится пить за счет нашего заведения.

Режет на груди у Лебедя перья.

Я встал.



— Хотите кофе? — спросил я Бурмсера.

Нона. Она хочет отомстить нам и сорвать репетицию, а вы все молчите!

Тот взглянул на часы.

Режиссер. Если ты увела у нее мужа, то лучше тебе было бы поберечь эту новость до конца представления. А теперь она всех сведет с ума, я по ее глазам вижу.

— Уже третий час ночи.

Десима. От Септимуса я избавилась, и мне нужен другой мужчина. Может быть, ты будешь им, Индюк? Или ты, Сом?

— Я же не спрашивал, который теперь час.

Режиссер. Ничего не поделаешь. (Обращается к Ноне.) А все твоя вина. Если Септимус не мог усмирить свою жену, то мне и подавно не справиться.

— Нет, благодарю.

(Садится с безнадежным видом.)

Я насыпал в две чашки по ложке растворимого кофе, залил их водой и принес в гостиную. Одну протянул Падильо, который всегда говорил, что кофе не мешает ему уснуть. Бурмсер наблюдал за нами, не пытаясь скрыть, что не одобряет наши привычки.

Десима. Танцуй, Сом, танцуй... Нет... Нет... Стой. Ты мне не нужен. Слишком ты медленно двигаешься, да и какой-то ты громоздкий, наверно, ревнивый, и в голосе у тебя печаль. Жуть будет, если ты не полюбишься мне, а из-за твоего милого голоса мне придется тянуться и рот раскрывать, словно я люблю! Танцуй, Индюк, танцуй... Нет, стой. И ты мне не нужен, потому что у моего любимого должны быть легкие ноги и живой взгляд. Не Хочу, чтоб ты смотрел на меня круглыми глазами, когда я буду спать. Ладно, выбирать - так выбирать, и дело с концом! Танцуйте, все танцуйте, чтоб я могла выбрать лучшего из вас. Давайте, давайте! Танцуют все!

— Я понимаю, что вы уже не один из нас, Падильо.