— Он сказал, что вы могли отослать его другому инквизитору.

Не в силах сдерживаться, я обняла и поцеловала его. Майкл поцеловал меня в ответ, уставился на мрачное серое небо и объявил:

— Я никогда не высылаю оригиналов, святой отец. Я всегда велю снять копии. Раймону следует это знать. — Беспокойство моего патрона начинало передаваться мне. — Когда пропала книга?

– Ватное одеяло!

— Этого мне не удалось установить. Раймон не может сказать ничего определенного: к старым реестрам так редко обращаются.

Наступал Новый год...

— Возможно, обе копии по ошибке попали в библиотеку епископа.

Конец старого года доставил мне много радостей, а начало нового, я уже точно знала, будет мне ненавистно. Ни бокала шампанского, никаких вечеринок, никаких танцев до рассвета.

— Возможно. Как бы то ни было, я велел ему найти копию епископа и доставить ее мне.

К восьми вечера мы с Майклом уже были в постели, потерявшись под кучей одеял. Мы сомкнули наши объятья и были готовы опять заняться любовью.

На этот раз я крепко задумался. Такую загадку нельзя оставлять без внимания.

— Не видел ли реестра брат Люций?

На следующий день заглянула Холли, принесла шоколад. Потом заявилась Доди, вся еще кипевшая от новогодних переживаний. Они так и выплескивались из нее в виде сумбурного рассказа о только что закончившемся свидании. Она болтала об их с Майклом коллегах по банку – я их не знала, а Майкл, увы! не мог припомнить. Но никто изо всех наших визитеров не подавал вида – что в действительности происходит. Мне все казалось, что он не выдержит и в один момент взорвется: «Извините меня, но хоть кто-нибудь понимает, что я умираю?» Однако Майкл только угрюмо прислушивался, даже не стараясь хоть как-то поддержать разговор. И лишь когда Доди, прощаясь, поцеловала его и произнесла: «До свидания, до скорого свидания!» – у него на глазах выступили слезы.

— Нет.

А потом мы занимались любовью. Ночью. Утром.

— А епископ?

— Я намереваюсь его спросить.

Часа за два до планировавшегося отъезда объявилась моя вторая сестра, Мадлен, позвонившая, что она с детьми уже собирается к нам в гости. Муж, к сожалению, не может их сопровождать – сами, понимаете, похмелье!

— Никто другой не имеет доступа к нашим записям. Если только не… — Я запнулся, и по какому-то чудесному совпадению наших мыслей отец Августин закончил предложение вместо меня:

Мадлен не видела Майкла уже несколько лет. И поэтому мне был даже слегка непонятен тот минутный шок, который она испытала, встретившись с ним теперь. Но мгновенное замешательство прошло, и она, ослепительно улыбнувшись, громко чмокнула его в щеку, принявшись тут же стирать следы помады.

— Если только отец Жак не взял его.

А бедный Майкл в эти минуты судорожно цеплялся за ее розовую шелковую блузку, стараясь удержать равновесие. Интересно, кто ее надоумил вырядиться так, будто она собралась в театр?

— Если только он не переложил его куда-нибудь еще.

Ее сыну не было еще и четырех, когда он в последний раз видел дядю Майкла, теперь он уже ходил в школу.

— Хм.

– Привет! Помнишь меня? – обратился к нему Майкл.

Мы переглянулись, и я подумал: уж не заметал ли отец Жак следов? Но вслух я ничего не сказал, ибо мудрец да промолчит.

– Привет! Помнишь меня? – тут же передразнило его дитя, не представляя себе, каким трудным для Майкла был даже этот невинный вопрос.

Второму чаду моей сестрицы было только четыре. Он стоял рядом со своим старшим братцем и мило улыбался. Похоже, Мадлен провела с ними разъяснительную беседу, запретив лишний раз открывать рот. А то наговорят еще лишнего!

— Я этим займусь, — наконец объявил мой патрон. Резким движением руки он как будто отодвинул дело в сторону и тут же обратился к совершенно другой теме: — Завтра мне понадобятся лошади, надо об этом позаботиться.

– Привет, дядя Майкл! – вежливо произнес после паузы и младший, вытянув вперед перепачканную пухлую ручонку. – Дай пять!

— Лошади?

– Конечно! – ответил Майкл и опустил свою высохшую руку поверх детской ладошки.

— Я желаю посетить Кассера.

– Ну что ты уставился! – зло прошипел старший, заметив устремленный на Майкла изучающий взгляд брата. И добавил шепотом, который нельзя было не услышать: – Он ведь болен!

— Вот как? — Объяснив, что потребуется заранее уведомить епископского конюшего, я поинтересовался, не получал ли он вестей от отца Поля де Мирамонта. — Подтвердились ли подозрения Гримо? — спросил я. — Обитают ли еретики в форте Кассера?

Дитя, видимо, хотело что-то для себя уточнить, но, спохватившись, прикрыло ладошкой ротик.

Отец Августин долго молчал. Я, не зная, что он обладает прекрасным слухом, уже собрался повторить вопрос, когда он дал мне понять, что все-таки расслышал.

– Мальчики, садитесь! – скомандовала Мадлен.

Майкл устроился на диване, мои племянники – по обе стороны от него. Да, эти детишки, безусловно, не были пай-мальчиками... Но сегодня, наверное, действовало какое-то тайное соглашение, и они вели себя кротко, аки агнцы. Взявшись за руки, они втроем смирно сидели, почти не шевелясь. И только младший время от времени покусывал губки.

— Насколько я могу судить, — ответил он, — эти женщины — добрые католички. Они ходят в церковь, но не постоянно, из-за слабого здоровья. Отец Поль говорит, что форт находится далеко от деревни, и это также мешает им посещать службы в ненастную погоду. Они ведут скромную и благочестивую жизнь, держат птицу и меняют яйца на сыр. Он не замечал за ними чего-либо подозрительного.

– Милый, что с тобой? – обратилась я к нему.

Он быстро взглянул на меня, потом на Майкла. Похоже, он был точно проинструктирован – что следует говорить в этом доме, а что – нет. Затем, не выдержав, избегая взгляда матери, выпалил:

— Но… какова же тогда причина этой поездки? — недоуменно спросил я.

– Дядя, а ты и вправду умираешь? – Мадлен грозно набрала воздуха, и рука ее машинально пошла вверх.

Прежде чем ответить, отец Августин снова надолго задумался.

– Все правильно, все нормально, – быстро сказал Майкл.

– Но он даже не знает, что означают его слова! – стараясь сгладить неловкость, промямлила Мадлен. – А они означают, что дядя Майкл собирается в Рай!

— Женщины, ведущие подобный образ жизни, навлекают на себя опасность и порождают кривотолки, — наконец произнес он. — Если женщины желают блюсти свою чистоту и непорочность, служа Господу и соблюдая Его заповеди, им подобает искать защиты священника или настоятеля и поступать в монастырь. Иначе они подвергаются серьезному риску, во-первых, потому, что они живут в уединенном месте, уязвимом для насилия и грабежа, а во-вторых, люди помнят, что сторонницы альбигойской ереси тоже когда-то так живали, основав множество лжемонастырей. Люди не доверяют женщинам, которые, избрав образцом своим скорее жизнь Марии, нежели Марфы[28], тем не менее отвергают покровительство церковных властей.

– Надеюсь, что так, – грустно улыбнулся Майкл.

— Верно, — согласился я. — В таких случаях всегда возникает множество слухов. Вы правильно сказали: почему не поступить в монастырь?

– А ты вернешься? – не унималось любознательное дитя.

— Помимо того… — И здесь отец Августин сделал паузу перед выразительным повтором фразы, которая была произнесена со всей значительностью, присущей риторическому приему под названием conduplicatio[29]. — Помимо того одна из них умеет читать.

— Вот оно что! — Как двойственно то благо, что несет мирянам дар грамотности! — Не по-латыни, конечно?

– Слушай, а как ты заболел? – второму явно была не по душе роль безмолвного статиста. Визит определенно начинал превращаться в пресс-конференцию.

— Думаю, что нет. Но, как вам известно, полуграмотные гораздо опаснее тех, кто вовсе неграмотен.

– Не знаю, – подумав, ответил Майкл. Мне всегда казалось, что с детьми нужно говорить как можно более правдиво. Особенно с чужими.

– Дядя Майкл был на войне, – я принялась рассказывать свою версию, – и там его опрыскали химикатами, и вот он заболел... – Ребенок внимательно слушал и, когда я закончила, нахмурив лобик, спросил:

— Да, конечно. — Я и сам встречал самоуверенных и заносчивых мужчин и женщин, которые, едва познакомившись с половиной букв и выучив наизусть пару стихов из Евангелия, взирали свысока на ученых богословов. Я слышал, как темные крестьяне искажают Священное Писание, и в Евангелии от Иоанна, вместо «Свои Его не приняли» читают «свиньи Его не приняли», принимая «sui» за «sues». А в псалме вместо «Укроти зверя в тростнике» — «Укроти диких ласточек», путая «harundinis» и «hirundinis»[30].

– Ведь это были вражеские химикаты, правда?

– Нет, милый, – я старалась говорить как можно спокойнее. – На самом деле это были наши химикаты...

Они носят личину учености, словно маску, под которой прячут глубины своего невежества от других невежд.

– Так почему же наши это сделали?

— Если эти женщины, ведущие такую опасную жизнь, привержены ереси, то я приму все меры к тому, чтобы направить их на путь истинный, — сказал отец Августин. — Вполне возможно, что достаточно будет одного отеческого наставления. Теплой беседы.

– По глупости, дорогой, по глупости... – безнадежно грустно заключил нашу беседу Майкл.

— В духе святого Доминика, — поддержал я, и ему понравилось это сравнение.

Мы неслись обратно в Спрингфилд.

Радио гремело, но Майкла, похоже, звуки, несшиеся из динамика, совсем не беспокоили. Он во все глаза смотрел на припорошенные снегом поля, проносившиеся за окном.

— Да. В духе святого Доминика. — Затем своим сухим, властным тоном он добавил: — В конце концов, мы, Domini Canes, псы Господни, не только потому, что мы бьемся с бешеными волками. Мы также возвращаем в стадо заблудших овец.

– Какие они мягкие, – заметил он. Наверное, имелись в виду лежавшие кое-где сугробы.

Сказав так, он удалился, хромая и отдуваясь, как кузнечные мехи, и тяжело опираясь на посох. Надо признаться, что в этот момент в голове у меня возникла кощунственная картина — образ очень старого плешивого и беззубого пса на трех лапах — и я улыбнулся, глядя в свои бумаги.

...Дом Ведланов встретил нас суетой, связанной с возвращением сына в родные пенаты.

Но улыбка исчезла с моего лица, когда я спросил себя: как еще беззубые псы добывают себе пропитание, если только не выкапывают из земли падаль?

– А ты ел? – первым делом поинтересовалась Норма.

Отец Августин был одержим желанием преследовать разоблаченных еретиков до могилы и далее. Я знал, что в таком случае нам грозят крупные неприятности. Начнутся протесты и обвинения в наш адрес. Против нас поднимутся влиятельные сеньоры.

– Конечно, он ел, – ответил за сына Гордон. – Ведь его не было трое суток. А вот лекарства, лекарства – ты принимал?

– Ты нормально перенес дорогу? – не давая Майклу ответить, щебетала Норма. – Твои родители прислали нам апельсины, – это она обращалась уже ко мне.

Худшего, однако, я предвидеть не сумел. На это мне не хватило дальновидности.

Майкл устроился в своем кресле, заново привыкая к окружающей обстановке. Мне так не хотелось оставлять его. Казалось, я предаю его. Но мне предстояла долгая поездка обратно, и я тихонько выскользнула на кухню выпить на дорогу глоток сока.



Кассера находится неподалеку от большой деревни Разье. Насколько я помню, в Разье проживают три сотни человек, или около того. Среди них и королевский прево[31]. Прево занимает замок, принадлежавший некогда той семье, что построила форт близ Кассера. О них мне известно совсем немного, лишь то, что сто лет назад глава семьи, некий Жор дан де Разье, предоставил свой замок воинам северян.

– Ну, как, хорошо провели время? – из гостиной до меня донесся вопрос Нормы, обращенный к сыну.

Заглянув в хроники нашей Святой палаты, я также могу сообщить вам, что внук Жордана, Раймон Арно, лишился форта в Кассера, равно как и особняка в Лазе, в 1254 году, будучи осужден по обвинению в ереси.

Повисла долгая мучительная пауза. Наконец я с трудом расслышала тихий ответ:

Разье и Кассера издавна были заражены ересью. Я видел свидетельства, сотни протоколов 1253 и 1254 годов, когда почти все крестьяне этих деревень поочередно вызывались в Лазе для дознания. Около шестидесяти, если не ошибаюсь, жителей Кассера были осуждены, причем все они оказались выходцами из четырех семейств. (Я не раз наблюдал, как ересь поражает кровь, точно наследственная болезнь.) Эти семейства более не представлены в деревне: их члены либо умерли в заключении, либо были казнены, либо не вернулись из паломничества, куда им было определено отбыть. Иных, большей частью детей, поручили заботам дальних родственников. Ибо, как сказал Иероним, комментируя послание к Галатам: «Иссекайте гнилую плоть, гоните из стада паршивую овцу, иначе весь дом ваш и весь хлеб ваш, все тело, весь скот, сгорит, пропадет, сгниет и погибнет». После того как язва ереси была выжжена, болезнь не возвращалась, хотя нам, по мнению отца Августина, следовало неизменно сохранять бдительность.

Дабы попасть в Кассера из Лазе, нужно полдня ехать на юг до Разье, деревни, стоящей среди зеленой равнины, среди пастбищ, лесов и пшеничных полей, в уголке гармонии и богатства, созданных самой природой и дарующих отдых глазу и щедрые плоды усердному земледельцу. Как многочисленны дела Твои, Господи! Все соделал Ты премудро; земля полна произведений Твоих[32]. Кассера находится еще южнее, в предгорьях, и почва там беднее. Там нет ни садов, ни виноградников, ни телег, ни лошадей, ни мельницы, ни постоялого двора, ни обители, ни кузни. Только два дома могут похвастаться отдельными постройками для овец, мулов и коров. Церковь — скромный храм Божий — квадратное строение из потемневшего известняка, с каменным алтарем, деревянным распятием и запертым сундуком, где хранится потир, дискос, полотно и риза. Также по стенам видны картины, дурно написанные и плохо сохранившиеся. И, хотя не подлежит со мнению, что лучше смиряться духом с кроткими[33], не многое, вынужден я признать, там имеется, чтобы прославлять величие Христа.

– Знаешь, а Фрэнни недавно была здесь.

Из Кассера каменистая тропа ведет вверх, через деревенские огороды, через лес, на поднимающиеся террасами пастбища старой фермы Разье. Здесь часто можно видеть пасущихся овец, принадлежащих нескольким местным семьям, которые платят прево за привилегию пользоваться королевской землей. Эти поборы вызывают громкий ропот, и куда бы я ни направился, я слышу его повсюду. «Слишком много налогов, — говорят крестьяне. — Как мы можем давать Церкви, если у короля такие аппетиты?» Тропа, о которой идет речь, крута, как круты бывают ступени, и углублена в землю, точно канава, почти непроходима в сырую погоду, коварна в снежную бурю, скорее годится козам, чем людям, и представляет собой испытание даже для самых искусных, опытных наездников. Так вышло, что отец Августин и его солдаты, переправившись через реку Агли, пустились по холмам под палящим солнцем, затем, рискуя жизнью, пробирались через густой лес, знаменитый своими разбойниками, и в конце пути им предстояло преодолеть еще этот труднейший подъем.

Вернуться они решили в тот же самый день и неслись обратно во весь дух, дабы успеть в Лазе до захода солнца, прежде чем запрут городские ворота. То было решение отца Августина, и весьма неразумное, ибо оно едва не стоило ему жйзни. В результате, следующие три дня он провел в постели — и все почему? Потому что он не желал, по его собственным словам, пропустить вечернее богослужение. Я прекрасно знаю, что посещать вечернюю службу — есть долг каждого брата доминиканца, что повечерие — это итог и вершина всего дня, что ничье отсутствие не останется незамеченным и что нет причин, могущих его оправдать. Тем не менее, как указывает блаженный Августин, Господь, сотворив человеческий разум, наделил его способностью мыслить и понимать, а посему всякому ясно, что человек слабого здоровья, еще более ослабленный трудностями долгого пути и утомлением, пропускает несравнимо большее число вечерних богослужений, нежели тот, кто мудро решает провести ночь под крышей местного кюре.

И вот тут-то я и потеряла всякую надежду на то, что ему станет чуть-чуть лучше.

Я высказал свое мнение, когда посетил моего патрона в его келье на второй день выздоровления. Он согласился, что переоценил свои силы.

33

— В следующий раз я переночую там, — сказал он.

В мой следующий приезд в Спрингфилд я взяла Майкла в кино. И уже в первой сцене фильма нам показали покойника на роскошном катафалке. Майкл не дрогнул. Я же, чтобы отвлечь его, наклонилась и прошептала:

Я был поражен:

— Вы намерены туда вернуться?

– Когда я приеду в другой раз, отправимся в отель и займемся любовью.

— Да.

– И у меня будет стоять! – радостно выпалил Майкл.

— Но если эти женщины нетверды в своей вере, вам следует вызвать их сюда.

— Они тверды, — перебил отец Августин. Он не говорил, а слабо и натужно каркал, но, приблизив ухо к его рту, я смог расслышать не только слова, но и уловить намек, слабое эхо неприязни, с которой он их произнес. И эта неприязнь, источник коей был от меня сокрыт, повергла меня в недоумение.

— Они нуждаются в духовном наставлении, — продолжал отец Августин, лежа с закрытыми глазами и обдавая меня зловонным дыханием. Кости черепа четко выделялись под его тонкой кожей.

Соседи из ближайших рядов заерзали и начали оборачиваться.

— Но разве отец Поль не в силах его осуществлять? — спросил я, а он раздраженно, почти конвульсивно затряс головой.

Правой рукой я сжала его колено. Майкл уставился вниз и задумчиво произнес:

— Нет, не в силах.

— Но…

– Я ничего не чувствую.

— Отец Поль — простой человек и имеет на попечении более ста душ. Эти женщины родовиты, умны — насколько это качество, более свойственное мужчинам, может проявиться в женщине.

Мои ласки стали более активными.

Он замолчал. Я подождал, но дальнейших объяснений не последовало. Тогда я осмелился высказать свое собственное:

– А теперь – чувствуешь?

— То есть, — заметил я, — если они обратились в ересь и отец Поль начнет их переубеждать, то они могут обратить и его. Это вы имеете в виду, отец Августин?

– Да, – он рассмеялся. – Это я чувствую. Надеюсь, это будет последним, что я перестану ощущать.

Голова его снова устрашающе дернулась, точно у одного из тех, кого не миновала чаша Божья и кто ни днем, ни ночью не ведает покоя. Недомогание лишило его обычного спокойствия и невозмутимости.

На протяжении всего фильма он заразительно смеялся. Его улыбка, прекрасная улыбка, делала его похожим на прежнего Майкла.

— Вы несносны, — пожаловался он. — Ваши насмешки… они терзают меня…

– Ну, ничего не понял! – объявил он по окончании сеанса. – Однако это было весело.

Охваченный раскаянием, я искренне попросил прощения.

— Отец мой, я виноват. Мне не следовало так говорить, это моя слабость.

— Это серьезное дело.

Майкл в тот день нетвердо держался на ногах, и сильный ветер почти свалил его на стоянке. Однако, похоже, и это он находил весьма забавным. Похоже, все обрушившиеся на него несчастья только смешили его.

— Я знаю.

— И все же вы насмехаетесь. Всегда. Вы шутите даже с заключенными в цепях. Как мне вас понять?

Сначала мы решили отправиться куда-нибудь перекусить, но тут я вспомнила, что близится время принимать лекарство. И мы ринулись домой.

И я подумал: слухом услышите — и не уразумеете[34]. Боюсь, так было всегда. К какому бы ордену ни принадлежали монахи, речи их тихи, смиренны, серьезны и немногословны.

Гордон встретил нас в дверях со стаканом и таблетками.

И пока он разбирался с сыном, Норма увлекла меня в ванную.

— Отец Поль не обратится в ересь, — продолжил отец Августин, с клокотанием в горле. — Но, может быть, ему не удастся убедить.

– Твои приезды так много значат для него, – неожиданно произнесла она. – Они вносят так необходимое для него разнообразие в эту серую повседневность. Дни его так длинны! Иногда я вижу, как он берется за книгу... Но я не думаю, что он понимает то, что читает... Похоже, просто перелистывает страницы. Ты приедешь на следующей неделе? – голос моей свекрови звучал необычно эмоционально. Я бы сказала, с надеждой. – Ведь у него – день рождения! Ты не забыла?

— Конечно. Я понимаю.

– Помню.

— Этим женщинам необходимо пастырское назидание. Мой долг, как монаха ордена Святого Доминика, уберечь их от обращения в ересь. Я готов посещать их время от времени и заботиться о здравии их души. Это мой долг, брат.

– Я бы хотела устроить что-то вроде завтрака для своих. Позовем его друзей – Веса, Клиффорда, Бенни. Всех – с женами. Знаешь, я позвонила Бенни и просила его почаще приходить к нам.

— Конечно, — снова повторил я, ничего не понимая. Пастырство — это забота белого духовенства, а не ордена проповедников. Встречаются некоторые исключения (Гийом Парижский, как вы знаете, много лет был духовником короля), но кодекс ордена Святого Доминика, который, хотя и посылает наших братьев в самые дальние уголки земли, дабы нести миру слово Божие убеждающей силой сладкозвучного слога, хотя и позволяет простолюдинам приходить в дом наш и молиться с нами на вечерней службе, тем не менее не поощряет близости, возникающей между пастырем и паствой. И тем более — частых и свободных свиданий с женщинами.

«Ну и дела!» – пронеслось у меня в голове. Но вслух я не могла не одобрить Норму.

Я должен признаться, что именно это смутило и обеспокоило меня прежде всего. Мне нет нужды представлять вам веские доводы против дружбы монахов и женщин, будь то матроны, девы или блудницы. Блаженный Августин твердо заявил о греховности подобной дружбы: «Через неумеренное стремление к благам низкого рода, отвергают лучшее и высшее». Святой Бернард Клервоский вопрошал: «Быть с женщиной постоянно и не познать ее плотски — не труднее ли это, чем воскресить из мертвых?» Даже самые возвышенные, духовные отношения, подобные тем, что связывали святую Кристину из Маркгейта и отшельника Роджера, могут обернуться во зло, ибо разве дьявол — враг всего непорочного, — не воспользовался их тесной дружбой, дабы сломить сопротивление человека?

– Правда, вы сделали это?

Но есть и много мужчин в духовном звании, которые, поскольку Ева сорвала плод с древа познания и нарушила запрет Божий (и поскольку горче смерти женщина, потому что она — сеть, и сердце ее — силки[35]), страшатся заговорить и даже взглянуть на женщин, встречающихся им на пути. И нет у них милосердия, так владеет ими страх плотской близости. Но разве не сам Христос позволил женщине, плача, обливать ноги Его слезами и, отирать волосами головы своей, и целовать ноги Его? Разве не говорил Он с женщиной и не сказал ей: «Вера твоя спасла тебя; иди с миром»[36]? Я вел беседы со многими женами на улице в городе, на пороге дома, и в стенах монастырей. Я читал им проповеди в церквах и выслушивал их в тюрьмах. Подобное общение может быть самым благотворным во всех смыслах.

Я была даже горда за Норму. Наконец-то и она разговорилась. И если она решила устроить Майклу день рождения, значит, она ощутила забрезживший призрачный лучик надежды.

– День рождения Майкла. Как это будет чудесно! – одобрила ее намерения я.

Но делить с женщиной хлеб, спать под одной крышей, часто встречаться с ней, поверять ей свое сердце — в этом таится большая опасность. Мне это известно, поскольку — и тут я должен сделать одно постыдное признание — в молодые годы я алкал подобной опасности и предавался греху и бесчестию. Юношей, до принятия сана, я познал женщин — во грехе — вне уз брака. Как усердно я изучал искусство любви! Как внимательно читал я творения трубадуров, и посылал их медовые слова, точно стрелы, в сердца стольких дев! Принеся, однако, обет непорочности, я тверд был в намерении сохранить его. Даже находясь еще в сане простого орденского проповедника и странствуя вместе со старшим и более опытным генеральным проповедником (отцом Домиником де Ределем), я был непреклонен в желании сокрушить о Христа, как о каменную глыбу, порочные и похотливые мысли, возникавшие у меня в голове. Я старательно отводил взгляд от любой женской фигуры, пытаясь достичь той божественной любви, которая абсолютна и не имеет страха.

И невероятно печально. Я провела по губам помадой, и мы вернулись в гостиную. Мое место рядом с Майклом было вакантно. Он изучающе уставился на мой рот, помедлил и произнес:

Но все мы грешники, не правда ли? И я пал, подобно Адаму, когда на несколько недель оказался заперт в деревне в горах Арьеж по причине болезни, обездвижившей моего спутника. Мои проповеди в местной церкви подвигли одну молодую вдову обратиться ко мне за духовным наставлением. Мы беседовали, и не однажды, а много раз, и… помилуй меня, Господи, ибо слаб человек. Дабы не описывать подробности этого богомерзкого происшествия, скажу лишь, что мы соединились в чувственном восторге.

– Эй, ты что, намазалась кремом для обуви?

Безусловно, я был далек от того, чтобы заподозрить за отцом Августином грехопадение такого рода. Я думаю, здоровье ему бы этого не позволило. К тому же я полагал его человеком, который следует заповедям Господним (я бы сказал «хромает», не будь это столь легкомысленно). В сущности, он был подобен зеленеющей маслине в доме Божием[37], и вообразить себе, чтобы его душа соединилась с другой душой, или чтобы пламя низменной похоти вспыхнуло в чреслах его, — было одинаково невозможно.

34

Тем не менее его поездки в Кассера не нравились мне. И хотя они не были слишком частыми, дела Святой палаты от этого страдали. Дабы уяснить себе, почему, вы должны понять размах нашей деятельности в то время.

Норма рассказала мне об этом по телефону.

Я получил записку от Жана де Бона из Каркассона, где говорилось о том, что он допрашивает свидетелей из Тараскона или окрестностей. Один из этих свидетелей указал на жителя деревни Сен-Фиакр, находящейся в провинции Лазе. Когда того вызвали и допросили, он оговорил чуть ли не всех своих соседей и даже кюре, сказав, что он принимает у себя совершенных и помогает им. Количество подозреваемых повергло меня в растерянность. С чего следует начинать? Кого вызывать первым?

– Мы с Гордоном еще спали, это случилось часа в два ночи, когда раздался звук глухого удара. Ну, как будто что-то рухнуло.

— Арестуйте их всех, — приказал отец Августин.

– И что это было?

— Всех?

– Майкл упал. Похоже, он проснулся ночью и решил отправиться в туалет. Помочился в углу комнаты, ну а затем не с той стороны подобрался к кровати и со всего маха рухнул лицом на пол. Так его и нашел отец. Всю правую сторону тела у него парализовало. Одна нога совсем не действует. Страшно было смотреть, как отец пытается дотащить его до ванной. Он отказывается есть. Сидит, обхватив недействующую руку... Баюкает ее и, похоже, не может понять – для чего она предназначена. В общем, спать одному ему больше нельзя, и нам пришлось забрать его к себе в спальню... А еще он стал заговариваться... И речь такая, знаешь, смазанная какая-то...

— Такое уже случалось в прошлом. Десять лет назад, предыдущий инквизитор Каркассона арестовал все население одной горной деревушки. Забыл ее название.

– Ох, что же это такое? – только и смогла простонать я.

— Но, отец мой, в Сен-Фиакре проживает более ста пятидесяти человек. Где мы будем их содержать?

– Ну, в общем намеченный завтрак отменяется.

— В тюрьме.

Естественно, я немедленно помчалась в Спрингфилд.

— Но…

Встречая меня, Норма разыгрывала приветливую хозяйку. Поставив на кофейный столик приборы, она подошла ко мне и тепло обняла.

— Или в королевской тюрьме. Я переговорю с сенешалем.

— Но почему бы не вызывать их по несколько человек? Было бы гораздо проще, если бы…

– Он так тебя любит! – ни с того ни с сего сказала она.

— Если бы остальные сбежали в Каталонию? Сомневаюсь, что это убавило бы нам работы.

На диване расположились Вес с женой. Они разговаривали теми специфическими голосами, которыми беседуют посетители в приемных покоях больниц. Клиффорд, попыхивая трубкой, мерил шагами гостиную. Гордон на кухне говорил с кем-то по телефону. Норма сообщила мне, что Бенни и его жена сейчас наверху у Майкла. Не в силах сдержаться, я отправилась в спальню. К нему. По дороге мне попалась зареванная Китти. Мы только кивнули друг другу.

Он не добавил: «Это ли будет вашим оправданием пред лицом Его, когда прейдет небо и земля?» Но его суровая мина была красноречивей всяких слов. Сомневаясь, что поднимутся и уйдут за перевал все жители Сен-Фиакра, я тем не менее должен был признать, что некоторые, особенно пастухи, так и сделают. Сильно упав духом, я уговорил Роже Дескалькана предоставить нам помощь, ибо без сенешаля мы не имели средств заставить сто пятьдесят с лишком человек совершить долгий путь до Лазе, дабы предать себя в руки инквизиции. Роже, конечно, приносил присягу, как всякий государственный служащий, но пусть даже и так, ему довольно было и собственных дел, и порой приходилось его уговаривать,

Майкл лежал на материнской кровати, наряженный в пижаму Гордона. Он плакал и лепетал что-то на своем теперь уже почти совсем непонятном языке:

– Я так рас-сосерен. Я так рас-стререн.

Мне предстояло умаслить и Понса, нашего тюремщика, которого отнюдь не обрадовал такой большой приток заключенных. Кроме того, пришлось пригласить еще одного нотария. Даже Раймону Донату, при всей его прыти и мастерстве, было не под силу одному обслужить все допросы. Отец Августин и я должны были допрашивать не только жителей Сен-Фиакра, но и свидетелей по делу тех четырех человек, которых мой патрон подозревал в даче мзды отцу Жаку — подозреваемых Эмери Рибодена, Бернара де Пибро, Раймона Мори и Бруны д\'Агилар. Поскольку отец Августин в основном занимался именно этими делами, Сен-Фиакр целиком лег на мои плечи. Вот почему нам понадобился второй нотарий, и мы обратились к королевскому конфискатору, и он, скрепя сердце выделил нам несколько турских ливров, чтобы мы наняли Дюрана Фогассе.

Под одеялом слегка подрагивала еще здоровая нога. Рядом с постелью сидел Бенни, и я поцеловала его в щеку. Он осторожно прикоснулся к моей щеке губами. И продолжил свою речь, которую прервало мое появление. Уже через несколько минут мне стадо ясно, что Бенни насмотрелся пьес, где бездарные актеры изображали скорбь у постели умирающего.

– ...Ты знаешь, как я люблю тебя, – его слова лились, как мутный поток. – Всегда вспоминаю, как мы ездили на рыбалку. Черт, не думаю, что когда-нибудь смогу взглянуть на форель, не вспомнив о тебе...

Дюрану уже случалось работать со мной. Это был ходивший в обносках долговязый молодой человек с землистым цветом лица, чернильными пятнами на пальцах и спутанной копной черных волос, падавших ему на глаза. Его умения и опыт соответствовали той скромной сумме, которую мы ему выплачивали. Конечно же только нужда заставляла его принять наше предложение, ибо Лазе кишел нотариями, а в деревне в то время нельзя было заработать. Хотя его манеры не препятствовали ему в выполнении его обязанностей, он не считал нужным скрывать своих взглядов на Святую палату и ее служащих. Наверное по этой причине, а также из-за того, что как работник он сильно уступал Раймону, отец Августин был о нем не слишком высокого мнения. «Этот неряха», — так отзывался он о Дюране. Вследствие этого молодой человек работал только со мной.

Я подумала, что Майкл смущен еще и оттого, что его друзья мужского пола признаются в любви. «Никогда не смогу смотреть в кино эти отвратительные снятые сцены, не вспомнив о Бенни», – подумала я.

Перечитав предыдущий параграф, я испугался, что ввел вас в заблуждение. Дюран не высказывал преступных или еретических мыслей. Он не раскрывал рта во время допросов, не оспаривал ничего из сказанного мною. Просто иногда гримаса на его лице или сухим тоном заданный вопрос: «Вы хотите, чтобы я в будущем опускал все мольбы к Деве Марии или мне также их записывать?», выдавали глухое осуждение.

– И почему я не могу плакать? – театрально вопрошал он меня. – Я не мог заплакать, когда умирала моя сестренка... Не могу и теперь. Ах, как бы мне хотелось заплакать!..

Однажды, допросив шестнадцатилетнюю жительницу Сен-Фиакра, я прямо поинтересовался у Дюрана, что он думает. Свидетельница долго рассказывала о том, как она любит свою тетку, и я, по своему обычаю, позволил ей это отступление, зная, что есть предметы, которые нужно исчерпать до конца, прежде чем переходить к главному. Этот же подход я использую, чтобы продемонстрировать мой дружелюбный настрой. В конце я велел Дюрану, чтобы, переписывая протокол набело, он исключил все упоминания о тетке свидетельницы.

– Бенни, будь любезен, оставь нас с Майклом на несколько минут наедине! – наконец не выдержав, взмолилась я.

— То, что она говорила о святом причастии, оставьте, и, разумеется, о визите совершенного. Остальное можно опустить.

– Да, конечно, – без возражений поднялся Бенни и отбыл.

Дюран уставился на меня.

Я устроилась на краешке кровати и осторожно взяла обездвиженную руку Майкла.

— Вы считаете, что это не существенно? — спросил он.

– Что, у нас небольшие проблемы? – фальшиво бодрым голосом пропела я.

— Для нашего дела — нет.

Он никак не отреагировал на мое бодрячество. Его растерянный взгляд метался из стороны в сторону, словно пытаясь избежать чего-то, известного только ему одному.

— Но тетка заменила девочке мать. Она ее вырастила. С такой любовью. Разве девочка могла предать ее? Это было бы противно природе.

– Это нормально, – предприняла я вторую попытку. – Это нормально – бояться...

— Может быть. — Ну да, спорить еще с ним о природе, о ее составляющих, и увязнуть под конец в теологическом болоте. — Тем не менее к делу это не относится. Мы собираем показания, Дюран. Свидетельства о связях с еретиками. Не наша задача искать оправдания.

Я молча посмотрел на Дюрана, который хмурился, опустив глаза и прижимая к груди листы протокола.

Я погладила его лицо, провела рукой по плечам. О, как мне хотелось быть чертовски умной и знать, что следует говорить!

— Вы считаете, что я несправедлив? — ласково спросил я. — Что я слишком сурово обошелся с девочкой?

Вес и Клиффорд поднялись к нам, чтобы сказать, что завтра придут снова. Майкл пристально посмотрел на каждого из них и пробормотал что-то похожее на «спасибо». Но как только они ушли, его глаза вновь наполнились слезами.

— Нет. — Он по-прежнему хмуро покачал головой. — Вы вполне… вы добры к людям вроде нее. — Он иронически покосился на меня. — Я заметил, это у вас такая манера. Такой метод.

— И он оказывается действенным.

– Боишься, что завтра тебя уже здесь не будет?

— Да. Но вы выманиваете у людей признания, а потом отбрасываете их. А они могут оказаться важными.

Он кивнул.

— Для чего?

— Для ее оправдания.

– Думаю, будешь, – вздохнула я.

— То есть, это любовь заставила ее предать Святую Апостольскую Церковь?

Обеденный стол был спущен в подвал, и его место заняла больничная кровать. И каждую ночь кто-то из родителей спал подле нее на диване, ни на минуту не оставляя Майкла одного. По утрам из больницы приходила сестра, брала анализы. По телефону позвонил врач и изменил распорядок приема лекарств. Сестра научила Норму и Гордона обтирать тело Майкла влажной губкой.

Дюран захлопал глазами. Он молчал, заметно смутившись.

Все это мне ежедневно по телефону докладывал Гордон. Я ненавидела эти звонки. Я так боялась! И еще я знала, что ничего хорошего не услышу.

— Дюран, — сказал я, — вы помните слова Христа? «Кто любит отца или мать более, нежели Меня, не достоин Меня»[38].

– А что он делает целыми днями? – я все еще пыталась отгородиться от наступающего ужаса. – Если он не может читать сам, может быть, вы почитаете ему? Или дадите послушать музыку?

– Читать нет никакого смысла, – нетерпеливо объяснил Гордон, – он так плохо воспринимает окружающее, что не может уловить смысла. Он абсолютно пассивен – не хочет смотреть телевизор, не слушает радио.

— Я знаю, что она виновата, — ответил он, — но ведь причины ее проступка гораздо менее заслуживают порицания, чем ее тетки… или кузена?

– Так что же он делает?

— Возможно. И это будет учтено при вынесении приговора.

– Много спит. Часто плачет... – «О, Майкл!»

– Его сестры приезжают, – продолжал Гордон.

— Вот как? А если они не занесены в протокол?

«Пора бы!» – подумала я, но вслух спросила:

— Я буду присутствовать на заседании суда и позабочусь о том, чтобы их приняли во внимание. — Видя, что Дюран продолжает хмуриться, я прибавил: — Задумайтесь о том, в каком состоянии находятся финансы Святой палаты, мой друг. Можем ли мы позволить себе тратить целые акры пергамента, дабы записать личные переживания каждого из допрашиваемых нами свидетелей? Если бы мы допускали подобное, то, я боюсь, мы были бы не в состоянии платить вам жалование.

– Да? Это хорошо. А мне можно приехать в субботу?

На это Дюран состроил замысловатую гримасу, выражавшую сразу и отвращение, и сожаление, и смущение. Затем он пожал плечами, и как обычно, резко дернул головой, что означало у него прощальный поклон.

– Нет. Когда вокруг слишком много людей, он сильно смущается. Думаю, тебе стоит подождать.

– Подождать?

— Вы меня убедили, — сказал он. — Пойду все перепишу. Благодарю вас, отец мой.

Он своим широким шагом направился к лестнице, однако мне захотелось подкрепить свои доводы одним последним наблюдением, прежде чем он удалится.

Ночь я провела в тягостных раздумьях, пытаясь представить себе инородную ткань, разрастающуюся в моей бедной голове. Если что-то не в порядке с любой другой частью тела, можно попробовать ощутить это и попытаться абстрагироваться. «О, посмотрите, что-то не так с моей печенью. Она явно не в порядке». И все вроде бы идет, как и раньше. Но если что-то поселилось в моей голове, то оно как бы живет внутри меня, внутри моей сущности, в душе. Что связывает этого несчастного мужчину, распластанного на больничной койке, посреди родительской столовой, с тем, что когда-то было моим Майклом? Днем мне часто попадались на улицах люди, беседующие сами с собой. Я думала: «Чем они отличаются от Майкла? Только тем, что не прикованы к постели?» И я все думала о том, что все это – врачи, лекарства, годы супружества и годы в разводе – не имеет больше никакого отношения к Майклу и ко мне, к тому, что мы значим друг для друга сегодня. И чтобы там ни случилось у нас раньше, сейчас мы должны быть вместе. Если бы после развода я встретила другого и вышла замуж, то не была бы сейчас здесь. А если этого не случилось, значит, мне было уготовано быть здесь. Наконец-то я стала понимать, что это значит – чувствовать себя замужем.

— Дюран! — окликнул я его, и он обернулся. — Запомните также, — добавил я, — что эта девочка сделала свой выбор. В конечном счете, все мы делаем свой выбор. Эта свобода дарована человеку Господом.

– В эти выходные? Могу я приехать в эти выходные? – упрашивала я Норму, когда она позвонила.

Дюран, казалось, обдумывает мои слова. Наконец он произнес:

— Возможно, она почувствовала, что выбора у нее нет.

– Конечно, – успокоила она. – Ты для него – лучшее лекарство.

— Значит, она ошиблась.

Так Норма стала моей союзницей.

— Несомненно. Что ж… Благодарю вас, отец мой. Я запомню это.

Я говорила с ним так, как будто рассказывала одну бесконечную историю.

Но я отвлекся. Этот диалог не имеет касательства к главной теме моего повествования, то есть к лихорадке, вызванной исследованием моральных устоев отца Жака, которое предпринял отец Августин, и арестом всех жителей Сен-Фиакра. Мы были до того заняты, что, как я уже упоминал, нам понадобился второй нотарий (Дюран); до того заняты, что однажды я опоздал на вечернюю службу и удостоился порицания на собрании нашего братства. И все же, среди этой сумятицы, отец Августин посещал Кассера три раза. Зная объем работы, обременявший нас, он тем не менее уезжал, и я должен признаться, что внутри у меня, да простит меня Бог, все кипело от возмущения. Я думал, подобно Иову: «Предамся печали моей; буду говорить в горести души моей»[39].

Норма устроилась на диване со своим непременным вязанием. Гордон удалился разобраться с приходскими счетами. Большое кресло, в котором Майкл коротал свои дни, стояло впритык к его новому обиталищу. Последнюю неделю в этом кресле спала одна из его сестер, стараясь ни на минуту не выпускать его руки. Другая сестра спала на диване. Но они уже уехали, теперь в кресле сидела я, опустив загородку кровати так, чтобы можно было поближе наклониться к Майклу. Его голова казалась такой хрупкой, совсем детской. Он был плотно укутан одеялом, словно новорожденный. Казалось, он уже смирился с неизбежным – так тихо, спокойно и отрешенно он лежал. Врач прописал ему курс обезболивающих...

Итак, я пошел к моему исповеднику.

А я все говорила и говорила, вспоминая все утешительное, что только могло прийти мне на ум.

Трудно в монастыре освободить сердце от злобы и обиды. Монах мало говорит, и все больше цитатами, и его случайные слова слышны всем, ибо редко он бывает один. Монах должен смирять свои чувства и делать вид, что все испытания, выпадающие ему, он принимает с кротким сердцем. Но мне нет нужды вам это объяснять; всем нам случалось лежать ночью без сна, пия из чаши гнева и безмолвно проклиная одного из своих братьев, который часто тоже не спал и источал злобу на соседнем ложе!

– Ну, давай поговорим о том, чего ты боишься. О том, о чем никто говорить не хочет, хорошо?

Майкл кивнул. Норма продолжала вязать.

Для нас лишь исповедь служит облегчением. Мы можем, описывая наши недостойные обиды, перечислять проступки и злодеяния наших братьев. Именно это я и сделал, уединившись с приором Гугом. Я признался, что ношу горечь в сердце, и рассказал все о ее причинах. Приор слушал, закрыв глаза. Нас с ним объединяло общее прошлое: сойдясь еще в монастырской школе в Каркассоне, мы уважали мнения друг друга.

— Я в растерянности, — сказал я. — Отец Августин так настойчив, так усерден и ревностен в поисках истины, и все же он так часто ездит в Кассера, и, насколько мне известно, без всяких на то оснований, если только он некоторым образом не нарушает обета.

– Не надо бояться. Ты не будешь один. Просто перейдешь в другой мир. Ну, это как приключение, что ли? Туннель? Помнишь, я рассказывала тебе о тоннеле, при выходе из которого тебя ждут дедушка с бабушкой... Или кто-то из твоих друзей по армии? Держу пари, моя бабушка уже готовит тебе пирожки с капустой. Просто пришло время вам познакомиться. Знаешь, она отлично играет в бридж... Она тебе понравится.

Приор открыл глаза:

Майкл рассмеялся. Конечно, не потому, что поверил хоть одному моему слову, а просто потому, что ему так захотелось.

— Каким образом?

— Ах, но это же женщины, отец мой! Разве могут не возникнуть подозрения?

– Одна из подруг моей мамы трижды выходила замуж. Как ты думаешь, плохо ей придется, когда, пройдя через этот тоннель, она предстанет перед лицом сразу трех ожидающих ее мужей?

— Подозревать брата Августина?

— Я знаю, что это может показаться невероятным…

Теперь засмеялась Норма. Видимо, такая ситуация представилась ей весьма проблематичной. Майкл благодарно улыбнулся.

— Так оно и есть!

– А знаешь, есть что-то такое очень хорошее, чего бы никогда не случилось, если бы ты не заболел. И оно действительно существует. Во-первых, ты здесь со своими родителями. И они любят тебя. И сколько еще других людей любят тебя. Во-вторых – мы с тобой. Я чувствую, как я привязана к тебе. По крайней мере, это снова свело нас вместе.

— Но почему, отец мой? Почему он это делает?

— Спросите его.

Майкл с усилием оторвал голову от подушки. Его слова звучали неразборчиво, но он прилагал такие усилия, что я все сумела разобрать:

— Я спрашивал. — Я вкратце изложил объяснения отца Августина. — Но мы же не приходские священники, мы монахи. Я не понимаю.

— Разве вам необходимо понимать? Разве я сторож брату моему?[40]

– Если бы это было не так, то в этом не было бы никакого смысла!

Я бы сказал, что да, ибо настоятель монастыря сторожит всех своих братьев во Христе. Но я знал, что подобная шутка только смутит моего старого друга, ибо, будучи человеком мудрым и рассудительным, он не любил зубоскальства. Поэтому я промолчал.

— Брат Августин искренне верит в то, что исполняет богоугодное дело, — продолжал приор своим безмятежным тоном, и я понял, что, как бдительный пастырь стада нашего, он уже обсуждал этот вопрос с моим патроном. — Всякому инквизитору, — добавил он, — вверена забота о спасении душ.

Я прижала его руку к груди.

— В ущерб работе Святой палаты?

— Сын мой, простите меня, но вы не вправе осуждать поступки ваших старших. — Благожелательная улыбка приора позволила мне принять этот упрек без обиды. — Здесь вам уготовано лишь служить и нести свой крест со смирением.

– Ведь у нас были и хорошие времена, правда?

Снова я промолчал, ибо знал, что он прав.

— Довольствуйтесь тем, что я наблюдаю за нашим братом, — заключил приор, — и я не допущу, чтобы он действовал себе во вред. Возвращайтесь к своим обязанностям и отрешитесь от злых мыслей. Что они могут, кроме как отравить ваши дни?

И я старался хранить свою душу покойной, точно напоенный водой сад, пока отец Августин, также со спокойной совестью, продолжал посещать Кассера раз в неделю или две, упрямо преследуя одному ему известную цель. Поездки серьезно подрывали его здоровье, и я несколько раз предупреждал его, что они его убьют.

– Я т-а-к с-ч-а-с-л-... – выдохнул Майкл.