Дула мушкетов уперлись ему в грудь. Один из охранников поднял фонарь и осветил лицо Жана. Жан стоял, обливаясь холодным потом.

Они ничего не сказали в ответ. Один из них посмотрел на другого. В свете фонаря Жан мог видеть, как тот медленно ухмыльнулся.

– Могу поклясться, что слышал какой-то шум, – громко произнес он. – А ты, Рауль?

Второй охранник посмотрел на Жана и подмигнул левым глазом.

– Я ничего не слышал, – решительно ответил он. – От всех этих политических разговоров ты, Эбер, стал совсем нервным. Пошли, нам нужно закончить обход. А то ведь некоторые из этих чертей могут подумать, что сегодняшняя ночь подходящая для побега…

— Я в институте. Похоже, рвануло где-то рядом. Узнай новости.

Они закинули свои мушкеты за спины и обошли Жана, оставив его стоять.

— Подождите.

Какое-то время он чувствовал себя буквально без сил и не мог пошевелиться. Когда же наконец тронулся с места, то смело зашагал по направлению к морю. И только когда уже был на расстоянии по крайней мере одного лье от тюрьмы, он остановился и позволил себе расхохотаться.

Фалькон пробежал мимо стола дежурного, прижав телефон к уху, слушая, как Рамирес топает по коридору, потом вверх по лестнице и как в управлении полиции кричат. Повсюду остановилось автомобильное движение. Водители и пассажиры вылезали из машин, глядя на северо-восток, на столб черного дыма.

Рано утром он сидел на берегу моря и жевал корку хлеба. “Предстоит идти дней пять, – подумал он, – возможно, шесть. И у меня нет ни единого су, чтобы оплатить проезд на дилижансе. Даже если бы у меня были деньги, при том, как я одет, мне придется ехать в carosse[13], и будь я проклят, если это будет быстрее, чем идти пешком… Если мне удастся миновать Марсель, я смогу добраться до замка Граверо дня за два-три…”

— Вот что сообщают, — сказал Рамирес, задыхаясь. — Взрыв произошел в жилом многоквартирном доме на углу улиц Бланка-Палома и Лос-Ромерос, в районе Сересо.

Он поднес руку к лицу, пощупал свою густую черную бороду и медленно покачал головой. В таком виде – нет. С бородой, когда от него пахнет как от козла, а выглядит он как черт, вылезший из ада, – нет. Такое лицо, как мое, нужно хорошенько выбрить, необходим приличный костюм, чистый воротник. В прошлом Николь была погружена в романтический сон. Но никакой сон не может тянуться так долго. Для нее это будет слишком тяжелое потрясение…

— Где это? Не знаю эти места. Видимо, где-то близко, я отсюда вижу дым.

Рамирес добрался до настенной карты и дал ему краткие пояснения.

Он медленно поднялся и зашагал не слишком поспешно, но и не очень медленно, предвидя, что идти придется весь день. К полудню он уже шел не один. Дорога была забита бродягами, мужчинами, женщинами и детьми, все такие же грязные и оборванные, как и он. К концу его запас хлеба и сыра, которого должно было хватить до конца путешествия, иссяк: он не мог видеть голодные глаза детей.

— Есть сообщения об утечке газа? — спросил Фалькон, отлично понимая, что это до нелепости оптимистическая версия — как предположения о «всплеске напряжения в сети» в день взрывов в лондонском метро.

На второй день он свернул с дороги и пошел полями.

— Я свяжусь с газовой компанией.

“Если у меня нет еды, чтобы дать им, – подумал он с горечью, – я по крайней мере не обязан смотреть, как они умирают с голоду”.

Фалькон пронесся сквозь больницу. Здесь бегали, но не было ни паники, ни криков. Персонал специально готовили к подобным ситуациям. Все, кто был одет в белый халат, мчались к отделению скорой помощи. Неслись санитары с пустыми каталками, сестры с коробками соли. Шла доставка плазмы крови. Фалькон прорывался через бесконечные двойные двери, пока наконец не вылетел на большую улицу, где стеной стояли звуки: какофония сирен мчащихся карет «скорой помощи».

Однако к концу дня он понял, что ему самому грозит голодная смерть. Продвигаясь лесами и заброшенными полями, оставленными хозяевами и стоящими необработанными, ибо даже при самом благоприятном урожае поля не могли вырастить столько, чтобы хозяин мог оплатить налоги, он чувствовал, как убывают его силы. Если бы остановиться, передохнуть, голод и жажда не так мучили бы его, но он был одержим, его гнала вперед ярость.

Он должен вернуться в прошлое, должен связать воедино порванные нити своей жизни. Он должен найти Николь и после этого занять свое место в преобразовании нации. Он ощущал, что возвращается к жизни, воскресает для жизни.

Улица была, как по волшебству, очищена от машин. Пересекая пустые полосы мостовой, он видел автомобили, прижавшиеся к тротуарам. Полиции не было: это сделали простые граждане, знавшие, что этот участок дороги нужно освободить, чтобы можно было загружать раненых в санитарные машины. Эти машины попарно неслись по улице, бешено завывая, с мигалками, тошнотворно сверкавшими среди серо-розовой пыли и дыма, что поднимались из-за череды домов.

Он шагал все быстрее и быстрее, хотя его пустой желудок требовал пищи, а язык распух от жажды.

Впрочем, жажда мучила его недолго. На пути ему попадались ручьи, из которых можно было напиться. Но к наступлению ночи боль в желудке стала непереносимой. Голод гнал его вперед, хотя он шатался от усталости как пьяный.

На перекрестках некоторые заляпанные кровью люди шли сами, а некоторых несли или вели в сторону больницы. Ко лбу, ушам и щекам они прижимали носовые платки, салфетки, бумажные полотенца. Были здесь и раненые в критическом состоянии, и люди, искромсанные летящими кусками стекла и металла; были и такие, кто находился на некотором расстоянии от эпицентра взрыва и кто никогда не попадет в главный раздел сводки катастроф, но кто ослеп на один глаз, или оглох из-за разрыва барабанных перепонок, или всю жизнь будет ходить со шрамом на лице, или потеряет способность двигать пальцем или кистью, или отныне всегда вынужден будет передвигаться на костылях. Им помогали те, кому повезло, те, кто не получил ни царапины, когда воздух вдруг наполнился свистом летящего стекла, и у кого в мозгу пылали образы знакомых или любимых, которые еще несколько секунд назад были целы и тела которых теперь были разрезаны, переломаны, искромсаны, растерзаны.

Он уже готов был сдаться, лечь и уснуть, чтобы не чувствовать голод, когда увидел первые огни деревни. Сначала ему попался замок владельца этой деревни, но он знал, что здесь лучше не просить еды. В лучшем случае стражи сеньора прогонят его от дверей палками, в худшем могут отдать в руки жандармов, согласно закону о бродяжничестве. А я, сухо улыбнулся он про себя, уже хлебнул тюрьмы вдосталь.

Из домов близ улицы Лос-Ромерос местная полиция эвакуировала жильцов. Старика в окровавленной пижаме вел мальчик, вдруг осознавший собственную значимость. Юноша, прижимавший к виску полотенце, ставшее ярко-алым, невидящими глазами смотрел сквозь Фалькона, его лицо было уродливо рассечено струйками крови, запекшимися вместе с пылью. Одной рукой он обнимал свою подружку, которая, похоже, не пострадала; она без умолку верещала в мобильник.

Он шел мимо деревенских домов. По их виду он предположил, что здесь живут зажиточные крестьяне, а может, эти дома принадлежат буржуа, разве мало могло быть причин для их покупки. Возможно, поблизости пролегает оживленная дорога или канал, по которым возят товары, и этим объясняется присутствие здесь торгового сословия. Во всяком случае дома были каменные, прочные, добротно построенные, а судя по свету из окон, жители могли себе позволить траты на свечи.

И все-таки он колебался, прежде чем постучать в какую-либо дверь. Он представлял себе, какое впечатление может произвести на его появление на удивленного хозяина дома.

В воздухе висело теперь еще больше пыли. Он по-прежнему был наполнен звоном стекла, сыпавшегося из окон верхних этажей. Фалькон снова позвонил Рамиресу и попросил его договориться о том, чтобы сюда прислали три-четыре автобуса, которые можно будет использовать как импровизированные кареты «скорой помощи» для перевозки легкораненых из всех этих зданий в близлежащую больницу.

Если бы, размышлял он, заросший бородой разбойник с изуродованным лицом, в грязных лохмотьях постучал ко мне в дверь, я схватился бы за пистолет прежде, чем успел бы открыть рот. Лучше идти дальше – искать более удаленный дом, чтобы, если они начнут кричать, у меня оставался шанс убежать.

— В газовой компании подтвердили, что они снабжали газом этот район, — сказал Рамирес. — Но к ним не поступали сообщения об утечке, к тому же они проводили плановую проверку этого здания не далее как в прошлом месяце.

Через несколько минут он обнаружил то, что искал, – дом, стоявший в стороне от дороги, более внушительный, чем остальные. Он направился по дорожке к входной двери, когда вдруг она распахнулась и из нее выбежали трое мужчин. Они пустились бежать, но бежали неуклюже, потому что были нагружены множеством вещей.

— Почему-то я сомневаюсь, что это взрыв газа, — признался Фалькон.

Жан шагнул вперед и занес свою тяжелую палку.

— У нас появилась информация, что детский сад позади разрушенного здания понес большой ущерб от разлетавшихся обломков. Есть пострадавшие.

“Повезло! – ухмыльнулся он. – Я заработаю еду и даже деньги, если моя догадка верна… Хозяева будут, благодарны мне за все, что я им верну из того добра, которое уносят эти воры…”

Фалькон продолжал прокладывать себе дорогу среди бредущих раненых. Он по-прежнему не замечал, чтобы окружающие здания серьезно пострадали, но люди, проплывавшие мимо него, окликавшие и искавшие своих родных близ пустеющих строений, — эти люди, покрытые пылью, были явно не в себе и являли собой фантасмагорическое зрелище. Освещение было очень странным: солнце скрывала пелена дыма и красноватого тумана. В воздухе висел запах, в котором не сразу могли разобраться те, кто не был на войне. В ноздри летела смесь искрошенного в порошок кирпича и бетона, вонь канализации, вскрытых трубопроводов и чего-то омерзительно мясного. Атмосфера звенела — но в ней невозможно было различить отдельные звуки, хотя люди и производили шум: разговаривали, кашляли, блевали, стонали, — нет, это было похоже на висящий в воздухе звон в ушах, порожденный общей тревогой всех этих людей, оказавшихся рядом со смертью.

Ряды пожарных машин, сверкая мигалками, задним ходом подъезжали к улице Сен-Ласаро. На противоположной стороне улицы Лос-Ромерос в домах не осталось ни одного целого стекла. Из боковой стены одного строения торчал контейнер для пустых бутылок, словно громадная зеленая затычка. Стену напротив разрушенного здания свалило ударной волной, и в саду за ней автомобили громоздились один на другом, точно на свалке. На обочине дороги выстроились в ряд четыре изувеченных пня: все, что осталось от росших здесь деревьев. Другие машины, стоявшие на Лос-Ромерос, оказались погребены под обломками. Крыши у них помялись, лобовые стекла помутнели от трещин, шины спустили, колеса отлетели. Повсюду была разбросана одежда, словно прилетевшая из небесной прачечной. Кусок металлической сетки какого-то ограждения свисал с балкона четвертого этажа.

Пожарные разбирали ближайшую груду обломков, окатывая из шлангов две секции, оставшиеся от большого L-образного здания. Не хватало фрагмента двадцатипятиметровой длины — середины строения. Чудовищный взрыв снес все восемь этажей, обратив их в груду железобетонных лепешек, высота которой в некоторых местах достигала шести метров. В просветы между обломками этих восьми этажей квартир сквозь мглу падающей пыли едва виднелась крыша частично пострадавшего детского сада и зданий за ней, чьи фасады были испещрены черными зевами окон, в которых были выбиты стекла. На краю разрушенной комнаты на восьмом этаже появился пожарный, сделав в этом пахнущем войной воздухе жест, означавший, что здание очищено от людей. С шестого этажа упала кровать, ее остов врезался в груду обломков, а матрас запрыгал как безумный в направлении детского сада.

По другую сторону развалин, на той же улице Лос-Ромерос, стояла машина начальника управления пожарной охраны, но ни одного пожарного видно не было. Фалькон прошел вдоль упавшей стены и обогнул разрушенный дом, чтобы увидеть, что произошло с детским садом. Та сторона здания детского сада, что оказалась ближе всего к взрыву, потеряла две стены, часть крыши смяло, а остальная ее часть грозила вот-вот обрушиться. Пожарные и добровольцы подпирали крышу, а женщины глядели на них немигающими глазами, держась руками за лицо, словно оно могло упасть от неверия в реальность происходящего.

Он вышел на дорожку, обрушивая на их головы глухие удары своей дубинки.

На другой стороне, у входа в детский сад, было еще хуже. Здесь лежали рядком четыре маленьких тела, лица детей были прикрыты фартучками. Большая группа мужчин и женщин пыталась успокоить двух матерей погибших. Покрытые пылью, люди напоминали призраков, борющихся за право вернуться в мир живых. Женщины истерически кричали и как бешеные вцеплялись в руки тех, кто старался не подпустить их к бесчувственным телам. Еще одна женщина лежала в обмороке на земле, ее окружали люди, стоявшие на коленях и защищавшие ее от приливов и отливов толпы. Фалькон поискал глазами воспитателя и обнаружил молодую женщину, сидевшую на груде битого стекла. По лицу у нее струилась кровь. Она плакала, не в силах остановиться, а подруга пыталась утешить ее в этом безутешном горе. Подошел санитар, чтобы сделать ей временную перевязку.

– Жандармы! – завопил один из воров. – Бежим!

— Вы воспитатель? — спросил Фалькон у подруги женщины. — Вы не знаете, где мать четвертого ребенка?

Жан отступил, чтобы пропустить их, ибо добился всего, что ему было нужно. Бандиты, опасаясь, побросали все награбленное.

Женщина в прострации посмотрела на разрушенный жилой дом.

Жан остановился и подобрал кое-что из брошенного. Среди этих вещей нашелся кошелек, приятно увесистый. Он взял его и столько вещей, сколько мог унести в руках, й пошел к двери. На его стук никто не ответил.

— Где-то там, внутри, — сказала она, тряся головой.

Наверное, хозяев связали, решил он. Тогда он плечом открыл дверь и вошел внутрь. Свечи еще горели, но дом выглядел пустым. Жан Поль двинулся дальше, но никого не увидел, пока не дошел до столовой. Хозяин дома, крепкий буржуа, лежал на полу в луже собственной крови. Один из бандитов раскроил ему голову железной решеткой для дров в камине. Его жена лежала неподалеку от него. Она погибла от удара ножом. Из ее раны вытекло совсем немного крови.

По зданию детского сада двигались только пожарные, их сапоги хрустели по обломкам и осколкам. Принесли новые подпорки для падающей крыши. Начальник пожарного управления был в неповрежденном классе, диктуя в мобильный телефон отчет для мэрии.

Жан Полю подумалось, насколько изменили его годы, проведенные в тюрьме. Раньше бы мне от такой картины стало бы плохо, а теперь… теперь мне нужно сделать свое дело.

— Все газовые и электрические коммуникации в зоне бедствия перекрыты, из пострадавшего здания эвакуированы все, кто в нем находился. Два пожара находятся под контролем, — говорил он. — Мы вынесли из детского сада тела четырех детей. Их класс оказался на пути распространения ударной волны и в полной мере испытал ее разрушительное действие. Пока у нас есть сведения еще о трех погибших: это два мужчины и одна женщина, они шли по улице Лос-Ромерос, когда произошел взрыв. Кроме того, мои люди нашли женщину, которая, видимо, скончалась от сердечного приступа в одном из жилых домов напротив разрушенного здания. На данный момент трудно определить количество раненых.

“Прежде всего еда. Кладовая этого буржуа оказалась весьма богатой. Жан уселся на кухне в нескольких ярдах от трупов убитой супружеской четы и съел холодную курицу с хлебом и зеленым горошком, запивая это хорошим вином. Потом он вышел из дома и собрал украденное бандитами. Среди вещей была и приличная одежда. Жан примерил сюртук убитого, он пришелся ему впору, потому что убитый буржуа был плотным мужчиной, короткими оказались только рукава.

Он выслушал короткий ответ и сложил телефон. Фалькон показал свое удостоверение.

— Вы очень быстро прибыли, старший инспектор, — заметил начальник пожарных.

Единственный огонь в доме горел в камине в столовой, где лежали трупы. Разжигать другой огонь у него не было времени. Он повесил над очагом котел с водой и, пока она грелась, снял с себя все лохмотья. Потом тщательно вымылся и воспользовался бритвой хозяина.

— Я был в Институте судебной медицины. По звуку это было похоже на взрыв бомбы. Вы тоже так считаете?

Когда он покидал дом, проделав за час все, что было необходимо, его шансы на дальнейшее благополучное бегство сильно выросли. Теперь он был прилично одет, если, конечно, никто не обратит внимания на то, что рукава коротки, а штаны широковаты и тоже коротки. Ему повезло: ноги убитого были больше его ног, так что башмаки оказались вполне подходящими. В кармане у Жана звенело достаточно золота, чтобы оплатить проезд на самом быстром дилижансе, а также чтобы покупать еду и платить за ночлег во время всего путешествия. Вот шляпа покойника была мала, но он лихо заломил ее на одно ухо, зная, что путешествовать без шляпы – значит привлекать к себе внимание. Денег он взял не больше, чем ему понадобится, чтобы добраться до дома.

— Мне кажется, разрушения такого рода, безусловно, могла вызвать только бомба, причем очень мощная.

Он решил, что впоследствии осторожно выяснит ситуацию и вернет вещи наследникам, если такие имеются… потому что, каковы бы ни были его грехи, воровства среди них до сих пор не числилось.

— Сколько человек могло находиться в этом здании?

Еда и вино взбодрили его, так что он шел всю ночь, пробираясь к большой дороге, с которой раньше свернул. Как раз перед рассветом он дошел до большого города, расположенного у самой дороги.

— Сейчас это выясняет один из моих сотрудников. Не меньше семи человек, — ответил он. — Единственное, чего нам не узнать, — это сколько народу было в подвальной мечети.

Он остановился, не доходя до города, завернулся в теплую накидку, взятую у убитого, улегся в поле и спал, пока не взошло солнце. Проснувшись, он выждал еще два часа, чтобы войти в город не слишком рано и постараться там выяснить все, что ему нужно.

— Мечеть?

Удача не изменила ему. В полдень он уже с большим комфортом ехал в быстром дилижансе. Через полтора дня он уже был в Марселе. Он нанял лошадь и отправился верхом к Вилле Марен, добравшись туда через два часа после наступления темноты.

Вилла стояла неосвещенная. Жан поднял бронзовый молоточек и сильно ударил им. Потом еще раз. Потребовалось пять минут ожесточенного стука, прежде чем появился слуга.

— Это еще одна причина, почему я уверен, что это была бомба, — сказал шеф пожарных. — В подвале располагалась мечеть, вход в нее был с улицы Лос-Ромерос. Видимо, утренняя молитва к тому времени как раз закончилась, но мы не знаем, все ли успели выйти. Те, кто видел происходящее с улицы, дают противоречивые сведения.

Державший зажженную свечу слуга задрожал, увидев его лицо.

– Позови хозяина, – скомандовал Жан. – Скажи господину Анри Марену, что его приехал повидать друг.

– Но… месье… – стал заикаться слуга, – месье Марен умер два года назад. Упокой, Господи, его душу…

– Аминь, – прошептал Жан, и комок застрял у него в горле. Несмотря на все противоречия, существовавшие между ними, он любил своего шумного суетливого отца.

– Ну, а месье Бертран? – пробормотал он.

6

На слугу явно произвело впечатление, что гость знает членов семьи по именам.

Когда Бертран в конце концов появился в ночной рубашке и колпаке, Жан был поражен – его брат выглядел уставшим и постаревшим.

Севилья

Бертран уставился на пришельца, явно не узнавая его.

6 июня 2006 года, вторник, 08.25

– Кто вы, дьявол вас возьми? – проворчал он.



– Ну, Берти, – рассмеялся Жан, – разве так приветствуют брата?

Отчаяние заставило Консуэло приехать на улицу Видрио раньше назначенного времени. Детей отвела в школу соседка. И вот Консуэло сидела в своей машине рядом с тем зданием, где размещался кабинет Алисии Агуадо, и ее бросало в дрожь от мысли о срочном приеме, о котором она всего двадцать пять минут назад договорилась с психоаналитиком. Чтобы успокоить нервы, она прошлась по улице. Нет, она не из тех, у кого не все в порядке с психикой.

Именно этот смех помог Бертрану узнать его.

– Жан! – задохнулся он. – О, Боже! Что они сделали с твоим лицом?

Ровно в 8.30 — она не отрываясь смотрела на длинную стрелку своих часов, отсчитывая секунды, и одно это показывало ей, насколько она становится неуравновешенной, — ровно в 8.30 она позвонила в дверь. Доктор Агуадо ждала ее, как ждала все эти месяцы. Новая пациентка казалась ей перспективной, и это ее воодушевляло. По узкой лестнице Консуэло поднялась в кабинет, выкрашенный в бледно-голубой цвет; в нем поддерживалась постоянная температура — плюс двадцать два градуса.

– То, что смогли, – сухо сказал Жан. – Однако, Берти, ты мог бы и пригласить меня войти…

Хотя Консуэло знала об Алисии Агуадо все, она позволила психологу объяснить, что та ослепла из-за разрушения тканей глаза, вызванного пигментацией сетчатки, и в результате разработала уникальную методику чтения пульса пациентов.

– Ну, конечно, конечно, заходи, – нервно выговорил Бертран. – Я… мы отказались от всех попыток… мы изо всех сил старались освободить тебя, но…

— А зачем вам его читать? — спросила Консуэло.

– Знаю, – серьезно сказал Жан, – власти, которые нельзя беспокоить такими пустяками.

Она знала ответ, но ей хотелось оттянуть момент, когда они перейдут к делу.

Он прошел мимо брата в холл, теперь уже освещенный, так как старый слуга, пока они разговаривали, зажег канделябры.

– Бог мой! – вздохнул Бертран. – Как ты изменился…

— Я слепая и поэтому не могу воспринимать важнейшие характеристики человеческого тела — физиогномические. Мы больше общаемся мимикой и движениями тела, нежели собственно ртом. Подумайте, как мало вы бы черпали из разговоров, если бы только слышали слова. Тогда вы понимали бы, что человек чувствует, только если бы он находился в каком-то экстремальном состоянии — например, страха или раздражения. Между тем лицо и тело дают вам возможность воспринимать самые тонкие оттенки эмоций. Вы можете определить, когда человек лжет или просто преувеличивает, когда ему скучно, когда он хочет с вами переспать. Чтению пульса я научилась у одного китайского врача и приспособила эту методику к своим нуждам. Теперь я умею улавливать нюансы.

– Я знаю, – отозвался Жан. – Расскажи мне об отце.

— Значит, если выражаться прямо, вы — живой детектор лжи.

– Он… он рухнул сразу же после того, как тебя взяли, – горестно сказал Бертран. – Думаю, он любил тебя больше, чем признавался даже самому себе. Вероятно, больше, чем всех нас вместе взятых. Он все повторял, как ты похож на мать. Он истратил целое состояние, пытаясь освободить тебя. Деньги они брали, а потом отделывались извинениями. Потом, когда Тереза уехала от нас, а все его усилия оказались тщетными, его сердце не выдержало. В последнее время он даже забросил торговые дела…

— Не только лжи, — поправила Агуадо. — Все дело в подводных течениях. Перевод чувств в слова — нелегкая задача даже для величайших писателей, так почему же обычному человеку должно быть проще рассказывать мне о своих эмоциях, тем более когда он смущен или взволнован?

Бертран смотрел на брата, и в его маленьких глазах явственно проступали печаль и гнев.

— Какая чудесная комната, — проговорила Консуэло, поспешно отгораживаясь от некоторых слов, которые она услышала в этом объяснении. «Подводные течения» пробудили в ней давние страхи — боязнь умереть от истощения в океане, в одиночестве, среди безбрежного вздымающегося простора, куда ее влечет какая-то сила.

– Черт тебя возьми, Жан! – со страстью вырвалось у него. – Я все думаю, стоишь ли ты того? Потому что, что бы ни болтали на латыни эти дурачки доктора, отец умер от разбитого сердца…

— Тут было слишком шумно, — ответила Агуадо. — Вы же знаете Севилью. В моем положении шум очень отвлекает, так что в конце концов я заказала двойное остекление и звукоизоляцию. Раньше стены были белыми, но потом я решила, что белый цвет действует на пациентов так же гнетуще, как черный. Так что я остановилась на спокойном голубом. Присядем, если не возражаете?

Жан посмотрел на Бертрана, глаза его улыбались.

Они сели на сдвоенное «кресло для влюбленных» лицом друг к другу. Агуадо показала Консуэло диктофон, вмонтированный в подлокотник, объяснив, что для нее это единственный способ анализировать проведенные беседы. Чтобы проверить, нормально ли работает аппарат, Агуадо попросила ее представиться, сообщить свой возраст и сказать, какие медикаменты она сейчас принимает.

– Ты мог бы избавить меня от этого, Бертран, – наконец выговорил он.

— Вы можете кратко изложить мне свою медицинскую историю?

– Прости, – пробормотал Бертран. – Это потому, что мы так много пережили… Но ты, конечно, тоже. Ты, должно быть, голоден. Я скажу Мари…

— С какого времени?

– Нет, спасибо, – тихо сказал Жан. – Сейчас я не могу думать о еде. Завтра, может быть. Все, что мне сейчас нужно, это постель, хотя сомневаюсь, что могу заснуть…

— С рождения. Все значимое: операции, серьезные болезни, рождение детей… и прочее в том же духе.

Бертран подозвал старого слугу.

Консуэло попыталась впитать в себя безмятежность, исходившую от бледно-голубых стен. Перед этим визитом она надеялась, что ее беспокойство удастся излечить ударом какого-то волшебного скальпеля, что существует чудодейственный метод, который позволит распутать мешанину нитей в ее сознании, превратив их в прямые, понятные линии. Смятение не дало ей осознать, что это будет целый процесс, и процесс болезненный, связанный с вторжением в глубины сознания.

– Проводи месье Жана в его старую комнату, – сказал он. Потом обратился к Жану: – Увидишь, там все осталось по-прежнему. Отец на этом настаивал…

— Кажется, вас затрудняет этот вопрос, — произнесла Агуадо.

И вот тогда он увидел слезы в глазах Жана.

— Я просто пытаюсь примириться с тем, что вы собираетесь вывернуть меня наизнанку.

О, Боже, подумал он, у него после всего, что он пережил, есть еще сердце.

— Ничто не покидает эту комнату, — заявила Агуадо. — Более того, нас никто не слышит. Все кассеты хранятся в сейфе у меня в кабинете.

Однако прошла целая неделя, пока Жан смог отправиться в замок Граверо. Задержало его простое обстоятельство – ни один старый костюм не налезал на него. Плечи его раздались так, что не вмещались ни в один сюртук. От разработанных мускулов рук и ног рукава и штаны просто лопались. А на портного не действовали никакие уговоры. Старик был прежде всего мастером до мозга костей и категорически отказывался торопиться.

— Дело не в этом, — сказала Консуэло. — Ненавижу, когда меня рвет. Я скорее выпущу рвоту с потом, чем извергну из себя проблему. А это — душевная рвота.

Эту неделю ожидания Жан Поль был чрезвычайно занят. Днем и ночью он запирался с Пьером дю Пэном и другими представителями местных крестьян. Эти заседания в домашнем халате, как он, смеясь, называл их, осложнялись тем, что им приходилось в процессе записей и их редактирования все ужимать. Жалобы жителей Сен-Жюля оказались столь многочисленными, что эти тетради заняли целую полку. К счастью, в них многое повторялось, хотя частенько жалобы излагались так, что требовалось довольно долго в них разбираться, чтобы обнаружить, что речь идет об одних и тех же вещах. Но Жан был хорошо подготовлен для такой работы. Он писал даже лучше, чем говорил, и врожденное чувство формы помогало ему превратить жалобы Сен-Жюля в требуемый документ, отличавшийся к тому же превосходным стилем.

— Большинство людей, которые здесь появляются, приходят ко мне по весьма личным причинам, иногда настолько личным, что эти причины остаются тайной для них самих, — проговорила Агуадо. — Душевное и физическое здоровье идут рука об руку. Незалеченные раны гниют и заражают весь организм. С незалеченными душевными травмами — то же самое. Разница только в том, что тут вы не можете сразу показать мне гниющий разрез. Вы можете даже не знать, где он и какой он. Мы сумеем установить это, лишь выведя некоторые вещи из подсознательной области на поверхность сознания. Это не рвота. Это не изливание яда. Вы просто вытаскиваете что-то на поверхность — может быть, что-то мучительное, — с тем, чтобы мы могли вместе это исследовать. Но все это остается вашим. Если уж на то пошло, это скорее выведение рвоты с потом, чем извержение рвотных масс.

Вскоре он, однако, понял, что на то, чтобы довести этот документ до совершенства, потребуются недели, а возможно, и месяцы. Король все еще не объявлял дату первого заседания Генеральных Штатов, так что Жан надеялся, что время у него будет.

— У меня было два аборта, — произнесла Консуэло, решившись. — Первый — в восьмидесятом, второй — в восемьдесят четвертом. Оба мне сделали в лондонской клинике. У меня трое детей. Рикардо родился в девяносто втором, Матиас — в девяносто четвертом, Дарио — в девяносто восьмом. Больше я не была в больнице, только эти пять раз.

Но когда его туалет был готов, никакие политические дела не могли удержать его. Он встал рано утром и оделся особенно тщательно. Он надел хороший коричневый сюртук с кисточками и такого же цвета штаны. Отличные английские ботинки для верховой езды из темной кожи закрывали ноги почти до колен. На шею он повязал платок из белого шелка. А вот чтобы привести волосы в порядок, потребовалась помощь лакея. За время, которое он провел в тюрьме, пудра совершенно вышла из моды, кроме того, Жан всегда терпеть ее не мог. Его собственные черные волосы, постриженные по моде Кадоган, выглядели прекрасно.

Поскольку уже было холодно, он надел английский редингот с четырьмя или пятью пелеринками на плечах и на спине. Перчатки и шляпа с низкой тульей и плоским верхом, ставшая модной во Франции благодаря американскому послу доктору Бенжамену Франклину, завершали его туалет.

— Вы замужем?

Он оглядел себя в зеркало и остался доволен. Одет он был не кричаще, но достаточно богато. Этот туалет даже смягчал впечатление от его изуродованного лица. На самом деле он испытывал смутную уверенность, что впечатление будет еще сильнее. Когда он ходил в лохмотьях и шрам выглядывал из-под грязной нечесаной бороды, он придавал ему разбойничий вид. Но по контрасту с его джентльменской внешностью, при тщательно причесанной шевелюре, его необычное лицо представлялось интересным, даже пикантным.

— Уже нет. Мой муж умер, — сказала Консуэло, спотыкаясь о первое препятствие: она привыкла говорить об этом факте обиняками, без естественной для многих откровенности. — Его убили в две тысячи первом.

Таким увидела его однажды Николь, подумал он. Дай Бог, чтобы она и сейчас так считала…

— У вас был счастливый брак?

В замке Граверо он с облегчением узнал, что Жерве ла Муат в Версале. Его это не удивило. Большинство аристократов, обладавших хоть каким-то положением, продолжали разоряться в омуте придворной жизни и искусственном раю Людовика XVI. Не удивило его и то, что Тереза оставалась в замке. В Версале любая жена оказывалась лишней, а незнатного происхождения – тем более…

— Он был на тридцать четыре года старше меня. Кроме того, — тогда я этого не знала, — он женился на мне, потому что я напоминала его первую жену, которая покончила с собой. Я не хотела выходить за него, но он настаивал. Я согласилась, только когда он сказал, что подарит мне детей. Вскоре после свадьбы он понял — или позволил себе осознать, — что я похожа на его жену лишь внешне. Мы не расстались. Мы относились друг к другу с уважением, особенно в деловых вопросах. Он был заботливым отцом. Но любил ли он меня, была ли я с ним счастлива… Нет.

Но когда он увидел сестру, спешившую ему навстречу с распростертыми худыми руками, гнев и печаль овладели Жаном. Вид Терезы потряс его. Она выглядела жалкой. Ее черные глаза казались неестественно большими на худеньком лице, а синие круги под ними, знак горя и боли, оттеняли их еще сильнее. Даже с другого конца холла он мог видеть ее выступающие скулы, жилистую шею. Мгновение спустя он уже знал, в чем дело. Смерть. Эта женщина, эта незнакомка, которая была его сестрой, умирала.

— Вы слышали? — спросила Агуадо. — Где-то на улице. Сильный грохот, похоже на взрыв.

И от той же болезни, мрачно подумал Жан, которая унесла отца. О, Боже! Я заставлю его заплатить за все!

— Я ничего не слышала.

Не доходя футов пяти до него, Тереза остановилась. Жан мог видеть, как дрожит у нее подбородок.

— Конечно, я знаю, что произошло с вашим мужем, — сказала Агуадо. — Это действительно ужасно. Разумеется, это нанесло сильнейшую травму и вам, и детям.

– Твое лицо! – вырвалось у нее. – О, Жан, твое лицо!

— Да. Но это не напрямую связано с тем, почему я к вам пришла, — произнесла Консуэло. — При расследовании полиции пришлось вторгаться в частную жизнь, это было необходимо. Я была главной подозреваемой. Он был богатым, влиятельным человеком. А у меня был любовник. Полиция считала, что у меня был мотив. Это расследование вывернуло перед ними мою жизнь. Всплыли неприятные подробности моего прошлого.

И она бросилась к нему, прямо в его объятия.

— Например?

– О, Жан, Жан, Жан, – всхлипывала она, – мой бедный, мой дорогой, что они с тобой сделали?

— В семнадцать лет я снялась в порнофильме, чтобы заработать деньги на первый аборт.

– Кроме лица, ничего, – тихо сказал он, – а это не имеет такого уж значения. Вопрос, сестренка, в другом. Что случилось с тобой?

Агуадо заставила Консуэло в мельчайших подробностях рассказать об этом неприглядном эпизоде в ее жизни и не позволила ей остановиться, пока та не изложила обстоятельства следующей беременности — она забеременела от сына герцога — и о последовавшем за ней втором аборте.

Сидя в petit salon[14], она рассказала ему. Медленно, с большими паузами, подыскивая нужные слова.

— Что вы думаете о порнографии? — спросила Алисия.

– Жерве не груб, во всяком случае, физически. Поверь мне, Жан. Он… он никогда не ударил меня, никогда не обращался со мной иначе, как с величайшей учтивостью. Да, это, наверное, правильное слово. Учтивость, граничащая с церемонностью. О, Жан, Жан, я чужая для моего мужа – не жена!

Жан подождал, пока она справится со слезами.

— Она мне отвратительна, — ответила Консуэло. — И особенно отвратительна мне была необходимость сниматься в порнофильме, чтобы найти деньги на прерывание беременности.

– Я… я хочу детей. Не думай обо мне, что я бесстыжая, Жан, когда я говорю такие вещи. Но ты мой брат и светский человек. Чтобы… чтобы иметь детей… нужно…

— А что такое, по-вашему, порнография?

– Нужно проделывать некоторые вещи, – мягко продолжил за нее Жан, – которые между женатыми и любящими людьми естественны, замечательны и прекрасны в глазах Бога… и Жерве… не делает?

— Показ полового акта с биологической точки зрения.

– Нет, не со мной, во всяком случае! Я вижу его с перерывами в три месяца, шесть месяцев, последнее время с перерывом в год. В редких случаях, когда у него не оказывается более интересного партнера и он снисходит до того, чтобы спать со мной, он прибегает к приемам, чтобы предотвратить зачатие. Он никогда не бывает со мной недобр. Он искренне удивился, когда я упрекнула его насчет его актрис, танцовщиц – например этой Люсьен, Жан, – он по-прежнему видится с ней. Все эти годы она, как ни одна другая женщина, владеет его сердцем. Думаю, она очень умна. Ни с кем другим его отношения не тянулись так долго…

— И это все?

– Да, она умна, – мрачно сказал Жан. – Продолжай…

— Это секс без эмоций.

— Вы описывали довольно сильные эмоции, когда рассказывали мне о…

– Беда в том, что я… я люблю его, Жан. В моих глазах он, как и раньше, обаятелен и прекрасен. Думаю, у нас нет детей, потому что он не хочет иметь наследника от женщины наполовину незнатного происхождения. Кроме того, есть проблемы с деньгами… он растратил мое приданое за год, а потом и все, что мог одолжить или выжать из отца и Бертрана… Я в конце концов положила этому конец. Это было после того, как я выяснила, что все его обещания освободить тебя – не больше чем обещания. Мы рухнули под горой долгов, Жан. Я не могу больше ездить за покупками, так как не могу выдерживать угрюмые взгляды, а порой наглое пренебрежение со стороны торговцев. Если бы я время от времени не расходовала деньги, которые мне тайком присылает Бертран, чтобы я могла расплачиваться с некоторыми долгами, я ходила бы голая и голодная…

— Да. Отвращение и омерзение.

– Оставь его! – зарычал Жан. – Уедем домой и будешь жить с нами. Всего, что ты рассказываешь, достаточно, чтобы добиться расторжения вашего брака папой римским. Тогда ты сможешь выйти замуж за какого-нибудь хорошего человека, который…

— По отношению к вашим партнерам по съемкам?

– Нет, Жан, – прошептала она, – нет, брат мой. Я никогда не оставлю моего мужа, только моя смерть…

— Нет-нет, совсем не так, — ответила Консуэло. — Мы, девушки, все были в одной лодке. А мужчинам мы были нужны для всех этих действий. На съемках порнофильма не такая уж сексуальная атмосфера. Нас всех накачали наркотиками, чтобы помочь нам справиться.

– О, Боже на небесах! – вырвалось у Жана.

Энтузиазм Консуэло угас. Она ожидала от этой беседы другого. Так она никогда не доберется до главного.

– Не богохульствуй, Жан, – тихо сказала Тереза. – Ты знаешь, я этого не люблю. Кроме того, ты еще не спросил меня про Николь…

У Жана перехватило дыхание, и глоток воздуха застрял где-то в горле.

— На кого же были направлены ваши сильные чувства, ваш гнев? — спросила Агуадо.

– Ты… ты знаешь? – в конце концов выдавил он из себя.

– Она рассказала мне. Я думала, что знаю тебя. Это былб так очевидно, потому что ты мой брат. Однако, слушая ее вновь и вновь, я удивлялась, как этот человек или дьявол мог возбудить такую любовь?

— На себя, — ответила Консуэло, надеясь, что этой полуправды окажется достаточно.

– Где она? – прошептал Жан. – Я поеду…

– Нет, Жан. Нет, мой дорогой. Ты не должен ехать к ней. Понимаешь, мой бедный брат, она замужем. Замужем за хорошим человеком, который уважает и любит ее. У них… двое детей. Мальчик и девочка, Жан! Не смотри на меня так! О, Жан, Жан…

— Когда я спросила у вас, что такое порнография, вы, на мой взгляд, сказали мне не то, что думаете на самом деле, — заметила Агуадо. — Вы изложили мне социально приемлемую версию. Попробуйте еще раз ответить на этот же вопрос.

Но он уже запрокинул голову, и из его уст вырывались раскаты сатанинского хохота.

— Это секс без любви, — сказала Консуэло, ударяя кулаком по креслу. — Это противоположность любви.

Она смотрела на него.

— Противоположность любви — ненависть.

– Ты… ты можешь смеяться… над этим?

— Это ненависть к себе.

— А что еще?

– Над этим, – пробормотал он, – над собой, над всем миром. “Как этот человек или дьявол, – передразнил он ее, – мог возбудить такую любовь?”

— Это опошление секса.

– Но она любит тебя, – сказала Тереза. – Она в этом отношении лохожа на меня. Она будет любить тебя до конца своих дней. Вот почему я прошу тебя не видеться с ней. Не надо делать ее жизнь тяжелее, чем она есть…

— Как вы относитесь к мужчинам и женщинам, которые занимаются в фильмах групповым сексом? — спросила Агуадо.

– Тяжелее? – усмехнулся Жан. – Быть замужем за хорошим человеком, который любит и уважает ее? Которому она родила двух детей?

— Это извращение.

– О, Жан, почему вы, мужчины, так глупы? Ее заставили выйти замуж. Если бы Жерве позволил ей выбрать между замужеством и монастырем, я знаю, она предпочла бы постриг. Но он не дал ей такого шанса. Единственное, что он ей разрешил – это выбирать из числа ухаживавших за нею…

— А что еще?

– И кого же она выбрала? – прошептал Жан.

— Что значит — «что еще»? Я не знаю, что еще вы хотите.

– Дальнего родственника, Жюльена Ламона, маркиза де Сен-Гравер.

— Вы часто думали об этом фильме с тех пор, как о нем стало известно во время расследования убийства вашего мужа?

– О, Боже, – выдохнул Жан. – Мой двойник!

— Я о нем забыла.

– И знаешь, что еще? Когда я увидела его в первый раз, я сразу поняла, почему она выбрала его. Это поразительно, как он похож на тебя. Дети, особенно мальчик, вполне могли бы сойти за твоих. Я… я очень люблю Жюльена. Молю Господа, чтобы Жюльен никогда не узнал, почему она так настаивала, чтобы их первенца назвали Жан…

— И вспомнили только сегодня?

Жан встал.

— Что вы хотите этим сказать?

– Я должен увидеть ее, – сказал он. – Не хочу причинять ей неприятности или заставлять ее повторять клятвы – хотя она давала эти клятвы. Но я люблю ее, сестренка, люблю всем сердцем. Люблю больше самой жизни. Ты должна понять это. Возможно, я никогда больше ее не увижу. Но я должен увидеть ее, Тереза. Должен.

— Сейчас вам не нужно соблюдать социальные условности, сеньора Хименес.

– Я знала, что ты это скажешь, – вздохнула Тереза. – Они живут неподалеку отсюда. Николь просила Жюльена купить дом поблизости, чтобы она могла навещать меня. Она единственный и настоящий друг, какой у меня есть. Мы… мы утешаем друг друга.

Она замолчала, глядя на него.

— Это я понимаю.

– Поезжай к ней. Жюльена нет дома – он в Версале. Он не хотел ехать. Думаю, она время от времени отсылает его, чтобы иметь возможность спокойно помечтать о тебе. Жан, Жан, я спрашиваю себя, заслуживаешь ли ты такой любви?

— Вас не должно заботить мое мнение о вас в связи с этим, — подчеркнула Агуадо.

– Я тоже задаю себе этот вопрос, – отозвался Жан. – Расскажи мне, как туда проехать.

— Вы меня пытаетесь заставить что-то признать, но я не понимаю что.

Час спустя, ожидая в другом холле, он не мог разобраться в своих мыслях, так стучало его сердце. Он слышал детские голоса, и при мысли об их зачатии тысячи мучительных смертей раздирали его сердце. Потом раздался ее ясный, мелодичный голос:

— Почему мы заговорили о порнографии?

– А теперь, мои любимые, спать. Мама скоро вернется, как только посмотрит, что там за странный господин…

— Потому что об этом фильме узнали, когда расследовали убийство моего мужа.

После этого она спустилась в холл и замерла. Одной рукой она схватилась за горло и застыла так. Кровь отхлынула у нее от лица. Побелели даже губы.

— Я спрашивала вас, нанесло ли вам травму это убийство.

“О, Боже, Боже, только бы она не упала в обморок”, – подумал Жан, потом очень медленно улыбнулся.

— Понимаю.

– Теперь, когда вы увидели этого странного господина, мадам маркиза, – пошутил он, – вы можете вернуться к своим маленьким любимым детям…

— Что же вы понимаете?

– Жанно! – вырвалось у нее. – О, Жанно, Жанно, Жанно… Они ведь говорили, что ты умер!

— Что меня сильнее, чем смерть мужа, травмировало то, что об этом фильме стало известно.

С этими словами она пробежала через весь холл и оказалась в его объятиях.

— Не обязательно. Этот факт связался в вашем сознании с эмоциональной травмой, и на фоне этого психологически напряженного периода он оставил в вас свой след.

И тут Жан понял, что за всю жизнь никто его не целовал так. И никогда не будут целовать, проживи он хоть тысячу лет…

В наступившей тишине Консуэло боролась с собой. Путаница в сознании не исчезала, а только усиливалась.

Он осторожно отвел ее руки и слегка отодвинулся от нее.

— За последнее время вы несколько раз договаривались со мной о встрече, но ни разу не явились, — напомнила Агуадо. — Почему вы пришли сегодня?

Она повисла у него на руках, лицо ее было белее смерти, слезы текли по щекам, все лицо оказалось мокрым, и крупные слезы сверкающими бриллиантами стекали с подбородка, образуя на шее ручейки. Он чувствовал, как она дрожит. Поэтому, когда он ее отпустил, она беззвучно упала на пол и осталась лежать, сотрясаясь в рыданиях.

— Я люблю своих детей, — проговорила Консуэло. — Очень сильно, до боли.

Он помог ей подняться по лестнице в спальню. Там он уложил ее на постель и сел рядом.

— Где болит? — спросила Агуадо, ухватившись за это новое признание.

Она с трудом подняла руку и водила ею по его лицу, словно для того, чтобы удостовериться, что это на самом деле он. Ее прикосновения были легки, как ветерок, но они разрывали ему сердце.

— У вас никогда не было детей?

“Еще мгновение, и я тоже начну плакать, – мысленно застонал он, – а это будет плохо, очень плохо”.

Алисия Агуадо пожала плечами.

– Я не говорила Терезе, – прошептала она, – я решила, что у нее хватает огорчений. Жерве сказал мне об этом шесть месяцев назад. Вот почему я отослала Жюльена, чтобы никто не мешал мне спокойно пережить свое горе. Если бы не дети, я сошла бы с ума… или умерла тоже, как говорил мне о тебе Жерве…

— Болит верхняя часть живота, около диафрагмы, — сказала Консуэло.

– Действительно, было бы лучше, если бы Бог прибрал меня! – вырвалось у Жана.

— Почему болит?

– Нет, Жанно, нет, мой любимый, моя единственная любовь. Это счастье, быть живой и в том же мире, что и ты, но знаешь, что я не свободна уйти с тобой, как я хочу – а я хочу этого, Жанно, так хочу, так хочу! – из-за детей. Ты понимаешь меня, мой Жан, это тяжкая участь…

— Вы можете хоть что-то принять как данность? — спросила Консуэло. — Я их люблю. Мне больно.

Она смотрела на него, и глаза ее сверкали.

— Мы встретились, чтобы исследовать вашу внутреннюю жизнь. Я не могу ее ни увидеть, ни пощупать. Мне приходится полагаться только на то, как вы сами себя выражаете.

– Однажды я принадлежала тебе, – прошептала она, – и я могу опять быть твоей… сейчас, сегодня ночью. Жюльена нет…

— А что там с пульсом?

– Нет, – хрипло произнес Жан. – Бога ради, нет!

— В этом-то и вопрос, — сказала Агуадо. — То, что вы говорите, и то, что я чувствую у вас в крови, не всегда согласуется.

Ее руки так нежно касались его лица.

— Вы хотите сказать, что я не люблю своих детей?

– Почему нет, мой Жан? – прошептала она.

— Нет, я спрашиваю, почему вы говорите, что вам больно. Что вызывает у вас эту боль?

– Тереза сказала, что он хороший человек, он любит тебя, он добр к тебе. В моей жизни было достаточно предательства, маленькая Николь. Не могу этого объяснить, – шептал он, – но то, что существует между нами, нельзя испачкать вот таким способом…

Она улыбнулась ему.

— Joder![18] Долбаная любовь, вот что ее вызывает, ты, паршивая идиотка! — крикнула Консуэло, вырывая свое запястье, свою пульсирующую кровь из-под этих испытующих пальцев. — Извините. Пожалуйста, извините. Это непростительно.

– Но я люблю тебя, а не его, – сказала она. – Я… я не могу освободиться от чувства, что мои дети незаконнорожденные, потому что они не твои!

— Не извиняйтесь, — ответила Агуадо. — Мы не на светском приеме.

Он вдруг встал. Это было резкое, почти судорожное движение.

— Еще бы, — сказала Консуэло. — Знаете, я ведь всегда стремлюсь говорить правду. Мои дети могут подтвердить.

– Это было давно, Николь, – сказал он. – Что будет, если мы освежим нашу память? Ты хочешь, чтобы я уехал отсюда с твоим клеймом в сердце, чтобы каждый раз, просыпаясь, я умирал от любви к тебе? Та ночь кажется теперь смутной, хотя забыть ее я не могу. Но сейчас, Николь, Николь, неужели ты хочешь, чтобы мой ум и мое сердце оказались прокляты, как мое лицо?

— Тут другой вид правды.

Она закрыла глаза и затрясла головой так, что слезы из-под прикрытых ресниц брызнули в разные стороны.

– Не понимаю тебя, – всхлипнула она. – Я знаю только одно: если ты сейчас уйдешь от меня, я умру…

— Правда одна, — заявила Консуэло с миссионерским жаром.