– Мне от него лучше, – сказал его преосвященство. – Ты так обо мне заботишься.

– Я люблю тебя, – ответила Консепсион, пожав плечами: мол, этим все объясняется. Они улыбнулись друг другу, и Консепсион с подносом вышла. «Она похожа на кошку», – подумал кардинал.

Вскоре прибыл монсеньор Рехин Анкиляр с кривой улыбкой на лице и подарком – требником с перламутровой инкрустацией. Словно по щелчку выключателя кардинал покинул образ отца и любовника, став архиепископом до кончиков ногтей. Он посуровел, в движениях прибавилось достоинства и важности, улыбка стала деланой. Приняв серьезный апостольский вид и слегка поклонившись, он балетным взмахом руки указал монсеньору Анкиляру на стул.

– Как приятно видеть вас, – проговорил он. – Искренне надеюсь, что у вас все благополучно.

Монсеньор Анкиляр кивнул и с непроницаемым лицом сел.

– Я задержался, – произнес он трескучим голосом, – по причине заторов на дорогах. Опять что-то взорвали.

Кардинал ожидал дальнейших объяснений, сетований на ужасное время, в котором живем, или что-нибудь о движении на дорогах, но монсеньор Анкиляр лишь положил руки на колени и вперил в кардинала пустой, но прямой взгляд. Его преосвященство сделал вывод: Анкиляр неразговорчив и лишен чувства юмора.

– Прочтите это, – сказал кардинал, протягивая доклад Святой Палаты, – но пропускайте оскорбительные нападки на Церковь и места, сочиненные коммунистами. – Его преосвященство заметил, что Кристобаль умудрился оставить на докладе жирные следы пальцев, испачканных в гуайяве, и понадеялся, что Анкиляр не обратит внимания и не сочтет неряхой кардинала. Гусман следил, как визитер внимательно читает, раздраженно перелистывая страницы, словно человек, чья нравственность уязвлена. Кардинал старался составить впечатление о том, кого, вероятно, назначит главой проповеднического крестового похода.

Перед ним сидел угловатый человек, будто составленный сплошь из многогранников; кто-то счел бы его нос еврейским, но то был нос настоящего испанского аристократа. Черное одеяние укрывало костистое тело и будто сливалось с ним. Его преосвященство перечитал досье: Анкиляру сорок лет, имеет докторскую степень по каноническому праву и еще одну – по богословию Фомы Аквинского. Читал лекции во Франции и Уругвае, крупный специалист по вопросу онтологического довода в пользу существования Бога. Успешно привел в лоно Церкви население острова Бару, но плоды этой деятельности у него на глазах уничтожила катастрофическая вспышка гриппа, занесенного новым миссионером из Голландии; широко известен как несгибаемый ортодокс. Его доклад по поводу фиаско на Бару заключался словами: «Так непоколебимая вера поучает нас: островитяне отыскали кратчайший из возможных путей в царствие небесное; сие лучше для них – преждевременно умереть христианами, чем долгожителями, но язычниками». Несомненно, этот человек не упустит шанса преобразовать нацию.

– Что скажете? – спросил его преосвященство, когда монсеньор Анкиляр добрался до последних строк.

– Все, как я предполагал, – ответил тот. – Повсеместная духовная нищета народа очевидна.

– Необходимо что-то предпринять, и я хочу, чтобы этим занялись вы, – сказал его преосвященство.

– Моя жизнь уже посвящена борьбе за духовность, – произнес Анкиляр. – Надеюсь, вы не сочли мои усилия недостаточными.

– Я далек от подобной мысли, – сказал его преосвященство, раздосадованный тусклым голосом и сухостью этого человека. – Мой план – поднять крестовый поход воцерковления, вернуть заблудших овец в лоно веры, и пусть их пастырем станете вы. Я рассчитываю, что вы представите финансовый отчет, но в целом будете абсолютно самостоятельны. Вы соберете отряд из крепких верой, находчивых и готовых претерпеть враждебность и насмешки ради возвращения людей к Богу; направьте их в самые мрачные уголки страны и изгоните дьявола, так сказать.

– Так сказать? – эхом откликнулся Анкиляр. – Я дьявола воспринимаю буквально.

– Разумеется, разумеется, – проговорил кардинал. – Так вы беретесь?

Монсеньор Рехин Анкиляр мгновение раздумывал, потом кивнул:

– Я выполню Божью волю, веруя, что она ниспосылается через данную вам власть.

Его преосвященство воспринял это как умышленное неуважение: Анкиляр подчеркнул различие между человеком и должностью. Кардинал поднялся и чопорно протянул руку. Ладонь Анкиляра была холодной и вялой, кардинал быстро ее выпустил.

– Dominus tecum,[52] – произнес он.

Анкиляр взглянул, будто сквозь дымчатое стекло.

– Et cum spirito tuo,[53] – проговорил он, уходя, и с тревожным предчувствием в душе кардинал проводил его взглядом. Великий план приведен в действие, и стало странно пусто.

– Kyrie, eleison, – пробормотал его преосвященство и приложил руку к желудку. То ли кардинал прибавил в весе, то ли от недуга разбухает живот.

20. битва «Доньи Барбары»

Кочадебахо де лос Гатос постигла напасть чтения, подкравшаяся незаметнее великой эпидемии смешливости, причудливого нашествия кошек и свинской чумы пекари.

Книгу можно было взять у Дионисио на время под залог либо сразу купить. На второй случай он создал таблицу эквивалентов, где цена книг устанавливалась так: «1 книга = 10 манго = половине курицы или утки = 1 морской свинке = 20 яблокам = 4 маленьким или 2 большим корнишонам = 6 гранатам = 1 куску мяса ламы, викуньи, овцы, свиньи или коровы = 6 папайям (не слишком спелым) = 2 пачкам местных больших сигар = одному старому мачете, сточенному до размера ножа = 8 кореньям маниоки = 3 кило картофеля или 2 кило сладкого картофеля = прокату мула на 2 дня = 2 съедобным рыбам, порядочного размера и не слишком костлявым = 3 связкам съедобных бананов или 4 связкам платановых орехов для жарки. Все другие предложения на усмотрение владельца. ЯМС, ПЛОДЫ ХЛЕБНОГО ДЕРЕВА, СПИРТНОЕ, КРАДЕНОЕ И ПАТРОНЫ НЕ ПРЕДЛАГАТЬ».

Фиксированный курс реального бартера обладал преимуществом перед плавающим курсом денежных знаков, представлявших собой нечто воображаемое; сей оригинальный вид валюты, не подверженный двумстам процентам инфляции, как песо, почти заменил последний и совершенно вытеснил прежние расписки партизан («оплата после революции»). Таблица эквивалентов Дионисио со временем так разрослась, что никто уже не в силах был ее запомнить; появлялись договоренности: почти спелый помидор на треть дороже зеленого или переспелого, годного лишь в соус по-португальски.

Новые деньги всегда вызывают неразбериху, но ей не сравниться с неистовым взрывом, что произвел Дионисио невинной продажей всех ста экземпляров «Доньи Барбары». В селении, где напряжение в сети было двенадцать вольт и отсутствовали антенны, а потому телевизоры оставались недосягаемой мечтой, где пересказы Аурелио мифов и легенд и воспоминания за стойкой бара служили главным источником информации и развлечений, книги заполнили в жизни людей пробел, о существовании которого до сих пор никто не подозревал.

На город снизошла великая тишина, нарушаемая лишь криками мулов, собачьим лаем, фырканьем и воем играющих в прятки ягуаров, да еще на площади отец Гарсиа неослабно бубнил проповедь, адресованную неизвестно кому. Привычка к чтению еще не укрепилась, а потому тишина длилась целую неделю, и только хмурились лбы, и беззвучно шевелились губы. Работа остановилась, а те, кто все же работал, держали книгу в левой руке, срезая люцерну, и мачете, зажатый в правой, бесцельно скользил по одному и тому же месту. Люди читали на ходу, наступали на хвосты ягуарам, спотыкались о кромки тротуаров и забывали прийти домой на обед, которого и не было, потому что супруги забывали помешивать в кастрюлях и все сгорало.

Хекторо – и тот читал книгу. Он был убежден: чтение – привычка женщин и педерастов, а потому купил у Дионисио книжку, сказав, что она для одной из жен. Засунул ее поглубже в сумку, чтобы никто не заподозрил в чтении его самого, но каждый день выезжал верхом из города и прятался в низине. На руке, державшей повод, Хекторо носил черную кожаную перчатку, и впервые в жизни эта рука сжимала книгу, а отпущенные поводья болтались на лошадиной шее. Как и все, что делал, читал Хекторо со свирепостью и мужественным напором: усы подергивались, ноздри яростно раздувались, а губы слали проклятья Сантосу Лусардо за то, что не вдул хорошенько Мариселе, ведь она ж хотела. Хекторо обжег губы зажатой в зубах сигарой, потому что слишком сильно затянулся окурком, когда Колдун отправился убивать героя; Хекторо выплюнул ее с неподобающим мужчине взвизгом и тут же украдкой огляделся – не видел ли кто.

Хекторо читал, держа книгу вверх ногами. Когда он был ребенком, у них в доме имелась лишь одна книжка, по которой матушка учила его читать. Она учила сразу и его, и младшую сестру, и Хекторо следил за маминым пальцем, неуверенно ползавшим по строчкам, с другой стороны страницы.

По неблагоприятному стечению обстоятельств чтение верхом на лошади, пока та щиплет травку, оказалось занятием, при котором можно лишиться мужского достоинства. Хекторо наткнулся на одно выражение. Ему встретилась «предварительная характеристика». Выражение показалось самым что ни на есть пидорским оборотом – словечками, что сгодились бы для эдакого изнеженного, жеманно улыбающегося гомика. Хекторо зарычал от отвращения, и в этот самый момент под ногами размечтавшейся лошади проскочили две шиншиллы. Испуганная грозным ругательством и суетой грызунов! лошадь резко попятилась и взбрыкнула.

Первый и единственный раз в жизни Хекторо был сброшен с лошади. С открытой книгой в левой руке и зажатой в зубах дымящейся сигарой он приземлился на задницу в кусты акации.

– Hijo de puta! – вскричал Хекторо. – Опасное дельце это чтение!

Он вытащил револьвер, швырнул книгу на землю и прострелил посередке, потом выстрелил еще раз, чтобы уж наверняка. Вот почему только Хекторо купил два экземпляра «Доньи Барбары», и вот почему он переменил мнение о чтении.

– Это дело для настоящих мужчин, – заявил он и отныне, сидя верхом, открыто читал на площади, хотя никто не верил, что он на самом деле читает, потому что книга была перевернута.

Все же Хекторо пережил менее горький опыт, чем весь Кочадебахо де лос Гатос, поскольку в городе разразилась чума литературной критики – явления гнусного и в благоприятные времена. Наступило отвратительное время «guachafita»:[54] каждый считал своим долгом присоединить голос к критическим отзывам – даже те, кто книгу не читал, поскольку не знал грамоты, и выслушивал сюжет в пересказе.

Город разделился на три фракции: на тех, кто находил книгу безоговорочно изумительной, на тех, кто полагал, что это – дерьмо собачье, и на тех, кто считает, что отчасти она изумительна, а отчасти – дерьмо собачье. Когда книгу прочли все, город на два дня окутала тишина – народ обдумывал содержание и перечитывал отдельные куски. Фелисидад, на случай если вдруг пропустила что-то, связанное с сексом, перечитывала конец, где Сантос Лусардо женится на Мариселе; ее бесило, что отсутствуют постельные сцены, которые явно стали бы лучшими эпизодами романа.

У Фелисидад имелась веская причина негодовать, что книга не дала пищу чувственному воображению. В один прекрасный день она заявила: «Мне уже восемнадцать, хватит быть шлюхой. Я из этого выросла». В корне отметая целомудрие, Фелисидад положила глаз на дона Эммануэля и с прискорбной легкостью успешно завлекла, поскольку он всегда питал слабость к ней, такой живой, порывистой, красивой и шаловливой. Однако они находились в размолвке во время напасти повального чтения. Ссора произошла из-за того, что как-то вечером дон Эммануэль съел столько фирменной пережаренной фасоли Долорес с тремя сырыми яйцами, что ему позавидовал бы Пантагрюэль. Любой джентльмен вскакивал бы ночью с кровати и безболезненно освобождался от последствий на свежем воздухе во дворе.

Но дон Эммануэль обладал английским чувством юмора, отточенным в передовой английской школе, а потому набрасывал Фелисидад на голову одеяла и не сдерживал бушевавший в кишках ураган, а позволял ему извергаться подлинным торнадо легковоспламеняющихся и крайне зловонных ветров. Фелисидад извивалась и визжала, кусалась и дралась, наконец вырвалась, поклялась никогда не возвращаться и покинула дона Эммануэля, который уже обессилел от хохота, по лицу его струились слезы, и он все еще смеялся, трясясь и задыхаясь. И вот сейчас Фелисидад ждала, что он придет молить о прощении, и скучала по нему, потому что все-таки он был хороший.

Мисаэля и Серхио весьма интересовали отрывки, где описывался процесс загона скота, и они дискутировали о его достоверности. Вся эта чепуха выводила Хекторо из себя, и он спорил с Хосе, почему Сантос Лусардо не желал прибегать к огнестрельному оружию. Педро, когда-то охотившийся в Венесуэле, считал, что бытовая речь героев неверна, а старик Гомес, бывавший там раньше Педро, говорил, что все абсолютно точно. Мексиканец-музыковед рассорился с лучшими друзьями – французской «парой, Антуаном и Франсуазой, поскольку считал неправдоподобным, что донья Барбара так сильно меняется, а супруги находили это вполне возможным. Эна и Лена, неотличимые двойняшки, вышедшие замуж за мексиканца, таскали друг друга за волосы и царапались, как кошки; Эна считала: автор не сопереживает донье Барбаре, над которой надругались в пятнадцатилетнем возрасте, а Лена заявляла: именно сочувствие этому факту, а также смерти Хасдрубаля заставило писателя намекнуть, что в результате героиня обретает спасение. Пожалуй, только Ремедиос не поссорилась со своим дружком, поскольку ее супруг читать не умел, с пренебрежением относился к россказням и до сих пор не пришел в себя от того, что четыреста лет был покойником, прежде чем Аурелио вернул его к жизни. Ремедиос полагала, донья Барбара сделала правильно, став воительницей, только так могла поступить женщина в мире, испохабленном мужчинами, а Консуэло за это всячески поносила героиню – мол, женщине следует быть лучше мужчины, а не опускаться до его уровня.

Споры достигли такого накала, что в один прекрасный день вылились в бедлам, навсегда запомнившийся как «битва «доньи Барбары». В этом памятном сражении, проходившем на площади и в городских закоулках, из дома Дионисио растащили и превратили в метательные снаряды весь барыш от проданных книг. Начала донна Констанца, швырнув в Мисаэля мешок муки, который в цель не попал, но обсыпал с головы до ног Рафаэля. Рафаэль нанес ответный удар манго, отскочившим от головы донны Констанцы и обляпавшим с ног до головы Томаса, а тот вылил стакан чичи на своего брата Гонзаго.

Одно к другому, как водится, и рукопашная вскоре переместилась из борделя Консуэло на улицу, загнав ягуаров на крыши, откуда кошки хрипло рычали, пока люди внизу во весь голос отстаивали свои литературные взгляды, увертываясь от половинок цыпленка или гранатов, бросаясь папайей и освежеванными морскими свинками. Когда все закончилось, ягуары спустились и подъели интересные ошметки, а среди них, соперничая с псами, скакали канюки.

Вот потому была внесена поправка в городской устав. После параграфа, где говорилось: «В женщинах, которые плюются на улице, нет и приметы изящества, а в мужчинах – и признака мужественности» – дальше шло: «Художественная литература не имеет ничего общего с реальностью и не может быть поводом для драки».

Из этого случая Дионисио сделал вывод: главная причина религиозных расколов в том, что все черпают информацию из одной книги. Установив данный историософический факт, он решил никогда не продавать много экземпляров одной книги единовременно. Фаридес и учитель Луис были счастливы – сражение напомнило о празднике в день их свадьбы, а дон Эммануэль и Фелисидад помирились: она отомстила, подкравшись сзади и запихнув ему в рот манго, едва возлюбленный разинул пасть, чтобы подбодрить воюющие стороны.

21, в которой Кристобаль вопросами по существу ставит его преосвященство в тупик, а монсеньор Рехин Анкиляр приносит дурные вести

– По-моему, он какой-то очень по-приятному противный, – сказал Кристобаль, зарывшись носом в цветок, чтобы определить, пахнет ли тот чем-нибудь.

Кардинал Доминик Трухильо Гусман и его незаконнорожденный, непризнанный, но любимый сын находились во внутреннем дворе, куда не проникало зловоние мочи и отбросов. Здесь был частный мир цветов и лоз, со своим фонтаном, освежавшим прудок с дюжиной огромных золотистых карпов и преломлявшим солнечный свет в радуги. Кардинал частенько сиживал здесь с книгой на коленях, понемногу отодвигаясь, когда солнце подходило к его тенистому пятачку, а Кристобаль тыкал палкой в клумбы, дивясь колибри, которые яростно сражались за владение кустом, ползучим растением или стойкой с орхидеями.

– Он называется страстоцвет, – сказал кардинал.

– Мама читает книжки про страсть, – заметил Кристобаль. – Там на обложке написано «страсть», и она не дает их мне почитать, даже картинки посмотреть.

Кардинал снисходительно улыбнулся:

– То другая страсть. Рассказать тебе, что означает страстоцвет?

Понимая, что его преосвященству хочется поговорить, Кристобаль, в свою очередь, уступил:

– Расскажи, пожалуйста.

Кардинал деликатно показывал пальцем, и солнце вспыхивало в рубине его перстня – Кристобалю нравилось, кардинал выглядел эффектным и значительным.

– Пять лепестков и эти пять частей, называемые «чашелистик», составляют число десять и означают двенадцать апостолов, не считая мерзкого Иуду Искариота и святого Петра, который опозорил себя, но потом исправился. Вот этот синий кусочек с оборочками, будто голова в круге, – терновый венец, что надели на Господа нашего. Вот эти пять зеленовато-желтых закорючек под названием «пыльники» означают пять ран, а вот те три коричневые штучки, их называют «рыльца», – это три гвоздя. Если прищуриться и посмотреть на листики, они похожи на руки. Это руки нехороших людей, которые мучили Бога нашего… – Его преосвященство накрутил на палец усик цветка. – …А вот кнут, которым они Его стегали. Этим цветком пользовались проповедники, чтобы обратить к вере индейцев, ты об этом знаешь?

Кристобаль недоверчиво сморщил нос:

– Если этим стегать, так ведь и не очень-то больно?

– Да нет, глупыш, он просто напоминает кнут.

– Ты сказал, этим стегали.

Кардинал выпрямился и вздохнул:

– Настоящий кнут делали из кожи и вплетали туда кусочки свинца, так что он срывал кожу со спины. Как говорили, так делалось, чтобы люди быстрее умирали на кресте, но некоторые все равно целую неделю не умирали.

Кристобаль сморщился:

– И он умер, чтобы расплатиться за грехи всех, и все грехи пропали, а дьяволу пришлось всех выпустить из ада?

– Да, дитя.

– А почему он не мог просто всех простить и не мучиться?

– Он и простил всех… – Кардинал запнулся; раньше ему никогда не задавали такого вопроса, и он боялся запутать мальчика.

– Мама говорит, ты вечно мучаешься из-за своих грехов.

– Все должны мучиться, Кристобаль.

– А я не мучаюсь. Если все мое плохое простилось, можно делать, что захочу. Могу кидаться камнями в птичек и не есть фрукты, грубить, дергать девчонок за косички, не читать молитвы и все такое.

– Бог тебя простит, но я прощу не раньше, чем отправлю спать без ужина и отшлепаю по попе, так что и думать об этом забудь.

Кристобаль щербато улыбнулся, открывая молочные зубы, а кардинал выхватил носовой платок, чтобы задержать новую струю зеленых соплей.

– Нет, съесть нельзя, – сказал его преосвященство, угадывая просьбу.

– Я и не собирался, – ответил Кристобаль, притворяясь обиженным. – Мама говорит, можно ковырять в носу, когда никто не видит. Она сказала, все так делают, так что я подожду. Почему они убили Иисуса?

– Потому, мой маленький сеньор Почемучка, что он говорил и делал вещи, которые принесли ему беду от иудейских священников. Мы-то знаем, что Иисус был прав, но с их точки зрения, он – еретик.

– А откуда мы знаем, что он был прав?

– Кристобаль, ты меня убиваешь своими вопросами. В тебе их больше, чем в маминой книге с викторинами.

– Ага, не знаешь? – Кристобаль торжествующе вскинул руки.

– Разумеется, знаю. Я – кардинал, знать такие вещи – моя работа.

– Тогда скажи!

– Ну все, – сказал кардинал, взглянув на башенные часы, – тебе пора ложиться. Беги скорей, а то мама твоя на нас рассердится.

Кристобаль нахмурился и повернулся.

– А вот я еще хотел узнать: почему ты носишь платье?

Кардинал понарошку вскинул руку, будто собираясь стукнуть сына, и проделал знакомый трюк – почесал голову.

– Чтобы показать, что я – кардинал. Ну давай, брысь!

Кристобаль прошелся колесом по лужайке и из-за колонны состроил его преосвященству рожицу.

– Чертенок! – возопил отец. – Изыди!

Малыш скрылся, и кардинал снова уселся на стул, поглядывая на колибри. Через несколько мгновений липкие пальчики Кристобаля накрыли ему глаза, послышалось хихиканье и озорной голосок произнес:

– Ага! Проморгал, как я изыдил!

Кардинал схватил мальчика и на вытянутых руках понес его, брыкающегося и визжащего от восторга, в кухню, где и вручил Консепсион. Та подхватила сына за ноги, и они вдвоем раскачивали Кристобаля вверх и вниз, пока от смеха у него не полились слезы.

Часом позже в приемном зале кардинал ожидал монсеньора Рехина Анкиляра – тот собирался прибыть с докладом о подготовке проповеднического крестового похода. Анкиляр опаздывал уже на полчаса, и его преосвященство подкрался кокну глянуть, караулят ли набожные вдовицы. Они были на месте, и кардинал отскочил – посмотреть на город не суждено. «Как бы сделать, – подумал он, – чтобы Консепсион перестала накручивать волосы на валики от туалетной бумаги? Возможно, у негритянок и мулаток это писк моды, но, по-моему, просто смешно. Хотя, может, если ничего не говорить, само пройдет?»

В запахе реки чувствовалось что-то новое. Что же это? Кардинал втянул носом воздух. Трупный запах. Вот почему, наверное, Консепсион дала ему новое лекарство для защиты от «кхайка» – неслыханной болезни, которую вызывал запах смерти. К берегу, несомненно, что-то прибило.

Монсеньор Рехин Анкиляр уже вошел и постучал в дверь, чтобы привлечь к себе внимание; затем приблизился поцеловать кардинальский перстень.

– Я снова сильно опоздал, за что приношу извинения вашему преосвященству. Только что я наблюдал невероятно кровавую сцену, она меня и задержала.

– Что вы говорите?

– Да, к сожалению, это так. Как вам известно, заторы на дорогах сейчас просто ужасны, и многие люди продают всякую всячину водителям стоящих автомобилей. Я попал в такую пробку, а впереди находился правительственный лимузин с государственным флажком на крыле. Один человек торговал последним романом Амаду. Но когда лимузин поравнялся с ним, он бросил книги, вытащил револьвер и дважды выстрелил в машину. Стрелявший убежал, есть пострадавшие.

– Ужасно, ужасно, – пробормотал кардинал.

– Я бы поспел вовремя, но моя мантия привлекла внимание, и дорожный полицейский настоятельно просил, чтобы я соборовал министра юстиции.

– Уже третий министр юстиции за год! В голове не укладывается! – воскликнул кардинал. – Дело рук наркокартелей, вне всякого сомнения. Бедняга умер?

– К сожалению, да, но все же в этом невольно чувствуешь Божью десницу. Убитый был не просто либералом, а выступал за секуляризацию. Абсолютно точно.

– Монсеньор, об этом не следует вспоминать, когда происходит подлое убийство. Я должен выразить вам порицание.

Барабаня пальцами по ручке портфеля, монсеньор Анкиляр выдержал паузу, давая понять, что не согласен.

– Желаете ли узнать, как продвигается наше предприятие?

Кардинал уселся и жестом предложил Анкиляру последовать примеру. Монсеньор раскрыл портфель, откуда появилась тонкая пачка бумаг, подровнял ее и положил на стол между собой и кардиналом.

– Первое: мы направили по два проповедника в места, указанные в докладе Святой Палаты как нуждающиеся в духовном возрождении. Все проповедники вызвались добровольно и проверены нами на предмет высокой нравственности, усердия и богословской ортодоксальности. Таким образом, ваше преосвященство, мы смогли отсеять тех, кто просто соблазнился перспективой длительного отпуска.

– Прекрасно, очень хорошо. Весьма разумно. Отличная работа. И что, они преуспели в своей деятельности?

– Боюсь, ваше преосвященство, большинство из них столкнулось с крайней враждебностью, доходящей в некоторых случаях до жестокости. Может, мне стоит привести пример?

– Разумеется, было бы весьма интересно.

– Мы послали двух святых отцов в Ринконондо, где существует ересь, утверждающая, что Магомет – новое воплощение Господа нашего, который вернулся, дабы потерять невинность. По прибытии в город отцы прочитали на площади проповедь, разоблачающую это верование. Затем они устроили аутодафе и сожгли, среди прочего, несколько экземпляров Корана, протестантскую Библию, собрание философских работ Ортеги-и-Гассета, книгу Пауло Фрейре, принадлежавшую школьной учительнице, и несколько романов Габриэля Гарсиа Маркеса, который, как вы знаете, поддерживал атеистические опыты Фиделя Кастро…

– Монсеньор, книги сжигать не следовало. Index librorum prohibitorum[55] не имел места с 1966 года. У нас нет полномочий жечь книги.

– Как я понимаю, ваше преосвященство, это на добровольной основе сделали те, кого убедила проповедь.

– Понятно. Продолжайте.

– Но затем, видимо, дело приняло скверный оборот – проявились некоторые антиобщественные элементы, которые забросали святых отцов камнями, избили и выгнали из города.

Кардинал озабоченно нахмурился:

– Как это ужасно. Что предпринято? В полицию сообщили?

– По всей видимости, полицейские находились там, но закрыли глаза на происходившее. В следующий раз мы намереваемся послать шесть священников, дабы избежать новой жестокости, и предпримем сходные меры везде, где отмечались такие же неприятные и возмутительные инциденты.

– Весьма похвально, я вас поздравляю. Похоже, вы превосходно оправдываете наше доверие. Не забудьте оставить свои отчеты секретарю. Я вновь увижусь с вами через две недели. А пока продолжайте благое дело, и помоги вам Бог.

Пораженный краткостью беседы, монсеньор Анкиляр собрал записи и вышел, чувствуя себя оплеванным. В приемном зале его преосвященство обхватил руками туго вздувшийся живот и от боли согнулся пополам. Он слышал жесткое шарканье ног, взрывы непристойного хохота. Уловил отдававший железом запах старых склепов и прикрыл глаза, чтобы не видеть сборища бесов, потешавшихся над его мукой.

В столице вновь зарядил нескончаемый моросящий дождь. Благоухающий мертвечиной воздух расплывался по улицам и заполнял городские стоки, вызывая тошноту у беспризорных детей, что нашли в них приют.

22 о том, что на самом деле произошло в Ринконондо

Накаленные праведной восторженностью и застрахованные от ошибок духовным авторитетом церкви, отец Валентино и отец Лоренцо прибыли в Ринконондо как раз в начале сиесты, когда отвесно палящее солнце льяносов пребывало в особо немилосердном настроении. Ни дуновения; птицы замертво падали из гнезд на сейбе, а скотина мечтала превратиться в слонов и хоботами поливать себя водой из реки. Над красной землей парила туманная дымка живого марева, и в очаровательном мираже из крыши алькадии беспечно росли пальмы. Ночные летучие мыши срывались с насестов в дуплах деревьев и носились над прудами, в поисках воды отваживаясь на самоубийство, а лимоны в цитрусовых рощах поспевали прямо на глазах. Блохи ускакали с собак в тень, а городских обитателей в человеческом облике охватила вялость сродни похмелью. Жители единодушно удалились на покой, чтобы прохрапеть в гамаках весь полдень.

Несмотря на весь этот ад, отцу Лоренцо и отцу Валентино не терпелось начать выполнение миссии. Они устроились на площади под деревом и зазвонили в колокольчик. Ничего не произошло, отцы зазвонили громче и стали хором выкликать:

– Услышьте слово Божье, вы, лишенные веры, и покайтесь!

Мэр Ринконондо раздраженно дернулся в ускользающем сне. Он заткнул уши руками, тотчас пожалев о движении, поскольку сразу обильно вспотел, и попытался досмотреть сон с того места, где уже почти раздел Сильвию – смазливую дочку полицейского. Но ужасный шум повторился именно в момент, когда Сильвия необъяснимо преобразилась в игуану; мэр сел в гамаке и злобно выругался. Натянув кобуру, он прошел в соседнюю комнату, где ругались двое разбуженных полицейских.

Втроем они поспешно выбрались на улицу и, ныряя из тени в тень, перебежками добрались до сокрушительного солнцепека площади в тот момент, когда восстали из прострации еще несколько рассерженных горожан, у которых тоже сдали нервы. Плод гуайявы, описав в воздухе изящную дугу, радостно взорвался на сутане отца Лоренцо.

Мэр, решительно выставив щетинистый подбородок, шагнул вперед:

– У нас закон – чтоб никакого шума во время сиесты. По правилам, под страхом ареста за поведение, вызывающее нарушение покоя, я вправе обеспечить, чтоб вы тут немедленно прекратили шуметь; могу также конфисковать у вас колокольчик и оштрафовать.

– Мы подчиняемся высшему закону, – ответил отец Валентино.

Отец Лоренцо попробовал другую линию поведения:

– Покажите мне, где это написано в законе.

Мэр вздохнул и обвел рукой жителей:

– Это общее правило, с ним тут все согласны, бумажек не требуется. Или ведите себя тихо до четырех часов, или я вас арестую.

Священники не испугались; полные решимости показать, что спасение важнее покоя, они переглянулись и в один голос вызывающе затянули псалом. Отец Лоренцо громко звякнул в колокольчик, но отпрыгнул, когда рядом срикошетила пуля. Мэр наставил пистолет прямо на них и заявил:

– До четырех часов вы находитесь под арестом, а ваш колокольчик объявляется конфискованным в собственность города. Он будет передан в школу. И вам очень повезло – не будь вы попами, заслужили б смертный приговор.

Шумно протестующих и предрекающих адский огнь священников увели и заперли до означенного времени в здании школы. Здесь они пели церковные гимны, молились, перебирая четки, и сравнивали себя со святым Павлом. Когда дверь не поддалась их совместным усилиям, ликующее негодование сменилось скукой, и священники стали, коротая время, листать книги, что годами собирала учительница, создавая ядро школьной библиотеки. Отец Валентино прочитал «Красную шапочку», потом сказку про дикобраза, потерявшего иголки, а отец Лоренцо освежал начальные познания английского с помощью древней книги, предлагавшей определить, что означают и когда используются такие предложения и обороты, как «Холодная погода для этого времени года» и «Я веду свою собаку к ветеринару». Потом они наткнулись на полку, где учительница держала книги для себя, и обнаружили много такого, что привело их в ужас.

Ринконондо преобразился много лет назад с прибытием «сирийцев»; это слово обозначало любого торговца родом откуда-нибудь с Ближнего Востока, а потом так стали называть всех мусульман. Самым первым сирийцем был человек с подходящим именем Магомет, который прибыл с ручной тележкой, нагруженной кожаными сумками, серебряными безделушками и приворотными средствами сомнительного происхождения. Вначале он озадачил народ своей манерой стукаться лбом о землю, когда молился, обратившись лицом на восток, – туда обычно поворачивали голову барашка перед тем, как зарезать. Людей впечатлили одежда сирийца и утверждения, что там, откуда он пришел, ламы в два раза больше. Бахвальство вызвало некоторое подозрение: не переодетый ли он янки?

Затем, словно из ниоткуда, появились его жена и многочисленные родственники и обустроили свою колонию в большом доме на площади. Народ предположил, что жена, видимо, уродлива, потому как всегда скрывает лицо, но, объяснил Магомет, это для того, чтобы избавить красавицу-жену от домогательств и уберечь мужчин от жалящих уколов внебрачной похоти. Естественно, все мужчины страстно возжелали хоть мельком увидеть ее лицо; вуаль с годами соскальзывала все ниже и ниже, потом незаметно для сирийцев пропала совсем, а мужское население забыло о своих похотливых мечтах.

Поскольку не было ни священника, ни имама, чистота верований разжижалась. Семьи роднились и перемешивались, детей нарекали Абдулой и Фатимой, какие-то исламские законы привились в местный обычай, соединились Великий пост и Рамадан, христиане изготавливали статуэтки Пророка, а мусульмане носили на шее крестик. Некоторые мужчины брали по две-три жены, что разумно, ибо мужчины жили меньше и явно были не способны к единобрачной верности, а певцы вводили муэдзинские вопли и завывания в искаженные церковные гимны предков.

Все бесконечно упрощалось тем обстоятельством, что почти никто не умел читать, и со временем все позабыли, какая история про Иисуса, а какая – про Магомета, словно мудрость двух сказаний неприметно соединилась в одну божественную ткань.

А потом Рикардо-козопас выгуливал у водопада своих подопечных, и ему нанесли визит. Рикардо, можно сказать, был придурковат, или, если помягче выразиться, – святая простота. Он почти не говорил, хворал чем-то вроде паралича, отчего у него сильно подергивалась голова, и обиходить себя совершенно не мог. Но он обладал сверхъестественным даром заботиться о животных и тем обеспечивал себе право на существование в сельской общине, где собаки по непонятным причинам вдруг начинали грызть себе хвосты или коровы сутками не могли отелиться, а потом давали чудо-приплод с двумя головами и двумя парами внушительных гениталий.

Рикардо сидел в теньке и угощался оладьями из подорожника, когда в цветастой радуге на водяной пыли водопада стало вырисовываться нечто. Одним глазом Рикардо наблюдал за видением, другим караулил коз. Нечто разделилось натрое, и он отчетливо увидел: это – Мария, а по бокам у нее – две мужские фигуры, которым она матерински возложила руки на плечи.

– Смотри! – повелела Мария, и очертания Магомета и Иисуса выдвинулись вперед, соединившись в одно.

– Слушай меня! – сказала она. – Сие сын мой, он вернулся, поелику ни един человек не понял, что есть любовь, пока не познал ее во всех проявлениях.

Она заставила Рикардо повторить эти слова, и лишь затем он осознал, что впервые произнес законченную фразу, а паралича больше нет.

Рикардо бросил стадо и с сияющими глазами помчался на площадь – он исцелен и благословлен откровением! Его чудесное выздоровление убедило всех до одного, что видение – не галлюцинация дурачка, и без долгих разговоров все пришли к выводу (возможно, ошибочному): Иисус вернулся в облике Магомета, чтобы познать любовь женщины. В честь события жители установили под водопадом изваяния, что на время вызвало кой-какие нехорошие чувства у тех мусульман, кто полагал, что не следует изображать человека, но в конечном счете водопад стал излюбленным святилищем, где молились и размышляли в ожидании мелких чудес.

На полках в классной комнате отец Лоренцо и отец Валентино обнаружили неумело отпечатанный учительницей рассказ о богоявлении, несколько экземпляров Корана, преданно переведенного на кастильский диалект, отыскали собрание писем Камило Торреса – священника, что принял марксизм и тут же стал мучеником, проявив бессмысленный героизм не там, где нужно. Прищелкивая языком от праведного отвращения, попы свалили книги в кучу возле двери и стали дожидаться освобождения в четыре часа.

Когда полицейские отперли дверь, двуличные отцы изобразили смирение. Они просили прощения и умоляли показать им святыню у водопада. Мэр, более благодушный, поскольку дневная жара остывала, выразил готовность лично их проводить, и священники, как подобает, восхитились святым местом, вознесли пару молитв и вообще вели себя дружелюбно и сговорчиво. У мэра зародились подозрения, но он все же организовал отцам ночлег в ратуше, а те сказали, что в знак примирения хотели бы пожелать спокойной ночи каждой семье.

Домов с книгами нашлось совсем немного, но где книги все же были, один из отцов ухитрялся стащить и спрятать предосудительное чтиво в складках просторной сутаны. Вот так они унесли томики Ортеги-и-Гассета, несколько экземпляров Корана, протестантскую Библию, романы Маркеса и книгу Пауло Фрейре о просвещении бедняков. Потом забрали кучу книг из школы и спрятали в своей комнате в ратуше. В конце, перед отходом ко сну, они посетили бордель, где опасных книг не нашли, но, вероятно, попытались перевоспитать несколько заблудших душ.

Городок проснулся на рассвете от звучной вдохновенной проповеди и запаха гари. Горожане с кружками кофе и еще не прояснившимися от подвигов во сне мозгами выходили из домов и видели двух священников, которые жгли груду книг, призывая город к покаянию и отказу от ереси. Одно это оскорбляло, но тут люди стали различать в обугливающейся куче дорогие сердцу книги, да еще донна Сисимота на всех парах примчалась с известием, что изваяния в святом месте разбиты вдребезги.

Волна гнева прервала увещевания попов, излившись шквалом плодов и камней. Отцов схватили, связали им ноги в лодыжках, перебросили через ветку дерева, безжалостно избивали палками и плашмя лупили мачете до прибытия мэра, который попытался всех успокоить. Когда его известили о происшедшем, он отвязал священников и опять запер в школе, пока советовался со старейшинами, как быть.

Порешили на традиционном наказании кечуа и заставили отца Валентино и отца Лоренцо неделю таскать камни. Из этих камней построили по небольшому минарету по углам местной церкви – вот так завершился проект, из-за которого несколько лет спорили. Затем отцов освободили, измазав им лица навозом и напустив в сутаны кусачих рыжих муравьев, и попы двинулись в скорбный путь к столице, чтобы доложить монсеньору Рехину Анкиляру о жестоком с ними обращении, а тот немедленно принял решение навербовать отряды верующих для защиты своих проповедников.

Рассказывают, что в годовщину явления Непорочной Девы и ее спутников Рикардо-козопасу изваяния самопроизвольно восстановились у водопада, и народ считал, что теперь они еще божественнее, живоподобнее и безмятежнее.

23. тварь и трехсотлетний старик

– Он мне напоминает Дон Кихота, – сказал учитель Луис, и Дионисио Виво ответил:

– А мне – короля Пелинора.

У них нечто вроде интеллектуального соперничества, когда дело касается сравнений.

Помнится, произошло это в тот день, когда Аурелио рассказывал Парланчине сказки. Спешу заметить, что я Парланчину никогда не видел, но Дионисио нарисовал ее портрет и показал мне: высокая, очень стройная, а волосы до самого пояса. Парланчина чрезвычайно красивая и, по общему мнению, такая очаровашка, что вертит отцом, как хочет, заставляет его сказки рассказывать одну за другой. Когда Аурелио рассказывает на площади, народ собирается послушать – всех совершенно пленяет его умение развлекать покойников. Иногда приходит и Федерико, в потустороннем мире он женат на Парланчине, и мне говорили, у них маленький ребенок, которого она кормит грудью, пока слушает истории. Ее оцелот, тоже невидимый, изводит городских ягуаров, озорно нападая исподтишка; обычное дело – какой-нибудь наш здоровенный зверь катается в грязи, пытаясь сбросить с загривка маленького котяру, что, очевидно, крепко вцепился острыми коготками. Когда приходит Федерико, это всегда большая радость для его отца Серхио, который для колдовства дает напрокат череп своего брата-близнеца.

Вот для таких необыкновенных событий я и завел Дневник; пишу время от времени, решив без прикрас заносить в него все происходящее в городе. Пока я служил в армии, мною владело желание классифицировать всех здешних колибри и бабочек, но когда дезертировал и перебрался сюда, понял: меня больше привлекает непостижимая действительность Кочадебахо де лос Гатос, где можно совершенно забыть, что я – знаменитый генерал Карло Мария Фуэрте, и погрузиться в жизнь народа, чьи верования и поступки гораздо экзотичнее иволг и морфид.

В характере этих людей есть две отличительные черты: одна – способность любить, другая – мания строительства. Но, сказав так, я понимаю, что с тем же успехом мог написать: «умение веселиться и жажда знаний». Просто их любовные романы и хитроумные сооружения заметнее всего. Да, конечно, погоня за любовью для них неизмеримо важнее остального, но, осмелюсь утверждать, чужака прежде всего ошеломляют плоды их трудов. И лишь когда поживешь здесь какое-то время, понимаешь, что работа для этого народа – развлечение в перерывах между любовью.

Карта мира – первое, что открывается путешественнику с утесов над городом. Создание карты стало делом номер один, когда учитель Луис провел опрос и выяснил: только десять процентов людей знают, где находится их страна. Это его так встревожило, что он решил изготовить для всех картографическую проекцию Меркатора, но тут же столкнулся с проблемой дефицита бумаги в здешних местах, да и дети быстро утомлялись, снова и снова перерисовывая карту. Учитель Луис отправился к Дионисио Виво, и они решили соорудить большую карту мира, чтобы проводить уроки географии в лодке либо с вершины холма.

В западной оконечности долины к изгибу реки приткнулось промерзшее болотце, и вот здесь-то теперь и располагается mappa mundi.[56] Учитель Луис, старик Гомес, Дионисио Виво, Мисаэль, Фульгенсия Астиз и многие другие, кто помогал от случая к случаю, – например, некоторые испанские солдаты, поднятые Аурелио из мертвых, – сначала прорыли канал к реке и осушили топь. Закончив с этим, принялись выкапывать океаны, собирая вынутый грунт в кучи, чтобы оформить континенты. Потом смоделировали ландшафт с учетом высоты гор и засадили все соответствующего колера цветами: зелеными – плодородные районы, желтыми – пустыни. Все создавалось в огромном масштабе, работа заняла много месяцев, а в конце строители убрали запруду в канале, чтобы океаны заполнились водой. Отталкиваясь шестом, учитель Луис возил интересующихся на плоту и со знанием дела читал лекции о разных странах, но и это не все: Аурелио как-то сумел вызвать дождь из съедобной рыбы, заселивший моря и океаны, и здесь также обосновалась утиная стая, что обеспечило нас отменного вкуса яйцами. Если взобраться наверх и посмотреть на сей картографический шедевр, впечатление необыкновенное; и как это славно – лежать ночью в гамаке, прислушиваясь к умиротворяющей беседе лягушек.

В рамках темы не могу не отметить чрезвычайные достижения в перестройке террас на склонах, что во времена инков снабжали город провизией. Жители вырезали кубиками наносный слой ила, под которым город был погребен во время наводнения, чем убили сразу двух зайцев: теперь эти «андены» буквально ломятся от овощей, а на участках, где урожай уже снят, пасутся овцы и козы, подъедающие стебли. Горожане еще соорудили огромный механизм, чтобы спускаться на плато, и хорошо отремонтировали все старые каменные строения; я склонен предположить, что дух инков жив в здешних местах и поразил души людей, если можно так выразиться, монументофилией.

Еще эти люди очень любят разные истории и, вероятно, потому так много времени проводят на площади. Здесь они слушают проповеди отца Гарсиа, который не преминет развлечь людей своей способностью левитировать, когда увлечется повествованием. Его проповеди состоят главным образом из запутанных историй, передаваемых в народной, часто колоритной манере, и обычно касаются деяний ангелов и бесов. Похоже, проповеди должны объяснить нравы мира и сверхъестественные причины его нынешнего состояния. С богословской точки зрения идеи Гарсиа весьма неортодоксальны, не сказать – безумны, но трюк с левитацией многих слушателей убеждает, как и любопытный голубой нимб у проповедника вокруг головы.

Здесь же на площади можно открыто подслушивать побасенки, которые Аурелио рассказывает своей покойной дочери Парланчине. Видимо, он поджидает ее на площади, пока она не даст о себе знать, сыграв с ним какую-нибудь шутку. Парланчина сдергивает с него шляпу, или закрывает ему глаза руками и спрашивает: «Угадай, кто это?» – или утаскивает у него из котомки бутыль с кокой. Аурелио бранит дочь, а потом говорит: «Ладно, расскажу тебе сказку, но только если прекратишь свои шалости и будешь слушать».

В тот день, когда прибыл трехсотлетний старик, Аурелио уже рассказал три истории: одну про то, как броненосец плел себе панцирь к вечеринке, но перепутал время и последние узелки связал второпях, чтобы поспеть, р работой; одну про женщину по имени Сабаре, которая первая посолила еду; и одну – про женщину, которая вышла замуж за ягуара и снабжала мясом всю деревню, пока сама не превратилась в ягуариху, и тогда неблагодарная семья убила ее, что стало причиной вечного разочарования ягуаров. Аурелио как раз начинал следующую – про детей, с которыми плохо обращались, и они ушли из деревни и уплясали в ночное небо, вот почему ни в коем случае нельзя бить ребенка, и тут в конце аллеи с обелисками появился незнакомец, кричавший во все горло:

– Кто-нибудь видел тварь? Твари никто не видал?

Когда он приблизился, мы увидели костлявую личность верхом на жалкой лошаденке. Незнакомец был облачен в грубую мешковину, сшитую на манер туники, в стременах торчали босые ноги, а в руках он держал здоровенную палку, которую явно почитал за копье. Волосы длинные, жидкие и седые, такая же борода, а жесткая кожа задубела, как седло, и потемнела после долгих лет под солнцем. Глазки – как черные булавочные головки, что наводило на мысль о курении марихуаны, а заговорил старик с преувеличенной жестикуляцией, напоминая злодея из мелодрамы. Прервав рассказ Аурелио, незнакомец подъехал к нам и властно сверкнул глазами сверху:

– Тварь здесь?

– Какая тварь? – спросил Мисаэль, ухмыляясь до ушей; он подтолкнул Хосе локтем, точно приглашая разделить общее молчаливое мнение, что приехал сумасшедший.

Вопрос явно сбил человека с толку.

– Какая тварь? – повторил он. – Та, что принимает много обличий, а в животе у нее урчит, словно где-то бежит свора собак и лает. Видели вы ее?

– Так это, наверное, дон Эммануэль, когда пережаренной фасоли поест! – выкрикнула Фелисидад, и все засмеялись.

– А где этот дон Эммануэль? – требовательно спросил незнакомец. – Я должен его убить.

Тогда дон Эммануэль, выпятив пузо и рыжую бороду, выступил вперед, в глазах у него мелькали смешинки. Быстрым, почти неуловимым движением незнакомец опустил палку на голову несчастного дона Эммануэля, и тот как подкошенный рухнул на землю. Фелисидад бросилась на обидчика, стащила с лошади, выдрала клок волос и так сильно укусила в плечо, что у старика обильно полилась кровь.

Когда рукопашная утихла, а дон Эммануэль вернулся на этот свет и сел, уныло потирая голову, мы выслушали незнакомца, который, вероятно, часто становился жертвой подобных недоразумений.

– Причина моего прискорбного появления в том, – сказал он, – что мне триста лет, и я не могу умереть, пока не прикончу тварь. За это время я много раз объехал вокруг света, даже переплывал океаны, из-за чего всегда погибала моя лошадь, и мне приходилось покупать другую, но я все еще не отыскал твари. – Он безнадежно покачал головой, а мексиканец-музыковед спросил:

– Послушайте, приятель, так лучше же не убивать тварь, и тогда будете жить вечно, ну?

Старик вздохнул и взглянул как-то снисходительно, словно мексиканцу не дано понять.

– Странствия изнурили меня хуже, чем если бы во мне кишели глисты, – сказал он, – и я желаю упокоения смерти сильнее, чем юноша вожделеет женщину. Можешь ли ты постичь, как утомительно путешествовать верхом двести пятьдесят лет в поисках твари? У меня было тридцать три лошади, и каждый раз, когда они погибали, горе снедало меня. Все мои друзья давно умерли… Тут где-нибудь можно поесть?

Фульгенсия Астиз, грозная сантандерианка, отвела его в «Донну Флор» – так Долорес называет свой ресторан, – и туда набилось много желающих удовлетворить свое любопытство. Долорес велела им заказывать еду или убираться, но никто и с места не двинулся, и мы смотрели, как старик съел две маисовые лепешки, три сдобренных перцем пирога, чангу,[57] миску санкочо, тарелку тушеной тыквы с цыпленком и сладкой кукурузой, целый ананас, двух морских свинок и ногу небольшой викуньи. Нет нужды говорить, все мы были крайне изумлены, но старик сообщил нам, что за триста лет его пищеварительная система изрядно расшаталась, и ему приходится поглощать еду в огромных количествах, чтобы хоть как-то поддерживать себя. С Долорес он расплатился монетами из старого кожаного кошеля – на них отчетливо виднелся профиль бразильского короля Педро Первого. Дионисио потом забрал их в столицу и взамен привез Долорес несколько тысяч песо.

А незнакомец взобрался на лошадь и печально отправился на поиски своей твари, вырвав у Аурелио обещание, что его призовут, если кто-нибудь вдруг ее встретит. Я часто воображаю, как старик воюет с тварью, но никак не могу ясно себе представить, что же это за тварь такая. Лишь какое-то размытое пятно мечется и визжит.

24. возвращение в Ринконондо

Бабка Тереза была личностью особенной. Это из-за нее в церкви появилось уведомление: «Особая просьба Богородицы: по четкам не молиться». Когда Терезе исполнилось всего двенадцать лет, она, пребывая в том критическом возрасте, когда внезапный расцвет девичьей чувственности выражается и находит утешение в приступе религиозного пыла, отправилась в пещеру трех изваяний. Тереза влюбилась в Христа. Он, окутанный славой, но по-прежнему с кровоточащими ранами, неизменно стоял перед ее мысленным взором, и ее обволакивала Его женственная нежность и окружала Его мощная мужественная защита. Лицо Терезы излучало такую безмятежную умиротворенность, что ее свежая прелесть не вызывала похотливых желаний у мужчин, и уже в том возрасте Тереза обладала невероятной способностью любить животных, что совершенно несвойственно общине, откуда она была родом, – крестьяне относились к своей скотине в лучшем случае с хозяйским безразличием, а в худшем – с бездумной жестокостью. В те дни Тереза держала у себя обезьянку-капуцина и носила ее за пазухой, а та обхватывала ее ручками за шею в объятии вечной любви и прижималась к щеке.

В пещере Тереза села у водопада и выпустила обезьянку, чтобы прочитать молитвы по четкам. Зверек быстренько вскарабкался на ветку пламенеющего цветами дерева и развлекался, обрывая цветки, а Тереза перекрестилась на распятие, закрыв глаза, прочитала апостольский «Символ веры» и по первой бусине четок начала «Отче наш». Она отложила третью бусину и стала повторять «Богородица-дева, радуйся», когда звонкий голос сказал:

– Тереза, прекрати, пожалуйста.

Девочка открыла глаза, огляделась, ничего не увидела и стала читать «Славен будь». Дойдя до средней бусины в четках, она приступила к десятикратной «Богородица-дева, радуйся» первого таинства, но прочитала только второй раз, когда тот же звонкий голос вновь прервал:

– Тереза, я что, по два раза должна тебя просить?

Вздрогнув, она открыла глаза, посмотрела наверх и увидела свечение вокруг головы статуи Пресвятой Девы, сияние такое яркое, что не различишь лица. Дрожащая Тереза прикрыла глаза рукой, но подняться и убежать не смогла.

– Имей в виду, – сказал голос, – ты сделаешь мне большое одолжение, если не будешь больше читать молитвы.

Юная Тереза, не найдясь, что бы такое сказать умное и значительное, спросила:

– Почему? – и тут же пожалела о своем нахальстве.

Глубокий вздох раздался из-под яркого сияния, вздох, выражавший, казалось, всю мировую скорбь.

– А как бы тебе понравилось, Тереза, все это слушать? Только представь, для одного полного цикла на четках мне приходится шесть раз выслушивать «Отче наш», апостольский «Символ веры», шесть «Славен будь», длинную литанию, заключительную молитву и пятьдесят три раза «Богородица-дева, радуйся». Некоторые осиливают все пятнадцать таинств, и тогда мне приходится выслушивать «Богородица-дева, радуйся» сто пятьдесят раз.

– Сто шестьдесят пять, – поправила Тереза.

– Совершенно верно, – ответил голос, – и терпеть это уже выше моих сил. Вообрази, ежеминутно миллионы людей по всему миру в неприличной спешке тарабанят молитвы. Такое впечатление, будто голова постоянно засунута в улей, где гудят рассерженные пчелы. Если хочешь вознести молитву, пожалуйста, читай «Богородица-дева, радуйся» только раз для каждого таинства, и медленно, со вниманием.

Тереза, ничего не принимавшая на веру, возразила:

– Но, Пресвятая Матерь, в моем молитвеннике сказано, что у Фатимы ты настаивала, чтобы мир читал эти молитвы, и там еще говорится, что четки дали святому Доминику, чтобы одолеть ересь.

Раздался еще один невероятно тяжелый вздох:

– Говоря между нами, святому Доминику за многое придется ответить. Ты сделаешь, как я прошу?

– Да, Пресвятая Матерь, – сказала Тереза, по-прежнему прикрываясь рукой от несказанного, а теперь и пульсирующего лучезарного сияния.

– Еще одно, – продолжил голос, – у меня весточка тебе от Моего Сына. Он говорит, ты должна научиться любить Его не только истинного, но и каким найдешь Его в своих собратьях.

С этого момента в городке Ринконондо не молились по четкам, а Тереза искала Иисуса в лицах родных, в беззубых физиономиях нищих бродяг, в выражении глаз мэра, в наигранной лихости городских шлюх и в объятиях человека, с которым прожила всю жизнь, – он умер незадолго до того, как ей исполнилось семьдесят. Когда это случилось, Тереза купила у батрака дона Маскара другую обезьянку-капуцина, рассудив, что этой невинной любви ей хватит дотянуть до собственной кончины, когда все, как и полагается, вернется на круги своя.

Тереза сидела на площади и лущила каштаны, время от времени скармливая ядрышки своей подружке обезьянке, когда во главе отряда из двадцати головорезов – большинство верхом на мулах и лошадях, и все вооружены ружьями и мачете, – в поселке вновь появились отец Валентино и отец Лоренцо.

Кто же были эти люди и тысячи им подобных, что поподняли ряды крестоносцев? Пожалуй, стоит объяснить; оглядываясь на прошлые события, многие ломали голову: как же получилось, что народ, и без того растревоженный бандитизмом и раздраем в стране, поддался возрождению бесконечного религиозного конфликта, который стал бедствием на десятилетия и разрешился только непростыми конституционными компромиссами? В прошлом либералы безжалостно убивали, пытали и насиловали во имя современного светского государства, а консерваторы делали ровно то же самое во имя католической теократии; войны продолжались так долго, что никто уже не знал, когда заканчивалась одна и начиналась другая. Военные конфликты длились веками, и в конце их ни один человек не мог вспомнить, из-за чего они затевались и какими были исходные претензии сторон. Финальный мирный договор включал требования либералов, которые изначально были консерваторами, а те настаивали на внесении в договор пунктов, за которые по первости сражались либералы. Единственный способ постичь столь невероятный исход – понять, что в психологии народа существовало атавистическое стремление к возбуждению войной, которое неодолимо искало самовыражения, особо не заботясь о поводах и цепляясь за малейшие, непозволительно инфантильные предлоги. Менталитет нации не видел противоречия в захвате чужой страны и навязывании ей пацифизма. Вместе с тем он непременно обладал жаждой наживы и был столь наивен, что совершенно не осознавал собственного цинизма. Таким образом, война за идеалы проявлялась разгулом грабежей, когда добычей становились ничтожные пожитки бедняков и неприкосновенность женского тела. В такие времена страх и презрение мужчины к женщине выливаются в поток изнасилований и увечий, а стремление к превосходству и острым ощущениям оставляет след из мертвецов, что гниют в земле со вздувшимися от червей собственными яйцами во рту.

В общем, отцу Лоренцо и отцу Валентино не составило труда набрать «охрану» – многочисленнее, чем предполагалось, слишком своенравную и бесконтрольную; в конечном счете отцам пришлось смириться со зверствами и утешаться мыслью, что при сотворении великого блага всегда совершается и некоторое зло. За посулы полного отпущения грехов нашлись люди, готовые уйти из-под занудливой опеки жен, люди, ради приключений бросившие изнурительную работу за гроши, такие, кто был счастлив разбойничать во имя Иисуса Доброго, Кроткого и Смиренного. Отцы начинали ведущими, но из опасения стать ведомыми превратились в соучастников. То же произошло и со всеми остальными священниками, в результате обнаружившими, что их усилия обернулись разорительным нашествием человеческой саранчи, во главе которой стояла мрачная несокрушимая фигура монсеньора Рехина Анкиляра. Разъезжая на громадном коне, он будто находился одновременно повсюду, а в распятии, что висело у него на цепи, мелькали отсветы горящих лачуг и красный блеск луны.

На площади отцы зазвонили в колокольчики и призвали к покаянию, а когорта охранников развалилась под деревьями; одни наполнили бутыли из корыта с дождевой водой, другие набрали веток для костра, чтобы на ножах поджарить мясо, как делают пастухи. Нудные песнопения привлекли жителей, у которых глаза светились веселым любопытством и удивлением: надо же, после вссх унижений сволочные попы столь опрометчиво прикатили снова. Как и в тот раз, гуайява рассекла воздух и расплющилась на голове отца Лоренцо. Но теперь прогремел выстрел, и главарь бандитов угрожающе поднялся.

– Слушайте, что человек говорит, – сказал он и сплюнул на землю – мол, возражения не принимаются. Люди стали слушать.

Они услышали, как отцы порицают все, почитаемое священным: Рикардо Ринконондоского изображают сумасшедшим, Магомета поносят как еретика и многоженца, пещеру называют языческой гробницей порока, под страхом вечной адовой муки велят убрать минареты и восстановить чтение молитв по четкам. Вот тут-то бабка Тереза поднялась и проковыляла к отцу Лоренцо. Опираясь на палку и поддерживая цеплявшуюся за шею обезьянку, она призвала всю ярость старого хилого тела и сказала:

– Молодой человек, Пресвятая Матерь через меня повелела не читать молитвы по четкам. Кто ты такой, чтобы перечить Богоматери?

С благочестивой набожной жалостью, от которой явно отдавало снисходительностью знающего человека, Лоренцо покачал головой:

– То была не Богоматерь, а искуситель в одном из обличий. Тебя ввели в заблуждение, поверь моему слову.

– Это была Пресвятая Матерь, – настаивала бабка Тереза, – она со мной говорила.

– Ты хоть представляешь, что такое ад? – спросил отец Валентино. – Хочешь попасть туда? Все туда отправитесь, все, коли не сойдете с ложной стези. Уповайте на милосердие Господне!

Бабка Тереза взглянула на священников и задрожала от гнева. Хотя глаза слезились, она разглядела отталкивающее самодовольство, потрясающий кладезь тупой несомненности, ужасающую душевную спесь, скрытую за покорным смирением, и почувствовала омерзение. Не раздумывая, она подняла палку и обрушила ее на головы церковников. Те закрывались руками, а горожане хлопали в ладоши, свистели, и даже охрана восхищенно улыбалась.

И тут главарь бандитов, почуяв возможность заработать постоянное местечко в раю, решил преподать собственный урок богословия. Шагнув вперед, он вырвал палку из рук старухи, и бабка Тереза неуклюже повалилась в пыль. Главарь нагнулся, взял у нее с плеча испуганную обезьянку и, сунув ее под мышку, направился к костру.

Костер уже ярко разгорелся, и главарь, повернувшись к людям, поднял маленькое существо.

– Смотрите! – крикнул он. – Я покажу вам, что такое ад! – Держа обезьянку на вытянутой руке, он поднес ее к пламени.

Среди пораженных горожан воцарилось молчание, а капуцин пронзительно закричал и стал корчиться. Вознесся клуб черного дыма – вспыхнула мягкая серая шерстка, и липкий запах горелого мяса затопил площадь. Капуцин кричал, как ребенок, которому делают больно, извивался, пытаясь вскарабкаться по руке палача, скалился от муки и непонимания, задыхаясь в дыму собственного сожжения. Главарь бросил его в костер. Обезьянка вскочила, на секунду показавшись силуэтом во взметнувшемся пламени, но тут же рухнула, скорчилась, дернулась в предсмертной агонии и затихла безжизненным угольком. Разыгравшаяся драма ужасной обезьянкиной смерти парализовала потрясенных людей, все стояли не шевелясь. Потом какая-то женщина протяжно завыла в гневе и сострадании, какого-то мужчину вырвало, а опустошенная бабка Тереза, охваченная безжалостным презрением, подобрала палку и подошла к костру взглянуть на останки последней подружки, что съежились, скорчились в огненном гнездышке. Закрыв лицо руками, Тереза опустилась на колени, слезы текли между пальцев. Медленно обернувшись к священникам с пепельно-серыми лицами, она просто сказала:

– Я буду в царствии небесном раньше вас. Никто не успел ее остановить; Тереза раскинула руки и бросилась лицом в костер, на мгновение второй раз в жизни увидев свет ярче солнца.

25. из записных книжек генерала Фуэрте

Городским уставом определено: «Строго запрещается делать аборты путем подвешивания женщины вверх ногами в мешке с муравьями и избиения ее до тех пор, пока не выкинет. Разрешается проводить аборты посредством высушенного зародыша ламы». Он постановляет также: «Все приезжие, пожелавшие воспользоваться борделем, должны иметь справку ипасуэнской лечебницы о чистой крови» и «Любой человек, давший плохой совет, несет ответственность за его последствия». Можно найти такие параграфы, как: «Город не одобряет обычая индейцев-кечуа отнимать младенцев от груди путем смазывания сосков прогорклым жиром морских свинок», и такие поэтические образы, как, например: «Золото – пот солнца, а серебро – слезы луны» или: «Когда боги плачут, их слезы превращаются в ягуаров».

Устав основывается на том, что всякий может представить на рассмотрение совета городских лидеров любое предложение, и оно принимается, если не вызывает возражений ни у кого из них. Например, Летиция Арагон, узнав про обычай аборта, когда женщину, подвешенную вверх ногами в мешке с муравьями, избивают, предложила эту практику отменить. Летиция была возлюбленной Дионисио Виво в Ипасуэно, когда он переживал накат безумия, и приехала в Кочадебахо де лос Гатос, чтобы родить его ребенка; здравый рассудок вернулся к Дионисио, и они вновь стали любовниками. Летиция зарабатывает на жизнь необычайным талантом возвращать потерянные вещи – каждый вечер перед сном находит их в своем гамаке.

Пункт, что все приезжие должны перед посещением борделя получить справку о чистой крови, предложил Хекторо; это прямое следствие внезапного наплыва любопытных туристов, читавших «Прессу». Газета поместила высказывание дона Эммануэля: «Кочадебахо де лос Гатос – великолепный подводный город неослабного блуда», – что вызвало огромный интерес у определенного типа читателей мужского пола. Они толпами стекались в город под видом торговцев, путешественников, богатых гринго и этнологов. Большинство в дороге приобретало одежду у индейских племен, надеясь таким образом скрыть, что они – в основном городские пройдохи, но нашествие пончо, безмолвных свирелей и красных шапок с наушниками выдавало ряженых с головой. Чужаки бессовестно приставали к девушкам, напивались и выстраивали такие очереди в бордель, что у Хекторо лопнуло терпение. В довершение всего по стране прокатилась волна мрачных слухов: мол, американцы придумали новую болезнь, от которой становишься фиолетовым, чахнешь и умираешь от любого чепухового недомогания, и оттого шлюхи уж очень неохотно шли на контакт с приезжими. По счастью, большинство визитеров не выдерживало присутствия такого количества ягуаров и довольно скоро уезжало.

Пункт о плохом совете предложил мексиканец-музыковед, который живет с двойняшками Эной и Леной. Может, он и одаренный музыкант, ученый, молод и хорош собой, но все же несколько болтлив и простодушен. Однажды народ устроил спортивный праздник: проводили забеги, дырявили шляпы из ружей, перетягивали с Качо Мочо канат, состязались, кто выше загонит по склону трактор Антуана задним ходом, с двадцати пяти шагов набрасывали лассо на дона Эммануэля и разные другие номера, больше или меньше требующие мужской удали.

Мексиканец-музыковед записался на стометровку и был чертовски уверен в победе, потому что тренировался, взбегая по горному склону к своему домику. Другие не готовились: считается, что настоящий мужчина и так победит, не тратя попусту время и силы, а кроме того, существует общее мнение, что тренировка – своего рода жульничество.

Мексиканец был уверен, что победа в кармане; он болтался по барам и всем рассказывал, какой возьмет приз, – а разрешалось выбрать три книги из лавки Дионисио Виво. Музыковед там уже побывал, выбрал книги и попросил Дионисио отложить их, чтобы забрать после победы. Но дон Эммануэль сбил его с панталыку – отзывает в сторонку и говорит:

– Только между нами, приятель; секрет стометровки в том, чтобы позволить другим рвануть вперед и измотаться, а когда они выдохнутся – спурт, и всех обходишь. Тут главное по-умному силы распределить.

Мексиканцу очень понравился совет, он благодарил дона Эммануэля и жал ему руку. Разумеется, когда забег начался, все, кроме мексиканца, вылетели, как пули, а он позорно финишировал последним. Он так разозлился, что попытался макнуть дона Эммануэля головой в котел донны Констанцы с гуарапой,[58] но Мисаэль с Хосе удержали. Увидев, как все над ним смеются, мексиканец опрокинул котел и ушел домой, дулся там два дня, никому не показываясь на глаза, а потом отправился к Ремедиос с новым пунктом для городского устава.

Осложнения с забегом на этом не закончились: хотя явным победителем стал капитан Папагато, Аурелио, Педро и Дионисио (все трое общаются с покойниками) настаивали, что Федерико вырвался вперед на несколько метров, а второй пришла Парланчина. Серхио, поскольку Федерико – его сын, а Парланчина – сноха, естественно, поддакивал, хотя и не мог утверждать, что на самом деле был свидетелем победы двух духов. Возникла серьезная перебранка, пока Аурелио не сообщил: Федерико и Парланчина решили, что их невесомость дала им несправедливое преимущество, и они хотят, чтобы приз получил капитан Папагато, а книги им все равно не нужны, поскольку оба не умеют читать. Вот почему в уставе есть и такой параграф: «Люди, которых большинство не видит, не должны использовать это обстоятельство к собственной выгоде»; неосведомленные воспринимают этот пункт как выпад против далеких от народа политиков.

Интересный тип, оказывается, капитан Папагато. Это он предложил включить в устав такие чудные пункты: «Будь у черепахи колеса, ползала б гораздо быстрее» и «Летучие мыши спят вниз головой, чтоб их не перепутали с птицами»; он сильно переменился с тех пор, как служил у меня адъютантом в Вальедупаре. В те дни он был добросовестным и застенчивым, армию любил, словно молодую жену, как, впрочем, и я. Вернувшись из камеры пыток генерала Рамиреса, я узнал, что капитан сменил имя на Папагато, обзавелся четырьмя громадными черными ягуарами, судя по всему, рожденными моей ослицей Марией, и стал весьма удачливым бабником. Когда мы дезертировали и кошки привели нас в этот город, капитан только раз взглянул на Франческу и безумно в нее влюбился, но кто бы стал его винить?

Ей только семнадцать, она такая живая, ласковая, так по-девичьи прелестна, как бывают девушки, пока не угроблены рождением детей и непосильной работой. У нее очень длинные вьющиеся темные волосы, просто невозможно оторвать взгляд от изгибов ее тела, взор скользит по этим дерзким грудкам, плоскому животу и отдыхает на кульминации бедер. Можно мечтать часами, представляя, как она выглядит обнаженной, и, полагаю, капитан Папагато на этом себя и ловил. Уголки рта у нее слегка загибаются кверху, отчего она будто всегда улыбается – очень привлекательно, скажу я вам. Должен еще признать, ее густые брови прекрасно оттеняют сияющие карие глаза, это тоже просто очаровательно.

Капитан Папагато под малейшим предлогом крутился перед ее домом, изо всех сил стараясь, чтобы это выглядело так, будто он просто ищет дружбы с ее отцом Серхио. Каждый вечер он приходил ко мне и говорил: «Генерал, сегодня она мне дважды улыбнулась», – или: «Генерал, сегодня она вставила цветок в волосы, как думаете, это мне сигнал?», – и мне приходилось все это слушать и высказывать свое мнение. Я посоветовал ему всегда брать с собой ягуаров, чтобы, гладя их, соприкоснуться с Франческой руками и найти верную тему для беседы: «Как они себя сегодня чувствуют? Не слишком ли они большие?» – и тому подобное. Затем капитан доложил, что, когда их руки соприкоснулись, Франческа свою не убрала, и мы сочли это обнадеживающим знаком.

И вот однажды он влетел ко мне в дом, как на пружинах – я подумал, сейчас крышу головой снесет; оказалось, вечером, гуляя с кошками, он столкнулся с Франческой. Ремедиос мне потом рассказала, что видела, как Франческа выслеживала капитана и побежала вперед, чтобы «случайно» оказаться у него на пути. Естественно, прогулка стала совместной, и все произошло так стремительно, что вернулись они не только с до крови зацелованными губами, но и с решением пожениться. Капитан Папагато поведал: Франческа немного опасается мужчин, поскольку Федерико напоследок сказал, что мужчин следует остерегаться, и ей хотелось выполнить последнюю волю брата.

Капитан отправился просить позволения Серхио, но услышал, что обычай требует прислать «свата», а не обращаться напрямую. Сватом должен быть уважаемый человек в возрасте, и, конечно, я тут же оказался в западне и был вынужден принять эту роль на себя. Она оказалась невероятно утомительной. Пока Франческа и ее возлюбленный развлекались на утесах, мне пришлось вести себя так, словно я сам жених. В первое посещение упоминать о деле не разрешалось вообще, и я просидел весь вечер, попивая писко и молча дымя сигары одну за другой. На второй вечер пришлось делать то же самое, но в какой-то момент требовалось спросить: «Франческа так мила, не пора ли ей отправиться в новый дом?»

На третий вечер я должен был сказать: «Капитан Папагато – очень хороший парень, как вы думаете, не пришло ли время жениться ему на достойной девушке?», – а в четвертый – следовало переходить к делу и говорить: «Гуляя вдвоем, капитан Папагато и Франческа вызывают толки; не согласны ли вы, что следует положить этому конец, соединив их в одном доме?» Все это строго расписано, как и ответ Серхио: «А сможет ли он ее обеспечить? Пусть принесет подарки, покажет, что имеет достаточно».

Бедному капитану Папагато пришлось принести четыре мешка маиса, два – картошки, овцу, пару армейских ботинок и экземпляр моей брошюры о бабочках с картинками на ножках, прежде чем Серхио дал согласие на помолвку. Похоже, здесь это считается нормой – прожить несколько лет вместе, прежде чем пожениться, достаточно просто быть помолвленными. Может, это пошло от того, что церковь стремилась освятить браки, уже заключенные по местным правилам.

О дальнейшем я только могу вспомнить, что у меня было мучительное похмелье после трехдневного праздника, а еще Хосе рассказал, что я залезал на крышу дома Гонзаго и мочился оттуда на осла Мисаэля. Молю Бога, чтобы это оказалось неправдой. Что касается Франчески и капитана, то Ремедиос сказала мне, что Глория сказала донне Констанце, что Франческа ей говорила, будто капитан «чистый жеребец», а тот, в свою очередь, поведал мне по секрету, что «Франческа, благодарение Богу, ненасытна». Молодые переехали в соседний дом и соорудили кровать, такую большую, что на ней разом умещаются и они сами, и четыре ягуара; то есть задняя комната – одна сплошная постель. Они устраивают такой шум во время сиесты, что я теперь затыкаю уши воском, но поскольку с другой стороны от меня живут Фелисидад и дон Эммануэль, а напротив – донна Констанца с Гонзаго, я могу успешно распроститься мыслью о спокойном сне, если только не перееду куда-нибудь.

26. бойня в Ринконондо

Мэр Ринконондо с двумя полицейскими появился на площади как раз в тот момент, когда почти всех жителей охватила истерика. До этого он выезжал на хасьенду дона Маскара, где расследовал подозрительный случай порчи скота, и большую часть сиесты, прижимая к носу платок, бродил под одуряющей жарой от одного раздувшегося трупа к другому. Поскольку дон Маскар фактически являлся местным каудильо,[59] резонно было предположить, что у него имелись всякого сорта враги: например, уволенный десятник или батрак, заподозривший, что нескромным вздутием живота дочь обязана его хозяину. Но один полицейский углядел кончик рога, торчавший из пруда, отчего пришли к заключению, что на скотину и впрямь наведена порча, но кем-то из самого стада. Полицейские и мэр, хоть это и не входило в их должностные обязанности, помогли батракам в малоприятном занятии – вытащить преступившего закон и покончившего с собой бычка. Потом они переоделись в одежду, взятую у дона Маскара, который благодарно предложил, чтоб их собственное платье выстирала его прачка. В здешних местах все понимают, как важно поддерживать добрые отношения между каудильо и правоохранительными органами.

И так вышло, что эти трое вернулись в Ринконондо, как раз когда бабку Терезу за ноги вытаскивали из огня. Вокруг плотно сгрудились люди, и вначале было непонятно, что происходит. Громко причитали плачущие женщины, гневно кричали мужчины, а потом мэр и полицейские увидели группу хорошо вооруженных чужаков, чей враждебный вид доверия не вызывал.

Мэр потер щетинистый подбородок, собрался с духом, напустил на себя привычный вид мужественной решительности и протолкался сквозь толпу. Сначала он увидел двух священников, которые, стоя на коленях перед телом женщины, совершали последнее причастие; мэр подался вперед, пытаясь разглядеть, кто там, и потрясенно отшатнулся, как после удара в лицо. Голова женщины являла собой что-то бесформенное. Мэр увидел кровавое водянистое месиво синевато-багровой плоти в золе и тлеющих углях, на котором вздулись огромные желтые волдыри; из перекошенного рта донесся стон, подобный тому, что мэр слышал, когда как-то на празднике бык рогом выпотрошил полицейского. Толпа смолкла, будто ей вдруг передалось потрясение мэра.

– Кто это? – спросил он.

– Бабка Тереза, – ответили из толпы. – Все из-за этих сволочей.

– Умерла? – спросил мэр, и когда отец Валентине, взглянув на него снизу, ответил: «Нет», узнал священника и понял, что назойливые попы вернулись и опять натворили бед. Вытащив из кобуры револьвер, он сильно ткнул им отцу Валентино в грудь. Глаза у мэра сверкали бешенством, палец на спусковом крючке подергивался – градоначальник был на грани убийства, но сдержался и опустил пистолет.

– Вы закончили с отпущением грехов?

– Да. Теперь уже недолго.

Мэр посмотрел на нечто отвратительное, лежавшее у его ног и некогда бывшее одним из самых уважаемых старейшин поселка, резко нагнулся и выстрелил старой женщине в середину лба чуть повыше глаз. Раньше мэр никогда такого не делал, и потому не мог знать, что затылок разнесет, а ноги и сутаны священников украсит месиво из крови и мозгов; он мрачно улыбнулся, отер лоб и холодно произнес:

– Река вон там.

Содеянное ужаснуло священников.

– Вы совершили страшный грех, – еле выговорил отец Лоренцо. – Да простит вас Господь.

– О своих душах позаботьтесь, – сказал мэр и подозвал полицейских: – Рейнальдо, Аратильдо, заприте попов и допросите свидетелей. Мне придется доложить губернатору.

Он прошел через площадь к отряду стушевавшихся крестоносцев. Их было человек двадцать – сброд весьма отталкивающего вида. Мэр ощутил, как в животе пустотой шевельнулся страх, но сделал глубокий вдох и расправил грудь, чтобы выглядеть крупнее и значительнее. Из нагрудного кармана достал блокнот с карандашом в пружине. С самым невозмутимым видом оценил взглядом группу и интуитивно угадал, кто у них главный. Ткнув в него пальцем, мэр спросил:

– Имя?

– Эмперадор Игнасио Кориолано, – ответил тот, и его приспешники заухмылялись.

– Ага, министр, – саркастически хмыкнул мэр. Он убрал блокнот в карман, достал из кобуры револьвер и слегка придавил курок. – По правде говоря, мне наплевать, как тебя зовут. Но все вы сейчас положите оружие на землю и сделаете три шага назад.

Мэр крикнул через плечо кучке мужчин, которые все еще в ужасе зачарованно смотрели на останки бабки Терезы, и те нерешительно подошли. Мэр еще раз велел крестоносцам бросить оружие, костяшка пальца на спусковом крючке побелела. Главарь бросил взгляд на своих людей, словно отрекаясь от собственной трусости, и с нарочитым безразличием швырнул карабин; остальные последовали его примеру.

– Соберите ружья, – сказал мэр жителям, а затем снова обратился к охранникам: – Если пожелаете остаться у нас, получите их назад утром.

Захватчики рассеялись по барам, отправились в бордель, а мэр запер оружие в школе, что раньше служила временным узилищем отца Валентино и отца Лоренцо. Тем временем в ратуше этих двоих допросили полицейские, и они дали благоразумно правдивый отчет о событиях, что привели к смерти бабки Терезы. Часом позже, опросив других свидетелей и удостоверившись, что наказуемого преступления не совершено, мэр освободил трясущихся от страха церковников с условием, что те отслужат по старухе заупокойную мессу. Но жители не позволили этого сделать, и священники покаянно выжидали, когда тело предадут земле, а люди разойдутся, и только потом отслужили панихиду. Пристыженные и проигравшие, они отправились к пещере трех изваяний и провели ночь в молитвах, а наутро, зачарованные талдыченьем священных слов, вышли в праведной самоуверенности, как и до трагедии на площади.

За ночь произошло три события, которые привели к неминуемой катастрофе следующего дня. Во-первых, банда изрядно напилась: крестоносцы, находившиеся вдали от дома и потрясенные дневными происшествиями, стремились доказать друг другу свое мужество. Во-вторых, городские шлюхи не захотели иметь с ними дела, что сначала разозлило охранников, а потом вызвало желание отомстить, и выпивка его только подогрела. В-третьих, пока городок спал, они взломали дверь школы и забрали свое оружие.

На рассвете жителей разбудили пронзительные крики и проклятия; выскочив из домов, они узрели сцену невероятной дикости – ничего подобного никто не видел со времен Произвола. Бандиты толпой ворвались в бордель и за волосы вытащили девушек на улицу. Крестоносцы творили над ними такие низости, что поначалу горожане совершенно растерялись, не зная, что предпринять.

Восемь девушек были зверски изнасилованы двадцатью мужчинами по очереди. Казалось, ежесекундно глазам предстает новая чудовищная сцена. Вот один охранник насилует девушку, другой раздирает ей рот, а третий клещами рвет золотой зуб. Вот распростертую девушку прижали к земле, и один пьяный гасит о ее грудь сигарету, а другой мочится ей на лицо. Вот девушку привязали за ноги к ветке и безжалостно секут; кровь стекает на землю, и через всю площадь видно, как при каждом ударе капли посверкивают на биче. А вот самое ужасное – главарь бандитов засунул стволы дробовика между ног отказавшей ему девушке и спустил оба курка.

Кто-то вскочил на лошадь и, не разбирая дороги, помчался на хасьенду дона Маскара за помощью. А в поселке мэр выскочил из дома в ночной сорочке и с револьвером. Мэр потряс головой, словно пытаясь поверить в реальность увиденного, уже собрался выстрелить в главаря и выстрелом в грудь был отброшен назад. Он умер неприкаянный – самый храбрый и самоотверженный блюститель порядка, какого когда-либо знал городок.

Спустя полчаса, когда на площадь прискакал дон Маскар со своими людьми, почти все девушки были мертвы. В здешних местах женщины становились шлюхами по необходимости или по неудачному стечению обстоятельств, здесь потаскуха – чья-то сестра, чья-то мать или милая. Быть шлюхой не считалось постыдным, здесь не было извращенной логики других стран, где проститутка – естественная мишень насилия. Жители, ободренные прибытием своего каудильо, объединились и беспощадно перебили злых людей, что принесли смерть в их мирные дома.

Отец Валентино и отец Лоренцо, встревоженные звуками ружейной пальбы, прибежали из пещеры и почувствовали, как сладкий утренний запах мимозы тонет в пороховой гари и липком, неописуемом аромате крови. Девушек уже отнесли в бордель, и священники увидели только окровавленные трупы охранников – их в гамаках тащили из города. В ужасе церковники последовали за процессией. Жители игнорировали подавленных священников, и те чувствовали себя невидимками. Они потрясенно смотрели, как трупы подтянули на ветки гигантской сейбы и оставили уже собравшимся канюкам и грифам. Никогда еще церковники не осеняли себя крестным знамением так часто и с такой механической поспешностью.

Когда все было кончено, к ним подъехал дон Маскар.

– Уходите, – сказал он.

– Уходить? – тупо повторил Валентино, а отец Лоренцо попытался возразить:

– Это зверство… – начал он, но натолкнулся на взгляд дона Маскара.

Дону Маскару было шестьдесят лет, и вот уже тридцать из них он устанавливал в округе неофициальные законы, нанимал на работу, судил, выносил приговоры, благодетельствовал и наказывал за проступки. В свое время он преступал закон, но память о том не горчила, и он приобрел репутацию справедливого и благоразумного человека, что и обеспечило долговечность его правления. Его владения были так велики, что верхом не объехать в два дня, у него имелось несколько тысяч бычков; он казался властным и непобедимым. Стоило ему презрительно взглянуть на человека, и тот затыкался.

Сидя в седле, дон Маскар посмотрел на священников и оперся на переднюю луку седла, давая отдых ногам.