— Понимаешь, вчера ростовщик пришёл в театр, чтобы вытрясти из Статилия долг, угрожая убийством. Вот почему Флавий так встревожился, когда я сказал ему: «Сегодня тебя ждёт настоящий «Клад»!». Он-то думал, что речь идёт о деньгах, которые ему должен Статилий. Представление он смотрел достаточно долго, чтобы понять: Статилий в голубом одеянии играет Мегадора. Ведь признать его голос не так уж трудно. Тогда он отправил убийцу за кулисы, зная, что переулок за храмом Юпитера будет пуст. Убийце он велел подкараулить там актёра в голубом наряде. Думаю, Эко расслышал приказ Флавия — а может, разобрал только слово «голубой». Он уже тогда, в театре, чувствовал неладное, и даже пытался сказать мне об этом — но вокруг нас шумела толпа, а громила шёл прямо по моим ногам. Верно, Эко?

Мальчик кивнул и ударил себя кулаком по ладони: да, именно так всё и было.

— К несчастью для бедного Панурга в жёлтом наряде, убийца не только страдал искажением зрения, но и был необычайно глуп. Чтобы заколоть именно того, кого следует, ему нужно было больше примет, чем один только цвет одежды. А он ни о чём не спросил своего хозяина. Впрочем, даже если бы и спросил — наверняка Флавий поднял бы его на смех и велел исполнять, что приказано — не понимая, в чём тут дело. Убийца подстерёг Панурга в желтом наряде, который был для него голубым — и заколол. Исполнил своё задание и одновременно провалил его.

Статилий же, видя среди зрителей Флавия, зная, что тот собирается его убить, узнав о гибели Панурга и заметив исчезновение громилы — догадался обо всём. Неудивительно, что он был так потрясён смертью раба — ведь убить-то должны были его самого!

— Значит, Панург погиб просто по воле случая? И никто не будет за это наказан? — с грустью спросила Бетесда.

— Не совсем так. Панург был очень ценной собственностью. По закону владельцы убитого раба вправе требовать его полную стоимость с человека, виновного в его смерти. Как я понимаю, Росций и Херея намерены взыскать с ростовщика по сто тысяч сестерциев каждый. Если же он доведёт дело до суда и проиграет, то ему придётся платить двойную сумму. Зная жадность Флавия, рискну предположить, что он предпочтёт не искушать судьбу и заплатит сразу.

— Не слишком тяжкое наказание за бессмысленное убийство.

Я кивнул:

— И не слишком серьёзная плата за гибель такого таланта. Но это единственное правосудие, которое может предложить римский закон, если гражданин убивает раба.

На сад опустилась тяжёлая тишина. После того, как его способности получили признание, Эко всецело заинтересовался кожаным мячом. Он подбросил его, поймал и покачал головой, довольный тем, как мяч лежит в его ладони.

— Да, Эко, я ведь говорил, что у меня есть для тебя и другой подарок, — его глаза вспыхнули. Я похлопал по кошелю с серебром. — Теперь ты будешь избавлен от моих неуклюжих уроков. Каждое утро сюда будет приходить настоящий учитель, чтобы преподавать тебе латынь и греческий. Он будет строг, и ты от него наверняка натерпишься — зато по окончании учёбы будешь читать и писать лучше, чем я. Такой умный мальчик меньшего не заслуживает.

Эко просиял. Мяч из его рук взлетел на небывалую высоту.

На этом история и закончилась — не считая одной мелочи.

Позднее, той же ночью, мы с Бетесдой лежали в постели. Ничто не разделяло нас, кроме тонкого покрывала, пронизанного серебряными нитями. В течение нескольких минут я был полностью доволен своей жизнью и этим миром. Расслабившись, я размышлял вслух:

— Может быть, мне и в самом деле следует усыновить этого мальчика…

— А почему нет? — Бетесда, даже засыпая, не теряла способности говорить требовательным тоном. — Какие ещё знаки тебе нужны? Даже если бы Эко был твоим сыном по крови — он и тогда не мог бы сильнее походить на тебя.

Как всегда, она была права.

История о хранилище серебра

— Расскажи мне историю, Бетесда.

Это была самая жаркая ночь самого жаркого лета, которое я когда-либо помнил в Риме. Я выдвинул с вой диванчик в галерею перистиля среди тисовых деревьев, чтобы поймать любой ветерок, который мог пронестись над Эсквилинским Холмом. Небо над головой было безлунным и полным звезд. И все же сон не шел.

Бетесда лежала рядом на другом диванчике. Мы могли бы лечь вместе, но было слишком жарко, чтобы прижимаясь лежать вдвоем. Она вздохнула.

— Час назад вы просили меня спеть вам песню, господин. Час назад вы просили меня обтереть вам ноги мокрой тряпкой.

— Да, и песня была милая, и ноги отдохнули. Но я все еще не могу уснуть. И ты тоже. Так что расскажи мне что-нибудь.

Она прикоснулась тыльной стороной ладони к губам и зевнула. Ее черные волосы блестели в свете звезд. Ее льняное одеяльце, как паутина, облегало, гибкие линии ее тела. Даже зевая, она была прекрасна — слишком прекрасна рабыня, чтобы принадлежать такому простому человеку вроде меня, как я часто думал. Удача улыбнулась мне, когда я нашел ее десять лет назад на невольничьем рынке в Александрии. Только вот я выбрал Бетесду, или она выбрала меня?

— Почему бы вам самому не рассказать какую-нибудь историю? — предложила Бетесда. — Вы любите говорить о своей работе.

— Ты что, хочешь, чтобы я усыпил тебя? Тебе же всегда скучно, когда я говорю о своей работе.

— Неправда, — сонно возразила она. — Расскажите мне еще раз, как вы помог Цицерону в решении дела женщины из Арреции. Все на рынке все еще говорят, что если Гордиан Сыщик смог найти решение такого запутанного дела, то он умнейший человек в Риме.

— Какая ты интриганка, Бетесда, думая, что можешь польстить мне, заставив стать твоим рассказчиком. Ты же моя рабыня, и я приказываю тебе самой рассказать мне историю!

Она проигнорировала меня.

— Или расскажите мне еще раз о деле Секста Росция, — сказала она. — До этого великий Цицерон никогда не защищал человека, обвиненного в убийстве, тем более человека, обвиняемого в убийстве собственного отца. Расскажите, еще раз как вы ему помогли.

— Мне не хотелось бы, чтобы ты была моим биографом, Бетесда. Как бы ты все приукрасила, в конце концов, а мне очень бы не хотелось этого!

Мы долго лежали в темноте, слушая стрекотание сверчков. Падающая звезда пролетела над головой, заставив Бетесду пробормотать тихую молитву одному из своих странных египетских богов-животных.

— Расскажи мне о Египте, — сказал я. — Ты никогда не рассказываешь об Александрии. Это такой великий город. Такой древний. Такой загадочный.

— Ха! Вы, римляне, называете все древним, если оно появилось до вашей империи. Александр и его город даже не снились Осирису, когда Хеопс строил свою великую пирамиду, а Мемфис и Фивы были еще древнее, когда греки вступили в войну с Троей.

— Из-за женщины, — заметил я.

— Что и показывает, что они были не совсем глупыми. Конечно, они были придурками, если подумали, что Елена прячется в Трое, хотя на самом деле она все это время была в Мемфисе с царем Протеем.

— Что? Я никогда не слышал об этом!

— Все в Египте знают эту историю.

— Но это означало бы, что разрушение Трои было бессмыслицей. А поскольку именно троянский воин Эней бежал из Трои, то он основал римский город, благодаря жестокой шутке богов. Предлагаю тебе сохранить это историю для себя, Бетесда, а не распространять ее по рынку.

— Слишком поздно вы меня предупреждаете. — Даже в темноте я мог видеть ехидную усмешку на ее губах.

Несколько мгновений мы лежали молча. Легкий ветерок шевелил розы. В конце концов Бетесда сказала:

— Знаете, вы, не единственный, кто может разгадывать тайны и различные загадки.

— Ты имеешь в виду, что боги тоже могут?

— Нет, я имею в виду, что и некоторые женщины могут.

— Это правда?

— Да. Подумав о Елене в Египте, я вспомнила историю о царе Рампсините и его сокровищнице, и о том, как женщины разгадали тайну исчезновения его серебра. Но я полагаю, что вы все же должны знать эту историю, господин, поскольку она очень известна.

— О царе Рампсините? — спросил я.

Бетесда деликатно фыркнула. Иногда ей бывает трудно, живя в таком культурно отсталом месте, как Рим. Я улыбнулся звездам и закрыл глаза. — Бетесда, я приказываю тебе рассказать мне историю о царе Рампсините и его сокровищнице все, что угодно.

— Хорошо, господин. Царь Рампсинит сменил на троне царя Протея (принимавшего у себя Елену) и правил до царя Хеопса.

— Хеопс, который построил великую пирамиду? Он, должно быть, был великим царем.

— Ужасным царем, самым ненавистным человеком за всю долгую историю Египта.

— Но почему?

— Именно потому, что он построил великую пирамиду. Что такое пирамида для простого народа, кроме нескончаемого ужасного труда и страшнейших налогов? Память о Хеопсе презирают в Египте, египтяне плюются, когда произносят его имя. Только приезжие из Рима и Греции с умилением смотрят на пирамиду. А египтяне, глядя на нее, говорит:

— «Вот камень, который сломал спину моему пра-пра-пра-прадеду» или «Вот декоративный пилон, который разорил ферму моего пра-пра-прадеда»… Нет, царь Рампсинит вообще народу не нравился.

— А каким был этот Рампсинит?

— Очень богат. С тех пор ни один царь ни в одном царстве не был даже наполовину так богат.

— Даже Мидас?

— Даже он. У царя Рампсинита было очень много драгоценных камней и золота, но больше всего у него было серебра. Его было так много, что он решил построить хранилище только для своего серебра.

— Итак, царь нанял человека, чтобы спроектировать и построить эту сокровищницу во дворе за пределами своей спальни, встроив ее в стену, окружавшую его дворец. На завершение проекта ушло несколько лет, так как стена была выдолблена, а массивные камни были разобраны, подогнаны по размеру, отшлифованы и поставлены на место. Зодчий был человеком очень умным, но слабым здоровьем, и, хотя ему было не так уж много лет, он едва дожил до завершения своего замысла. В тот самый день, когда огромные серебряные ценности были перевезены по частям в комнату-хранилище, и большие двери были закрыты и опечатаны, зодчий умер. Он оставил вдову и двух сыновей, которые только что достигли зрелости. Царь Рампсинит призвал сыновей к себе и дал каждому из них по серебряному браслету в знак благодарности их отцу.

— Не слишком дорогой подарок, — сказал я.

— Возможно. Говорят, что царь Рампсинит был благоразумен и беспристрастен, но скуп и не слишком щедр.

— Он напоминает мне Цицерона.

Бетесда откашлялась, ожидая тишины.

— Раз в месяц царь снимал печати и проводил полдня в своей сокровищнице, любуясь своими серебряными изделиями и перебирая свои серебряные монеты и украшения. Шли месяцы, Нил разливался и отступал, как это бывает каждое лето, а урожай становился все лучше и лучше. Люди были счастливы. Египет жил в мире со всеми.

— Но царь стал замечать кое-что весьма тревожное: из его сокровищнице стали пропадать серебряные монеты. Сначала он подумал, что ему это только показалось, так как невозможно было открыть большие двери, не сломав печатей, а печати ломались только во время его собственных визитов. Но когда его слуги подсчитали опись серебра, конечно же, они обнаружили, что не хватает большого количества монет, а также некоторых мелких украшений.

— Царь был сильно озадачен. Во время его следующего визита пропало еще больше серебра, в том числе массивный серебряный крокодил размером с человеческое предплечье, который был одним из самых ценных сокровищ царя.

— Царь был в ярости и сбит с толку больше, чем когда-либо. Тогда ему пришло в голову поставить хитроумную ловушку внутри сокровищницы, чтобы любого, кто попытается украсть монеты и украшения, можно было бы поймать железной клеткой. И он это сделал.

— Конечно же, во время своего следующего визита царь обнаружил, что ловушка сработала. Но внутри клетки вместо отчаянного умоляющего вора находился труп. — Зловещее молчание Бетесды затянулось.

— Ну конечно, — пробормотал я, сонно глядя на звезды. — Бедный вор умер от голода или же перепугался до смерти, когда клетка его накрыла.

— Возможно. Но у него не было головы!

— Как так? — заморгал я.

— Его головы нигде не было.

— Как странно.

— Верно. — Бетесда серьезно кивнула.

— А серебра по-прежнему не хватало?

— Да!

— Тогда с ним должен был быть еще один вор, — заключил я.

— Возможно, — проницательно сказала Бетесда. — Но царь Рампсинит ни на шаг не приблизился к разгадке тайны.

— Тогда ему пришло в голову, что, возможно, у незадачливого вора есть родственники в Мемфисе, и в этом случае они захотят вернуть его тело, чтобы очистить его и отправить в путешествие в загробный мир. выступить вперед, чтобы забрать тело, поэтому Рампсинит решил выставить обезглавленный труп на обозрение перед дворцовой стеной. Это было объявлено в качестве предупреждения ворам Мемфиса, но истинной целью было поймать любого, кто мог бы знать правду о странной участи вора. Двум самым доверенным охранникам короля — рослым бородатым парням, тем самым, которые обычно охраняли тюленей в сокровищнице, — было поручено дежурить возле трупа днем и ночью и схватить всякого, кто заплачет, или хотя бы проявит сочувствие.

— На следующее утро, как только встал, царь Рампсинит поспешил к дворцовой стене и выглянул за ее край, потому что тайна пропавшего серебра все время крутилась в его мыслях, будь то во сне или наяву. И он увидел только крепко спавших обоих своих охранников, и то, что половина лица у каждого из них была чисто выбрита, а обезглавленное тело исчезло! Рампсинит приказал привести к нему охранников. От них несло вином, и их воспоминания были настолько спутаны, что они запомнили только, как на закате мимо них проходил купец, толкая перед собой тележку, полную бурдюков вина. Один из бурдюков с вином протекал, и стражники взяли по кубку и наполнили их понемногу пролившемся вином, поблагодарив удачу. Купец был в ярости без всякой причины, поскольку вряд ли охранники были виноваты в том, что бурдюк дал течку. Купца удалось успокоить несколькими миролюбивыми словами, и он ненадолго задержался у дворцовой стены, объяснив, что устал и сал раздражителен после долгого рабочего дня. Чтобы как-то компенсировать свою грубость, он предложил каждому охраннику по чаше своего самого лучшего вина. После этого ни один из охранников не мог толком вспомнить, что произошло, по крайней мере, они оба так утверждали. Следующее, что они увидели, когда открыли глаза, это был рассвет и царь Рампсинит кричал на них со стены дворца, их лица были наполовину выбриты, а обезглавленное тело исчезло.

— Бетесда, — перебил я, слегка вздрогнув от внезапного застрекотавшего сверчка среди тисовых деревьев, — я надеюсь, что это не окажется одной из тех египетских страшилок, где мертвые тела ходят сами по себе.

Она протянула руку и игриво провела своими длинными ногтями по моей обнаженной руке, отчего у меня пошли мурашки. Я отдернул свою руку. Она откинулась назад и рассмеялась низким гортанным смехом., а через мгновение продолжила:

— Когда дело дошло до описания купца с вином, слова охранников зазвучали расплывчато. Один сказал, что он был молод, другой сказал, что он средних лет. Один сказал, что у него борода, другой настаивал, что у него была только щетина на подбородке.

— Вино или то, что было в нем, должно быть, затуманили их чувства, — сказал я. — Если предположить, что они говорили правду.

— Как бы то ни было, Рампсинит приказал собрать всех виноторговцев в Мемфисе и выставить для опознания перед стражей.

— А охранники узнали виновного?

— Нет, они его не узнали. Царь Рампсинит знал не больше, чем прежде. Что еще хуже, двоих спящих полуобритых стражников заметили некоторые торговцы, открывавшие в то утро свои лавки, и быстро распространился слух, что эти стражники были специально выставлены на посмешище. Слухи об обезглавленном трупе и украденных сокровищах распространились по городу, и вскоре весь Мемфис сплетничал за спиной царя. Царь Рампсинит был очень недоволен.

— Я так и подумал!

— Он так рассердился, что приказал, чтобы охранники оставались полуобритыми в течение месяца, на виду у всех.

— Довольно мягкое наказание.

— Только не в старые времена в Мемфисе. Быть наполовину выбритым было так же позорно, как для римского вельможи прийти на Форум только в сандалиях вместо туфель и тоги.

— Ты подумай!

— Но удача — это нож с двумя лезвиями, как вы, римляне, говорите, и в конце концов царю повезло, что эта сплетня распространилась, потому что она быстро достигла ушей молодой куртизанки, которая жила над лавкой ковров совсем рядом с воротами дворца. Ее звали Найя, и она была уже посвящена в то, о чем шептались в стенах дворца, так как немало ее клиентов были членами царской свиты. Обдумывая все, что она слышала об этом деле, и все, что она знала о сокровищнице и о том, как она была построена и охранялась, куртизанка поняла, что сможет разгадать тайну.

Найя могла пойти прямо к царю и назвать воров, но две вещи заставили ее задуматься. Во-первых, у нее не было реальных доказательств, а во-вторых, как я уже говорила царь не славился щедрыми наградами. Он мог бы просто поблагодарить ее, подарив ей серебряный браслет и отправить восвояси! Поэтому, когда она пошла к Рампсиниту, она сказала только, что она сумеет разгадать эту тайну, но осуществление ее плана будет стоить ей времени и денег, а если ее замысел провалится, она сама заплатит за убытки…

— Нормальное требование! Я сам всегда требую денег на расходы и гонорара, независимо от того, разгадаю я тайну или нет.

— …Но она сказала, что если она сможет опознать воров и объяснить, как было украдено серебро, то Рампсиниту придется заплатить ей столько серебра, сколько ее мул сможет увести, и, кроме того, исполнить одно ее желание.

— Сначала эта цена показалась царю слишком высокой, но чем больше он думал об этом, тем более справедливой она ему казалась. В конце концов, больше серебра, чем может увести мул, уже исчезло из его хранилища и будет исчезать до тех пор, пока воровство не остановят. И какое желание могла загадать куртизанка, которое царь всего Египта не мог бы выполнить одним взмахом руки? И он согласился на сделку.

Найя навела несколько справок. Ей не потребовалось много времени, чтобы узнать имя человека, которого она подозревала, и где он живет. Она послала своего слугу проследить за его передвижениями и немедленно предупредить ее, если этот человек появится у ее окна.

Через несколько дней к ней в комнату вбежала запыхавшаяся служанка и велела ей выглянуть в окно. Молодой человек в добротной одежде и сандалиях смотрел на какие-то дорогие ковры, выставленные возле лавки внизу. Найя села у своего окна и послала свою служанку передать этому человеку сообщение.

— Она обвинила его в содеянном? — произнес я.

— Конечно, нет. Служанка сказала молодому человеку, что его хозяйка заметила его из своего окна и поняла, что он человек со вкусом и достатком, и хотела бы пригласить его к себе. Когда молодой человек поднял голову, Найя выставилась у окна в таком обличье, что очень немногие мужчины могли бы устоять перед приглашением.

— Эта Найя, — сказал я, — начинает напоминать мне еще одну египтянку, которую я знаю…

Бетесда проигнорировала мое замечание.

— Молодой человек прошел прямо к ней в комнату. Слуга принес прохладное вино и свежие фрукты, а затем сел за дверь, тихонько играя на флейте. Но Найя настояла, чтобы они сначала сыграли в игру. Расслабленный дневной жарой, его язык развязался от вина и желания, молодой человек согласился. В этой игре каждый из них должен был открыть другому два секрета. Какое преступление в его жизни было самым большим? И какой была его самая хитрая уловка? Первым должен был начинать тот парень. Эти вопросы заставили молодого человека задуматься, и тень печали пробежала по его лицу, за которым последовал смех.

— Я могу достаточно легко ответить тебе, — сказал он, — но я не уверен, какой из них первый, а какой второй. Свое самое большое преступление я совершил, когда отрезал голову моему брату. А моя самая большая хитрость заключалась в том, чтобы снова соединить его голову с телом. Или, может быть, все наоборот! — Он печально улыбнулся и посмотрел на Найю вожделеющими глазами:

— А ты? — прошептал он.

Найя вздохнула.

— Как и ты, — сказала она, — я не уверена, на какой вопрос отвечу первым. Я думаю, что моей величайшей хитростью было обнаружить вора, который ограбил сокровищницу царя Рампсинита, и моим самым большим преступлением будет, когда я передам ему царю!.. А может, и наоборот…

Юноша вздрогнул и пришел в себя. Он встал и побежал к окну, но с потолка на него обрушилась огромная железная клетка, такая же, как та, которой был пойман его брат. Он не смог убежать, а куртизанка послала свою служанку за царской стражей.

— А теперь, — сказала она, — пока мы ждем, может быть, ты объяснишь мне то, чего я еще не знаю об ограблении царского серебра.

— Юноша сначала был в ярости, а потом заплакал, понимая, какая участь его ожидает. Смерть была самым сладким наказанием, на которое он мог надеяться. свою жизнь калекой и нищим. — Да ты ведь и так все знаешь, — вскричал он. — Как ты меня узнала?

Найя пожала плечами.

— Некоторое время я думала, что двое охранников могли быть в сговоре, и что обезглавленное тело было их третьим сообщником, которого они убили, когда он был схвачен, чтобы он не мог их выдать. западни, а значит, мог бы их избежать, и я сомневаюсь, что кто-нибудь в Мемфисе позволил бы себе предстать полуобритым перед царем, хотя бы для того, чтобы скрыть свою вину. Значит, должен был быть какой-то другой вход в сокровищницу. Как такое могло быть, если зодчий не спланировал его? А если он был, то кто мог знать о каком-либо тайном входе, кроме двух сыновей зодчего?

— Это правда, — сказал молодой человек. — Мой отец показал нам его перед смертью — секретный вход, открываемый нажатием на единственный камень в стене дворца, который невозможно найти, если не знаешь его точного месторасположения. Двое мужчин или даже один, могут открыть ее простым толчком и взять все, что они могут унести из сокровищницы, а затем закрыть вход за собой, чтобы никто никогда не мог ее найти. Я сказал своему старшему брату, что мы берем слишком много, и что царь заметит, но наш отец сказал нам, что царь сильно недоплачивал ему за все годы его труда и что по его замыслу мы всегда должны иметь стабильный доход.

— Но потом твой брат попал в железную клетку, — сказала Найя.

— Да. Он мог высунуть голову за решетку, но не более того. Он умолял меня отрубить ему голову и взять ее с собой, иначе кто-нибудь во дворце узнает его, и вся наша семья погибнет.

— И ты сделал то, что он потребовал. Как ужасно для тебя! И как храбро ты поступил! Но ты был хорошим братом. Ты вернул его тело, соединил его с головой и отправил его в загробную жизнь.

— Я мог бы и не делать этого, но моя мать настояла. Я переоделся и обманом заставил охранников выпить вино с усыпляющим зельем. Затем я побрил гвардейцев, чтобы царь не заподозрил их в сговоре со мной.

Найя выглянула в окно. — А вот и те два охранника, спешат сюда через площадь.

— Пожалуйста, — умолял юноша, высунув голову из клетки, — отрубите мне голову! Позволь мне разделить судьбу моего брата! Иначе кто знает, какие страшные кары наложит на меня царь?

— Найя взяла длинный нож и сделала вид, что рассматривает его.

— Нет, — сказала она, наконец, когда на лестнице загрохотали шаги охранников. — Думаю, мы позволим правосудию идти своим чередом.

— Итак, молодого человека привели к королю Рампсиниту вместе с Найей, которая пришла за наградой. Тайник с серебром был найден спрятанным в его доме и возвращен в сокровищницу. Тайный вход был запечатан, а Найе было разрешено нагрузить мула таким количеством серебра, какое могло бы унести животное.

— Что касается участи вора, то Рампсинит объявил, что он позволит сначала отомстить ему обесчещенным стражникам, а наутро сам примет решение о наказании, либо обезглавить его, либо отрубить ему руки и ноги.

Когда он выходил из зала для аудиенций, Найя сказала его вслед:

— Вы помните остальную часть нашей сделки, великий царь?

— Рампсинит озадаченно посмотрел на нее.

— Вы сказали, что исполните любое мое желание, — напомнила ему Найя.

— Ах, да, — кивнул царь. — И чего ты желаешь?

— Я хочу, чтобы вы простили этого молодого человека и освободили его!

Рампсинит посмотрел на нее в ужасе. То, о чем она просила, ему не хотелось делать, но не было и никакой возможности отклонить ее просьбу. Затем он просто улыбнулся:

— Почему бы и нет? — сказал он. — Тайна раскрыта, серебро возвращено, потайной вход запечатан. Я думал, что этот вор — самый умный человек в Египте, но ты оказалась еще умнее его, Найя!

Над головой пролетела еще одна падающая звезда. В тисовых деревьях застрекотали сверчки. Я размял конечности.

— И я полагаю, что они поженились.

— Так гласит история. Вполне логично, что такая умная женщина, как Найя, согласилась бы выйти замуж только на такого умного молодого человека, как тот вор и улучшить свой статус куртизанки. С серебром, которое она добыла, и сообразительностью их ума, я не сомневаюсь, что они зажили бы очень счастливо.

— А царь Рампсинит?

— Его до сих пор почитают как последнего из добрых царей до того, как Хеопс начал долгую череду бедствий. Говорят, что после того, как тайна пропавшего серебра была разгадана, царь Рампсинит спустился в то место, которое греки и римляне называют Аидом, и играл в кости. с Деметрой. Одну партию он выиграл, а одну проиграл. Когда он ушел в подземное царство, она дала ему золотую салфетку. Вот почему жрецы завязывают себе глаза желтой тканью, когда следуют за шакалами в храм Деметры в ночь на весенний праздник…

Должно быть, я задремал, потому что пропустил остальную часть новой истории, которую начала Бетесда. Когда я проснулся, она молчала, но по ее дыханию я понял, что она еще не спала.

— Бетесда, — прошептал я. — Какое было твое самое большое преступление? И твоя самая большая хитрость?

Помолчав секунду, она сказала:

— Я думаю, что они оба еще впереди. А у вас?

— Иди сюда, я прошепчу их тебе на ухо…

Ночь стала прохладнее. Постоянный бриз мягко подул из долины Тибра. Бетесда встала со своего диванчика и подошла ко мне. Я поднес губы к ее уху, но секретов не прошептал. Вместо этого мы занялись кое-чем другим.

А на следующий день, на улице серебряных дел мастеров, я купил ей простой серебряный браслет — на память о той ночи, когда она рассказала мне историю о короле Рампсините и его хранилище серебра.

Завещание в пользу друзей

Луций Клавдий был невысокий полный зеленоглазый человек, круглолицый и румяный, с маленьким пухлогубым ртом, рыжими с заметной проседью волосами вокруг лысой макушки и толстыми короткими пальцами. Имя Клавдий говорило не просто о знатности, но о принадлежности к роду патрициев — к одному из тех немногих семейств, что стояли у истоков Рима и сделали его великим — или же сумели убедить всех, что это благодаря им Рим достиг своего нынешнего величия. Как известно, далеко не все патриции богаты — с течением столетий даже самые состоятельным семьям случается придти в упадок; но к Луцию это явно не относилось. Золотое кольцо с печаткой и два других — одно серебряное с ляписом, другое белого золота с кристаллом из чистейшего изумрудно-зелёного стекла — красноречиво свидетельствовали, что и сам Луций, и его предки принадлежат к числу счастливчиков, избежавших превратностей судьбы. С кольцами приятно гармонировало золотое ожерелье с бусинами из стекла, также безукоризненными, поблёскивающими на покрытой рыжими волосами мясистой груди. Тога моего собеседника была из лучшей шерсти, а башмаки — из кожи отличной выделки. Словом, мой посетитель выглядел, как подобает патрицию. Правда, нельзя было сказать, что черты его дышат благородством или в них светится ум; но они выражали добродушие, он был учтив, ухожен и хорошо одет. В общем, Луций Клавдий производил впечатление человека благополучного, и я охотно поверил бы, что у него нет никаких неприятностей, не обратись он для чего-то ко мне.

Мы сидели в маленьком садике в моём доме на Эсквилине. Было время, когда человек его круга побрезговал бы переступить порог дома Гордиана Сыщика; но за последние пару лет, я, похоже, сделался респектабельным. Полагаю, этой переменой я обязан Цицерону — преуспевающему адвокату, на которого мне как-то случилось поработать. Видимо, Цицерон одобрительно отзывался обо мне в кругу своих коллег, упоминая, в частности, что он однажды пустил Гордиана Сыщика пожить под свой кров, и как оказалось, этот самый Гордиан Сыщик, вынюхивающий сведения по притонам среди шлюх и головорезов, тем не менее, отличается вполне пристойными манерами, не чавкает за столом и даже умеет пользоваться домашней уборной, не путая писсуар с супницей. Так что теперь ко мне заглядывает и чистая публика.

Луций Клавдий сидел передо мной, нервно теребя своё ожерелье. Потом он неловко поёрзал на стуле, на котором едва умещался, и с трогательно робким видом несмело протянул мне свою чашу.

— Можно ещё вина?

— Ну, конечно. — Я хлопнул в ладоши. — Бетесда, ещё вина моему гостю! Самого лучшего, из глиняной зелёной бутыли.

Бетесда неохотно поднялась из-за колонны, за которой сидела, скрестив ноги, и подчёркнуто неторопливо направилась к дому. Движения её навели меня на мысль о распускающемся цветке. Луций Клавдий, провожавший её взглядом, заметно глотнул. Не он первый, не он последний.

— У тебя очень красивая рабыня, — тихонько сказал он.

— Благодарю, — ответил я, надеясь, что Луций Клавдий станет исключением среди моих состоятельных посетителей и не предложит мне её продать.

Как оказалось, надеялся я зря.

— Может, ты согласишься…

— Нет, Луций Клавдий.

— Но ты даже ещё не слышал…

— Говорю тебе, об этом не может быть и речи. Я скорее соглашусь продать своё лишнее ребро.

Он понимающе кивнул, но при последних словах недоумённо сдвинул брови.

— Лишнее ребро?

— А, шутка такая. Не обращая внимания. Народ, к которому принадлежал отец Бетесды, верит, что их бог Яхве сотворил первую женщину из ребра, которое вынул у первого мужчины. Якобы поэтому у некоторых мужчин с одной стороны на одно ребро больше, чем с другой.

— В самом деле? — Луций беспокойно ощупал себя; но изрядный слой жирка вряд ли позволил ему нащупать рёбра.

Я отпил глоток и улыбнулся. Всякий раз, когда Бетесда рассказывает мне эту легенду, я в притворном испуге хватаюсь за бока и принимаюсь якобы стонать от боли; Бетесда обижается, и в конце концов мы оба хохочем, как ненормальные. Во что только люди ни верят. Впрочем, эта легенда ничуть не более странная, чем те, что Бетесда узнала от своей матери-египтянки — о богах с телом человека и головою шакала или о ходящих на задних ногах крокодилах. Если только эта еврейская легенда не врёт, их бог и в самом деле очень могущественный. Даже наш Юпитер никогда не создавал ничего хотя бы вполовину столь прекрасного, как Бетесда.

Однако довольно я хлопотал вокруг этого Луция Клавдия, пытаясь помочь ему преодолеть робость. Пора переходить к делу.

— Что привело тебя ко мне?

Он замялся.

— Ты, наверно, сочтёшь меня глупцом…

— Ни в коем случае, — уверил я его, подумав, что, скорее всего, сочту.

— Позавчера — а может, три дня назад? Не помню точно; помню только, что это было на следующий день после майских ид…

— Тогда позавчера. — Краем глаза я заметил, что Бетесда вышла из дому и теперь стояла в тени портика, ожидая, пока я её позову. Я сделал ей знак оставаться на месте. Ещё чаша могла бы развязать Луцию язык; но он уже и без того мямлил и путался. — Так что же произошло позавчера?

— Мне случилось быть тут по соседству — не именно тут, на Эсквилине, а внизу, в Субуре…

— Да, Субура весьма интересный район, — поддакнул я, пытаясь сообразить, что может быть привлекательного в убогих улочках для человека, живущего, по всей вероятности, в роскошном особняке на Палатине. Игорные притоны? Публичные дома? Или же головорезы, готовые за хорошую и не очень плату прикончить кого угодно?

— По правде говоря, Гордиан, — сказал Луций Клавдий с тяжёлым вздохом, — мне просто нечем себя занять. У меня нет склонности ни к политике, ни к философии; на Форуме я чувствую себя совершенно бесполезным. Я пытался перебраться за город, но и фермер из меня никудышный; вид пастбищ и полей наводит на меня скуку. Я не люблю также приглашать к себе гостей — собирать у себя в доме массу чужих людей, каждый из которых вдвое умнее меня, и потом ломать голову, чем их развлечь, и о чём с ними говорить, чтобы не ударить перед ними лицом в грязь — всё это так утомительно и скучно. Чем бы я ни занялся — всё рано или поздно мне непременно наскучит.

— И что же? — спросил я, подавляя зевок.

— Поэтому я просто брожу по городу целыми днями. Хожу в Тарентум[19], где старики окунаются в горячие источники, пытаясь вернуть суставам былую гибкость. На Марсово поле, где тренируют коней для скачек. Вдоль берегов Тибра — на рыбные рынки и мясные рынки, и на рынки, где торгуют иноземными товарами. И туда, где идёт стройка. Слушаю, как женщины, пришедшие за покупками, торгуются с продавцами; как подрядчик препирается с каменщиками; как женщины, выглядывающие из окон борделей, захлопывают ставни при виде компании подвыпивших гладиаторов. Я люблю смотреть, как люди работают. Они точно знают, что делают и зачем. Они заняты делом и не знают скуки. Ты понимаешь меня, Гордиан?

— Думаю, что понимаю, Луций Клавдий, — ответил я.

— Тогда ты поймёшь, почему меня так тянет в Субуру. Там бурлит жизнь. Ты просто чувствуешь её, буквально нюхом чуешь — страсти, желания, пороки. Теснящиеся друг к другу переполненные дома, непривычные запахи — жизнь, которая разыгрывается перед твоими глазами! Узкие извилистые улочки; полутёмные даже в полдень сырые проулки. Из окон верхних этажей над лавками слышно, как спорят, смеются, занимаются любовью! Какое притягательное место Субура — загадочное, полное тайны!

— Ну уж в нищете-то нет ничего таинственного, — заметил я.

— Есть, — ответил Луций Клавдий; и я не стал спорить, подумав, что для него, пожалуй, что и есть.

— Расскажи мне подробно, что произошло позавчера, ни следующий день после ид.

— Сейчас. Но ты, кажется, посылал девушку за вином?

Я хлопнул в ладоши, и Бетесда выступила из тени. Её длинные чёрные, как вороново крыло волосы отливали блеском в лучах солнца. Я заметил, что Луций не в силах заставить себя поднять на неё глаза. Она наполнила его чашу, он застенчиво улыбнулся, отпил и преувеличенно одобрительно кивнул, оценив моё лучшее вино, которое наверняка было недостаточно хорошо даже для его рабов.

— В тот утро, довольно рано, я гулял по боковым улочкам Субуры. Было тепло, и повсюду появилась свежая поросль. Между булыжниками мостовой пробивались цветы. «Удивительно, как красота проникает даже в самые убогие уголки», — отметил я и подумал, что об этом стоило бы написать поэму, только вот не очень мне удаются поэмы…

— И тут что-то случилось, — напомнил я.

— Ах, да. Я как раз проходил мимо двухэтажного дома, когда из окна в верхнем этаже высунулся мужчина и закричал мне: «Гражданин, иди сюда, прошу тебя! Тут человек умирает!»

— Признаюсь, я колебался. В конце концов, это ведь могла быть ловушка, в которую меня пытаются меня заманить, чтобы ограбить, а то и убить. Ни телохранителя, ни даже просто слуги со мной не было; я люблю бродить по городу один. Но тут в окне появился ещё один человек и обратился ко мне: «Прошу тебя, гражданин, тут умирает молодой человек, он составил завещание — нужны семеро граждан, семеро свидетелей, чтобы оно имело силу. Мы нашли шестерых. Нужен ещё один. Пожалуйста, поднимись сюда». Разве я мог отказаться? И потом, не часто бывает, что я кому-то нужен. Вот я и поднялся наверх. Жилище, в которое я попал, состояло из нескольких комнат — просторных, светлых и хорошо обставленных. В одной из этих комнат на кушетке лежал человек, укрытый одеялом; он трясся в ознобе и громко стонал. Другой человек, пожилой, склонился над ним, промокая ему лоб влажной тканью. Кроме них, там было ещё шестеро прилично одетых людей, явно незнакомых друг с другом. Похоже было, что всех их, как меня, порознь позвали с улицы.

— Чтобы засвидетельствовать составленное завещание?

— Да. Умирающего звали Азувий, он приехал из Ларина[20] просто отдохнуть и посмотреть город — и тут внезапно и тяжело заболел. Его всё время била страшная лихорадка; он то обливался потом, то трясся в ознобе. Врачи ничего не могли поделать. Видно, болезнь изменила его до неузнаваемости: его друг уверял, что ему ещё нет и двадцати, а выглядел он намного старше. Не позаботившись прежде составить завещание — в конце концов, он ведь был совсем ещё молодой человек — и понимая, что может умереть в любую минуту, Азувий пожелал непременно составить его теперь и послал своего друга за восковой табличкой и стилосом. Требовалось семеро свидетелей; искать кого-то специально было некогда — Азувий был уже совсем плох; поэтому его друг просто позвал с улицы семерых первых попавшихся. Завещание было написано ещё до нашего прихода. Нам показали его. Я, конечно же, не читал; заметил только, что его явно писали два разных человека. Первые несколько строк были написаны нетвёрдой рукой, буква расползались в разные стороны; следующие строки были более ясными и твёрдыми. Видно, начинал писать сам Азувий; потом он обессилел, и дописывал его друг под его диктовку. В нашем присутствии несчастный юноша поставил внизу своё имя и вдавил в воск кольцо с печаткой.

— После чего ты подписался и поставил свою печать?

— Да; и остальные тоже. Его друг поблагодарил нас и попросил уйти, чтобы больной мог отдохнуть. Я не стыжусь признаться, что рыдал, как дитя; да и не я один. Несколько часов я бродил по Субуре сам не свой и всё думал о несчастном юноше и о том, какую ужасную весть получат его родные в Ларине. Помню, я проходил мимо лупанария, который находится в конце того же квартала; меня поразило, как люди предаются удовольствиям в те самые минуты, когда за два-три дома от них неумолимый Плутон уже отверз пасть, готовясь поглотить жизнь деревенского парня. Я ещё подумал, какая это тема для поэмы…

— Несомненно; если за это возьмётся великий поэт, — поспешно сказал я. — Так узнал ты, что в конце концов сталось с несчастным юношей?

— Пробродив несколько часов как в тумане, я очутился перед тем же домом. Сам не знаю, как; словно боги вели меня туда. Было уже за полдень. Хозяин сказал мне, что несчастный Азувий скончался вскоре после нашего ухода. Его друг — имя его Оппианик, он тоже из Ларина — позвал хозяина и, рыдая, показал ему мёртвое тело. Позднее Оппианик и ещё один человек из Ларина снесли тело вниз и положили в повозку, чтобы отвезти за Эсквилинские ворота, к бальзамировщикам. — Луций тяжело вздохнул. — Всю ночь я не сомкнул глаз, думая, как Фортуна может повернуться спиной даже к молодому человеку, только-только начавшему жить. Это навело меня на мысли обо всех днях, прожитых мною впустую; о часах, наполненных скукой…

Я поспешно, прежде чем Луций Клавдий пустится в рассуждения о возможности написания ещё одной поэмы, сделал знак Бетесде заново наполнить его чашу — да и мою заодно.

— История весьма печальная что и говорить; но, увы, обычная. В таком большом городе, как наш, где так много народу собралось в одном месте, каждый день кто-нибудь да умирает. А жизнь идёт своим чередом.

— Да в том-то всё и дело! — Луций Клавдий подался вперёд. — Азувий вовсе не умер! Я видел его сегодня утром; он шёл по главной улице Субуры, как ни в чём ни бывало! Правда, выглядел немного осунувшимся; но был жив и здоров!

— Ты обознался, — предположил я.

— Говорю тебе, это был Азувий! С ним вместе был и тот, другой — Оппианик. Я окликнул их. Оппианик узнал меня — по крайней мере, взглянул в мою сторону — потянул Азувия за руку, и они оба тут же скрылись в ближайшей лавке. Я хотел зайти следом за ними, но дорогу мне преградила неизвестно откуда взявшаяся повозка, и дуралей-возница меня едва не сшиб. А когда она наконец отъехала, и я смог зайти в лавку, их уже след простыл. Наверно, вышли через чёрный ход на другую улицу.

Он выпрямился и отхлебнул из чаши.

— Я уселся в тени у фонтана и стал думать. Потом я вспомнил о тебе. О тебе я слышал от Цицерона, молодого адвоката — в прошлом году он вёл для меня одно небольшое дело. Не знаю, к кому ещё я могу обратиться. Так что скажешь, Гордиан? Может, я сошёл с ума? Или лемуры и впрямь разгуливают среди живых?

Я пожал плечами.

— В принципе, любой человек может тронуться умом; и нет ничего, что помешало бы лемуру пройтись по городу; но сдаётся мне, что ни твой рассудок, ни духи умерших здесь ни при чём. Тут что-то более обыденное. Ну да, скорее всего, кто-то затеял какую-то грязную игру. Но скажи по чести, какое тебе до всего этого дело? Ты ведь ни Азувия, ни Оппианика никогда прежде в глаза не видел. Зачем тебе ломать себе над этим голову?

— Неужели ты ничего не понял, Гордиан? Годами я не знал, куда себя деть, подсматривая со скуки в чужие окна и глядя на чужие жизни. И вот наконец произошло что-то такое, что действительно занимает меня. Я сам разобрался бы во всём, вот только, — он смущённо опустил глаза, — не слишком-то я храбр.

Я посмотрел на кольца, которыми были унизаны его пальцы, на поблёскивающее на шее ожерелье и решился.

— Ладно, будь по-твоему. Должен только предупредить, что я наёмник не из дешёвых.

— Так и я наниматель не из бедных.

Луций Клавдий пожелал непременно сопровождать меня в Субуру. Я предупредил его, что если он подвержен скуке, то слушать, как я расспрашиваю людей, может оказаться для него слишком тяжёлым испытанием: рыскать по Субуре в поисках двоих приезжих было с моей точки зрения занятием малоинтересным. Но Луций настаивал, и я не стал возражать. В конце концов, если он хотел таскаться за мною по пятам, он неплохо платил за это.

Начать я решил с дома, где молодой Азувий якобы умер и где Луций своей подписью и печатью засвидетельствовал составленное им завещание — собственно, больше и начинать было не с чего. Домовладелец оказался не из словоохотливых и поначалу только твердил, что уже всё рассказал Луцию, и добавить ему больше нечего. Видя, что иначе толку не добьёшься, я подтолкнул Луция локтем. Поняв намёк, мой спутник легонько тряхнул кошельком. Заслышав звон монет, хозяин разговорился так, что любо-дорого.

Долго ли он знал покойного Азувия? Да, почитай, с месяц. Откуда? Друг Азувия, Оппианик, снимал у него комнату и жил в ней вместе с этим Азувием и ещё одним приезжим, тоже из Ларина. Чем они занимались? Да кутили целые дни напролёт. Откуда он знает? А что ещё прикажете думать о людях, у которых в комнате день-деньской идёт игра в кости, всё пропахло винным духом, да вдобавок к ним что ни день шастают девки из борделя?

— И молодой Азувий не отставал от остальных?

Хозяин пожал плечами.

— Знаешь, как бывает с этими юнцами из глуши, когда они вырываются в Рим — особенно с теми, у кого водятся деньжата. Они хотят немного пожить тут в своё удовольствие, затем и приезжают.

— Да; вот только этот почему-то тут умер.

— Я здесь ни при чём, — энергично запротестовал домовладелец. — Не надо говорить так, будто его прирезали в моём доме. У меня дом приличный. Бедняга умер от лихорадки, это известно всем. Есть свидетели.

— А с чего молодой парень так в одночасье свалился? Хилый, что ли, был?

— Да вроде нет. Не выглядел он хилым. Но беспрерывные кутежи и молодого могут в могилу свести.

— Верно; но не за один же месяц.

Хозяин снова пожал плечами.

— Когда для человека настаёт последний час, он настаёт. Длину жизни отмеряют парки; и ни целители, ни боги не помогут тому, чью нить они закончили прясть.

— Мудрые слова, — согласился я и снова сделал знак Луцию. Он передал мне свой кошель. Я достал несколько монет и положил в протянутую ладонь.

Публичный дом, откуда, по словам хозяина, приезжие из Ларина приводили рабынь, располагался на той же улице и был одним из самых фешенебельных — а значит, и самых дорогих — заведений такого рода в Субуре. У входа несколько хорошо одетых рабов дожидались хозяев. Обстановка внутри била в глаза роскошью: стены в просторном фойе были увешаны роскошными красными и зелёными коврами, а пол выложен чёрно-белой мозаикой с изображение Приапа, преследующего лесную нимфу.

Посетители также были не из бедных. Пока мы с Луцием дожидались хозяина, какой-то человек — судя по золотому кольцу, занимающий как минимум одну из низших магистратур — прошёл было мимо нас, направляясь к выходу; но завидев моего спутника, остановился, как вкопанный.

— Луций Клавдий! Ты — здесь, во Дворце Приапа?

— А что, Гай Фабий? — вскинул голову Луций.

— И ты ещё спрашиваешь? В жизни бы не поверил, что в твоём теле сыщется хоть капля чувственности!

— Я здесь по важному делу, раз уж тебе так интересно это знать, — произнёс Луций, глядя поверх его головы.

— А, тогда другое дело. Что ж, не буду тебе мешать. — И Гай Фабий с напускной серьёзностью прошествовал мимо нас. Чуть погодя с улицы донёсся его откровенный смех.

— А, пусть его! — махнул рукой раздосадованный Луций. — Он будет потешаться надо мной и сплетничать по всему городу, ну да ладно. Я напишу о нём сатирическую поэму, да такую, чтобы у него отбило всякую охоту заявляться в… Как он сейчас назвал этот дом?

— Дворец Приапа, — пропел вкрадчивый голос. Хозяин проскользнул между нами и обнял нас обоих за плечи. — Что пожелают двое достойных римских граждан? — Он учтиво улыбнулся мне, Луцию, его ожерелью, облизал тонкие губы и, выйдя на середину залы, хлопнул в ладоши. Немедля в залу одна за другой стали заходить девушки в весьма откровенных одеждах.

— Мы здесь по просьбе нашего друга, — поспешно сказал я.

— О?

— Да, ты его наверняка хорошо помнишь. Он постоянно бывал у вас в последнее время. Молодой человек, недавно приехавший в Рим. Его зовут Азувий.

Краем глаза я заметил среди девушек какое-то движение. Одна, голубоглазая и светловолосая, оступилась, взмахнула руками, удерживая равновесие, и тревожно поглядела на нас.

— А, этот славный молодой человек из Ларина, — кивнул хозяин. — Конечно же, я его помню. Кстати, мы уже день или два его не видели. Я уж стал думать, куда он вдруг пропал.

— Он попросил нас зайти сюда, — сказал я, подумав, что в конце концов это ведь может оказаться чистой правдой. — И привести ту же девушку, что обычно предпочитал — вот только, надо же, я начисто забыл, как её зовут. Ты случайно не помнишь, Луций?

— Что? — Луций словно очнулся и с трудом оторвал взгляд от девушек. — Нет, я не помню.

Лицо хозяина выразило откровенную алчность.

— Ту же, что всегда? Дайте-ка припомнить… Ну, конечно же, Мерула! — Он хлопнул в ладоши, подзывая раба, и шепнул ему что-то на ухо. Раб опрометью выскочил из залы, и через минуту вошла Мерула — эфиопка с царственной осанкой. Ей пришлось нагнуть голову в дверях, чтобы не задеть за притолоку. Кожа её была чернее ночи, а глаза напоминали звёзды на ночном небе.

— Нет, нет, — сказал я, останавливая Луция, уже доставшего кошель и не сомневаясь, что не желающий ничего другого, кроме как нажиться на нас хозяин попросту предлагает нам ту из своих рабынь, за которую может взять подороже, а вовсе не ту, что предпочитал Азувий. — Мерула — имя звучное, такое я бы не забыл.

— А какой у неё голос, — завёл глаза хозяин. — Она поёт, как соловей.

— И всё же, помнится, наш друг говорил о светловолосой девушке. Вот как эта. — И я указал на блондинку, не сводившую с меня тревожного взгляда. — Думаю, это она.

— Коламба[21], — сказал хозяин.

В таверне напротив царили прохлада и приятный полумрак. Посетителей в этот час, кроме нас, не было. Коламба плотнее запахнулась в плащ Луция, который тот набросил ей на плечи поверх её полупрозрачного одеяния.

— Позавчера утром? — задумчиво переспросила она.

— Да, на следующий день после майских ид, — подтвердил Луций, радуясь, что наконец-то разобрался с датами и теперь может помочь.

— И ты видел Азувия в его комнате, и он был тяжело болен? Умирал?

— Да. Тот человек, Оппианик, попросил меня подняться в его комнату; и Азувий выглядел совсем больным. — Сидя напротив Коламбы, опершись на локоть, Луций глядел на неё, как зачарованный, начисто позабыв о своей чаше. Не требовалось особой проницательности, чтобы догадаться, что ему никогда прежде не доводилось бывать подле такой красивой девушки.

— И всё это было утром?

— Да, и довольно рано.

— Но ведь в это время Азувий был со мной!

— Именно в этот час? Ты уверена?

— Да, потому что он пришёл с вечера и провёл со мной ночь, в моей комнате во «Дворце»; проснулись мы поздно и ещё не скоро встали…

— Ах, молодость, молодость! — вздохнул я.

Она слегка покраснела.

— Еду нам принесли в комнату. Так что ты, наверно, перепутал дни. Или же… — Она внезапно умолкла.

— Или что?

— Знаешь, теперь, когда ты сказал мне, это и правда кажется странным. Вчера его телохранители из вольноотпущенников заходили во «Дворец» и справлялись, нет ли его у нас. Они были порядком перепуганы. Похоже, искали его повсюду и не могли найти. — Она поглядела на меня с внезапным подозрением. — А что тебе за дело до Азувия?

— Сам не знаю, — искренне ответил я. — Пока я просто хочу понять, что случилось. Может, потом окажется, что это просто недоразумение. — Я вынул из кошеля Луция монету и подтолкнул через весь стол ей. Она равнодушно посмотрела на неё, а потом накрыла маленькой ладонью.

— Будет очень жаль, если с ним действительно что-то случилось, — тихо сказала она. — Азувий такой милый. Знаете, когда он пришёл во «Дворец» первый раз месяц назад, он сказал мне, что это впервые… И, похоже, так оно и было. Совсем неумелый и… — Она печально вздохнула и грустно улыбнулась. — Так не хочется, чтобы это было правдой — то, что он вдруг заболел и умер.

— Так он же вовсе не умер, — сказал Луций. — Это-то и непонятно. Я видел его сегодня утром, своими собственными глазами. Он был жив и здоров. Мы пытаемся разобраться, что произошло.

— Но ты только что сказал, что видел его умирающим позавчера утром; и что потом он умер и хозяин дома, где он жил, видел, как его тело увезли в повозке. — Коламба наморщила лоб. — Говорю же тебе, позавчера утром он был со мной, и никакой лихорадки у него не было. Ты, наверно, ошибся.

— А позавчера утром, когда ты его видела в последний раз — в то самое время, когда Луция попросили быть свидетелем при составлении им завещания — было на нём кольцо с печаткой? Постарайся вспомнить, это может быть очень важно.

— Когда он был со мной, на нём вообще ничего не было.

— Коламба, ты же понимаешь, что я не об этом спрашиваю.

— Да, конечно, он всегда носит своё кольцо, которым запечатывает письма. Каждый, кто гражданин, носит.

— Ты так думаешь, что всегда, или уверена? Он ведь ходил к тебе не письма подписывать.

Она смотрела на меня без тени смущения.

— Иногда во время… близости невольно замечаешь, что мужчина носит кольцо. Бывает, оно неприятно задевает. Да, я уверена. Он носил своё кольцо с печаткой, это точно.

Я кивнул, убеждённый её словами.

— А когда он ушёл?

— После того, как мы поели. Не сразу, конечно, сначала мы… Ну, примерно через два часа после полудня. За ним зашли его друзья, которые приехали с ним из Ларина, и они ушли вместе.