Маша Мокеева
Введение. Воспоминания о мoeй бабушке.
Хозяин раскраснелся.
Мои первые воспоминания о бабушке относятся к семилетнему возрасту. Это было в 1959 году, когда я ходил в колледж Св. Иосифа, иезуитскую школу в Дарджилинге, Индия. Однажды директор школы отец Стэнфорд вызвал меня в свой кабинет. «Молодой человек, – сказал он, – сегодня вершится история. Ваши родители просят вас приехать домой, ибо вам предстоит отправиться на железнодорожную станцию в Силигури и встретить Его Святейшество Далай Ламу, который будет проезжать через эту часть страны». Это было первым намеком на особый статус моей семьи.
– Ничего ты не знаешь. А ты хоть слышал, что под Архангельском у англичан концлагеря были? У них-то Гитлер и фашисты ихние всему и научились! А какой в Архангельской области иван-чай!.. Вон, в Шри-Ланке чай есть, продаётся в серебряных коробках, так там семь процентов – это иван-чай! На вас, молодёжь, интернет плохо влияет, ничему не учит…
– Зато по телевизору нас учат любить президента, – ехидно ответил парень.
Прибыв на станцию, мы были вынуждены пробираться через толпы народа, собравшегося там, чтобы отдать дань уважения и хотя бы взглянуть на Его Святейшество, которому только что удалось бежать из Тибета и найти пристанище в Индии. Только тогда я понял, что принимаю участие в каком-то действительно важном событии. Моего дядю, с которым я еще не виделся, принимали как живого Будду. Люди называли мою бабушку Гьяюм Ченмо – Великой Матерью, – и она держалась с достоинством и теплотой, подобающими такому титулу.
Приехав в Индию, Мола, как мы называли ее, поселилась сначала с Его Святейшеством в Муссури. (Момо значит «бабушка», ала – частица, выражающая почтение.) Позже она переехала к нам в Дарджилинг. Она адаптировалась к индийской жизни со спокойствием и терпением, которые помогали ей во всех многочисленных потрясениях. Ей всегда была ясна цель ее жизни: забота и воспитание своих детей и внуков.
Тут я вспомнил прелюбопытную историю. Её рассказал сослуживец хозяина. Однажды ему приказали выделить солдат для охраны поезда с цистернами. Он их проинструктировал как надо, надавал строгих указаний. По пути солдаты стреляли бродячих собак, норовивших прикорнуть в тени эшелона на станциях, и отгоняли зевак. Потом выяснилось, что в цистернах была всего лишь морская вода для президентского бассейна: её везли из Коктебеля к нам, во Владимирскую область, потому что ходили слухи, что глава государства вскоре переночует в своей местной резиденции.
Во время войны, вопреки всем трудностям, болезням, смерти, политическим проблемам и государственным границам, она была опорой своей семьи, подобно тихой гавани, где всегда можно было найти тепло и защиту.
Бабушка была спокойной и доброй, но весьма требовательной в том, что касалось воспитания внуков. Она настаивала на том, чтобы мы правильно питались, то есть употребляли в пищу продукты, характерные для области Амдо, где она училась стряпать еще у своей матери. А мы все учились этому у нее. Она часто готовила для Его Святейшества и пекла ему хлебцы, она и его слугам, уроженцам Центрального Тибета, передала секреты кухни Амдо.
– А ты чем занимаешься? – сузил глаза хозяин.
Далай Лама четырнадцатый до сих пор ест те самые блюда, которыми мать кормила его в детстве.
– Журналист, – ответил гость.
Бабушка соблюдала религиозные традиции и праздники. Обычно на Новый год мы надевали свои лучшие одежды. В молодости я любил носить парчовые чуба, которые Мола присылала нам из Тибета. Но после 1959 года, когда в Индию устремились толпы нищих беженцев, она из уважения к неимущим велела нам не надевать на Новый год красивые наряды. Нам приходилось, согласно традиции, надевать какую-нибудь одну новую вещь, не демонстрируя своих пышных облачений целиком.
После смерти деда главой семьи стал мой отец, Гьяло Тхондуп. Он играл главную роль в бегстве Его Святейшества из Тибета. Бабушка говорила, что после отца принять на себя руководство семьей должен я, и внушала мне чувство ответственности за эту роль. Теперь я передаю эту традицию своей дочери. Все это может показаться не слишком важным, но я считаю, что подобные ценности формируют сильный характер.
– И о чём пишешь?
Бабушкина забота и внимание к членам семьи естественным образом распространялись на всех прочих – друзей, правительственных чиновников и простых людей. Если она видела из окна бедных тибетцев на улице, то приглашала их войти в дом. Она смотрела им в лицо и говорила: «Вы выглядите грустными. В чем дело?» Обычно они жаловались на отсутствие денег, и она тут же давала им какую-нибудь сумму.
Каждое утро множество народа выстраивалось у черного входа в наш дом, чтобы попросить пищи. У нас были огромные ящики риса и пшеницы, и мы выдавали каждому по совку в день. Те первые дни в Индии были нелегкими, и Мола делала все возможное, чтобы помочь людям.
– Как о чём? Сегодня об одном, завтра о другом.
В то время нашим ближайшим соседом был американский правительственный чиновник. Мне довелось встретиться с ним в Штатах в 1979 году, и он заговорил о моей бабушке. Он вспоминал, что, когда его жена родила первенца, Мола приготовила куриный суп и послала его молодой матери. Забота о хорошем здоровье в течение первого месяца после родов считается очень важным делом. Этот человек никогда не забывал бабушкиной заботы по отношению к едва знакомому ей человеку.
– Ну так про иван-чай напиши. Пора снова его экспортировать. Поставь вопрос ребром. И на Шри-Ланку съезди. Нельзя писать о том, чего не знаешь! Хватает таких писунов! И на радио ещё лезут выступать! А в лес не надо идти, нечего вам там делать.
Все относились к бабушке с уважением, потому что она никогда не ставила себя выше или ниже других. Она уважительно обращалась с каждым, кого встречала. Даже те, кто работал у нее по хозяйству, любили ее. Вместо того чтобы сидеть и давать указания, она участвовала в повседневной работе и на собственном примере показывала слугам, как ее следует исполнять.
– Ещё как надо! – возразил парень. – Просто попасть туда можно только из вашего посёлка: слева болото, справа карьер.
Бабушка была набожной женщиной. Каждое утро она первым делом читала молитвы и делала подношения семейному божеству. Именно она научила нас основам религии. У меня были аквариумы, и я кормил рыбок живыми червями. Застав меня за этим занятием, бабушка пришла в ужас и заявила, что скармливать одно живое существо другому – большой грех. На меня это произвело огромное впечатление, и мы перешли на сухой корм для рыбок, чтобы не принимать участия в убийстве.
Она любила рыбок. Мы вместе смотрели на них и давали им разные имена. Она обратила мое внимание на то, что у всех рыбок разный характер: одни были жадными, другие – благородными. Она научила нас ценить жизнь.
Я задумался: чего же этим приезжим там нужно-то, в лесу? Туда у нас только домашние свиньи бегают – на свидания с дикими кабанами. Хозяин, наверно, не зря запрещает… Видимо, не хочет, чтобы кто-то бродил рядом с посёлком вне поля его зрения. А парню-то как хочется туда! Всё время на лес смотрит! Что-то там есть! Сейчас птицы с камерами пригодились бы!
С марта по ноябрь мы жили в школе-интернате. Затем все семейство отправлялось на зимние каникулы в Калькутту. Моле было за шестьдесят, но она оставалась открытой всему новому и любила шутки и веселье. Бабушка брала нас на пикники и позволяла пробовать продававшуюся на улице индийскую пищу. Она любила кино и часто брала нас с собой. Ей особенно нравились индийские фильмы, в которых слезы лились рекой и было много песен и танцев. Разумеется, они были на хинди, поэтому она не понимала диалогов, но мы помогали ей как-то сориентироваться в развитии сюжета. Она сама была великолепной рассказчицей. Любила пугать нас историями о кошке-призраке, которая крала хлеб у богатой семьи и отдавала его бедной. Ее сын Норбу уехал в Штаты преподавать в университете штата Индиана. Во время визита к нему она глубокой ночью с удовольствием смотрела по телевизору фильмы ужасов.
– Нет, – отрезал хозяин. – Не получится. Езжайте, иван-чай соберите, пока шлагбаум открыт.
Каждый раз, когда мы с братом дрались, Мола разнимала нас и решала, кто прав, кто виноват. Мы уважали ее решения, ведь она всегда была справедливой. Она никогда ничего не навязывала нам и не просила сделать что-нибудь для нее. Ее любовь и сердечность дарили нам чувство безопасности.
У нее были огромные серванты, в которых она держала свои вещи – в чистоте и порядке, все на своем месте. В глубине некоторых ящиков и полок этих громадных сокровищниц всегда были спрятаны сладости или какие-нибудь другие угощения для нас, ее внуков. Когда нам чего-нибудь хотелось, мы просили ее, и она неизменно была готова отдать нам все, что у нее было.
Мне стало приятно, что обо мне говорят. Я действительно был открыт. Парень кивнул.
Я восхищался бабушкиной силой, как физической, так и душевной. На ферме мы строили новый дом с лестницей, спускавшейся во двор. Однажды она поскользнулась и пролетела целый лестничный марш из восьми или десяти ступенек. Все мы сразу же бросились к ней. Бабушка лежала на земле. Она была уже весьма пожилой женщиной и сильно ушибла спину, но мгновенно поднялась и сказала: «Не волнуйтесь, со мной все хорошо». Бабушка никогда не показывала вида, что ей больно, она редко болела и отличалась крепким здоровьем. Многие из ее детей умерли в младенчестве, но она всегда переносила эти потери мужественно и с полным самообладанием.
– Ладно. Всего доброго!
Большую часть жизни бабушка много работала и не любила безделье. Когда она, беременная, жила в Лхасе, то имела обыкновение в качестве физического упражнения подниматься по лестнице на крышу дома и таскать камни туда и обратно. Как в наши дни люди занимаются тяжелой атлетикой, так и она носила эти камни. Она говорила нам: «Вы совершенно испорченные люди. Вы не знаете, что такое тяжелая работа».
В начале 1960-х годов мы организовали тибетское представительство в Женеве, и брат Его Святейшества Лобсанг Самтен переехал туда в качестве нашего представителя. Бабушка тоже поехала с ним и некоторое время провела в его семье. Затем она отправилась в Блумингтон, штат Индиана, чтобы немного пожить в семье Норбу. Она по очереди навещала всех своих детей, включая Его Святейшество в Дхармасале и нас в Дарджилинге. Мы всегда были рады ее видеть. Ее общество доставляло нам ни с чем не сравнимое удовольствие. Она никогда никого не бранила и не критиковала. Ее естественный авторитет вызывал уважение у всех, кто имел честь знать ее.
– Успехов, успехов… – сказал хозяин, довольный, что по его территории без разрешения комар не пролетит.
Мой отец переехал из Тибета в Китай, когда ему было всего шестнадцать лет. Он хотел получить образование и изучить административное дело. Там он женился на китаянке, а так как среди тибетцев господствовали сильные антикитайские настроения, бабушка посоветовала ему не приезжать в Лхасу с женой. И тогда мои отец с матерью переехали в Индию. Там в 1950 году родилась моя сестра, в 1951 – я, а в 1954 – мой брат.
Бабушка относилась к моей матери доброжелательно и чутко. Несмотря на существовавшие веками подозрительность и соперничество между тибетцами и китайцами, обе женщины жили очень дружно. Мола послала свою младшую дочь и внуков в индийскую школу, и моя мать присматривала за ними. Хотя у моей матери, современной, образованной женщины, были свои, непривычные для бабушки методы ведения хозяйства и воспитания детей, Мола признавала их и всегда поддерживала сноху. Она видела, что мама оказалась способной ухаживать за шестью детьми, относиться к ним как к своим собственным и учить их думать прогрессивно. Я никогда не слышал, чтобы они ссорились или критиковали друг друга, и никогда не чувствовал ни малейшей враждебности с той или другой стороны.
Машина уехала. Я опустился. Хозяин оглядел свой идеально подстриженный – как затылок новобранца – газон перед домом, смахивающим на трёхэтажную казарму, и пробормотал: «Пора экспортировать… поставить вопрос ребром… писуны!» Я подумал, что правильно он их в лес не пустил: никогда не знаешь, чего ждать от незнакомцев. Иногда придут ночью и пытаются меня поднять, хотя нельзя – я на замке. Я терплю. В Тибете на определённых стадиях физической медитации люди, которым не хватает терпения, считаются слабоумными. Не хотел бы я прослыть слабоумным. Хватает того, что я – шлагбаум.
Моя мать была важной дамой из известной китайской семьи. Ее отец служил генералом у Чан Кайши. Она окончила колледж и собиралась продолжать образование в США, когда познакомилась с моим отцом и вышла за него замуж. Она оказалась не только хорошей женой и матерью, но и преданным слугой общества.
Когда в 1959 году начался приток беженцев в Индию, моя мать решила, что для них крайне важно стать материально независимыми. Ей удалось на выручку от благотворительного футбольного матча купить у иезуитов участок земли и построить центр взаимопомощи. Каждый день мама активно работала в центре, и к моменту ее смерти в 1986 году в нем жили и трудились почти шестьсот человек.
Пошёл дождь. Я прислушался к своим ощущениям: чувствую, как по всему телу текут дождевые капли, как хозяин тряпкой стирает с меня птичий помёт в том месте, где горит лампочка. Чувствую, как высокая трава щекочет мой подъёмный механизм.
Окончив колледж, моя сестра Янзом Дома уехала в Англию, в Лондонский институт востоковедения и африканистики, где написала диплом по кафедре изучения китайской и тибетской культуры. По ее возвращении в Индию отец предложил ей пойти работать в аппарат тибетского правительства в изгнании. Он всегда поощрял нас к исполнению долга перед нашим народом и нашей страной. Сестра устроилась на работу в библиотеку тибетских архивов, где стала редактором тибетского журнала.
Живя в Дхармасале, Янзом Дома часто навещала Молу, которая всегда готовила ее любимые блюда.
В 1979 году сестре пришла идея записать историю бабушкиной жизни. Когда она высказала ее, Мола пришла в замешательство. Никто никогда не спрашивал ее, что она чувствовала и думала о событиях своей жизни. Однако она согласилась рассказать то, что помнила, и в течение последующего года или около того они часто беседовали, а Янзом Дома записывала.
Тридцать пятый
Начав вспоминать, Мола не нуждалась в особых подсказках. Она принялась за дело с энтузиазмом. Сестра сказала мне, что ее рассказы отличались необычайной живостью даже спустя десятилетия после описываемых событий.
В 1983 году моя сестра трагически погибла в автомобильной катастрофе в Тунисе. Я первым узнал о ее смерти и сообщил матери. Она погрузилась в тоску и по-настоящему так никогда и не смогла оправиться от утраты единственной дочери. Заболев раком, она скончалась в 1986 году. Тысячи тибетцев собрались на заупокойную молитву. Хотя она была китаянкой, люди относились к ней с огромным уважением.
Одеяло хорошее, из шерсти. До этого принадлежало монашке. Наверно, перед сном снимала подрясник и облачалась в ночную рубаху. Возможно, в этот момент за ней наблюдали – на окнах нет занавесок. Или тогда были? Скорее всего, узкая комната с низким потолком казалась ей в минуты слабости просторной могилой, но теперь ей ещё хуже. Монахинь выселили, некоторых увезли, остальные разбежались. Приютил кто её? Нашла работу? Или умирает на Соловках с молитвой? Что мне за дело? Любая власть – что на земле, что на небе – подавляет, гнетёт, требует по своему разумению, нас не спросив. Мне повезло, предложили непыльную работёнку, с комнатой, а многие живут в фанерных бараках, спуская ноги с кровати прямо на земляной пол. У меня одна незадача – тараканы. Когда ночью, зажигая керосиновую лампу, вижу их, то даю им имена – Ярослав, Мстислав, Игорь. Они соперничают за хлебную корку. Последние князьки на русской земле.
Я женился в 1983 году, и вскоре моя жена забеременела. Однажды в нью-йоркском отеле мне приснилась сестра. Она сказала мне, что у моей жены должна родиться дочь и что она, сестра, будет ею. Я никому не сказал об этом, так как не знал, верить этому или нет. Рождение внучки очень обрадовало мою мать. Оно внесло немного радости в ее жизнь, омраченную смертью дочери.
Я развелся, когда дочке было всего пять, и последующие одиннадцать лет воспитывал ее один. Надо сказать, она во многом напоминает мою сестру. Например, у нее точно такой же почерк. Я хранил одежду и личные вещи сестры в ящиках на чердаке, и дочка всегда любила копаться в них. Она говорила: «Как странно, что у Янзом Дома были все вещи, которые мне особенно нравятся». Она до сих пор любит носить одежду моей сестры. Так что теперь я убежден, что сестра заново воплотилась в нашей семье, и меня это очень радует.
Встать не так просто. Холодно в кровати, но снаружи ещё холоднее. Скоро занятие, а я нечёсан, неодет. Опять же повезло вести теоретические занятия – в помещениях сухо, в законопаченные окна не дует. Коллега, Егорыч, прямо в поле ведёт учеников – там стоит трактор «Фордзон-Путиловец», как полагается, или комбайн – и показывает, как что работает, какие бывают поломки, как чинить. Предварять и завершать занятие требуется напоминанием, что всё это – благодаря товарищу Сталину, от усердия нашего зависит будущее Родины, великих Советов. По мне, так дребедень, но попробуй пикни.
Я пообещал дочери, что, пока она не вырастет, я не женюсь, а буду заниматься только ее воспитанием. Мы стали хорошими друзьями. В прошлом году я сказал ей: «Теперь у тебя своя жизнь. Мне сорок восемь лет, и нужно, чтобы кто-нибудь сопровождал меня в старости. Я собираюсь жениться». Она согласилась. Недавно я снова женился, и в июне у нас с женой появилась дочурка. Мы назвали ее именем моей матери. Поэтому я полагаю, что и мать тоже воплотилась в нашей семье еще раз.
Когда умерла моя мать, люди в центре беженцев встретились с Его Святейшеством и попросили его назначить меня руководителем Центра. Я согласился при условии, что мой брат, врач, будет мне помогать.
Я человек учёный, при царе учился в гимназии, а после революции работал в сельскохозяйственной артели. Поэтому назначен читать лекции в школе механизаторов. Моё дело – рассказывать, как сеять, когда собирать урожай, каким образом составлять календарные графики по уходу за посевами. Моя любимая посевная теория заключается в том, что нужно не только правильным образом уронить зерно в верно подготовленную почву, но и позаботиться о том, чтобы ничто не мешало ему прорасти и вызреть – оберегать землю от потопов, ветров, диких животных.
Именно там мы и работаем с 1986 года по сей день. Сейчас управление Центром отнимает почти все мое время.
Этот Центр – самый прогрессивный в Индии, поскольку он не зависит от благотворительных средств. Мы изготовляем ковры, у нас великолепный печатный станок, оборудованная рентгеном клиника, гематологическая лаборатория, больница и школа. Мы обслуживаем 750 человек. Чтобы содержать семью, я часто езжу на уик-энд на свою ферму в Калимпонге, где у меня макаронная фабрика. Моя лапша пользуется спросом в нашей местности. Я избран членом тибетского парламента. Я много путешествию и выступаю в защиту Тибета, особенно в Нью-Йорке, Вашингтоне и Японии.
Школа на территории бывшего монастыря. На днях, чтобы техника могла свободно проезжать к новым гаражам, взорвали колокольню. Когда-то в здешнем храме крестили мою мать. Сейчас всё ценное вывезли, говорят, то, что осталось, скинули в колодец и закрыли бетонной плитой. Не знаю, зачем это большевикам? Архитектура же облагораживает, а они её разрушают.
Поскольку моя сестра умерла прежде, чем смогла закончить эту книгу, на мою долю выпало завершение этой важной задачи. Бабушка говорила только по-тибетски, поэтому моя сестра переводила ее рассказы на английский. Я собрал эти записи для публикации. Хотя рассказанная в них история не завершена, это яркое отражение жизни Дики Церинг и ее эпохи, ныне почти ушедшей. Я рад, что теперь более широкая аудитория сможет познакомиться с моей бабушкой. Хотя этого рассказа недостаточно, чтобы воздать должное ее памяти.
Всё так же растут в соседнем лесу опята, вода в речке чистая и холодная, как раньше. Девушки хорошенькие имеются. Сейчас у них мода – носить береты.
Часть I. Крестьянская дочь
Недавно опубликовали фотографию: Сталин и Жданов. Рожи одинаковые. Многие повадились отращивать такие же усы – от девок отбоя нет.
1. Oглядываясь назад
Перед уроком надо успеть повесить новый транспарант. Я его ещё не видел, но, наверно, опять про мировую революцию. У нас в кабинете таких уже три. Пыль собирают. Из-за этого тряпья высокие парни разогнуться в комнате не могут.
Сейчас, когда я пытаюсь вспоминать, жизнь моя представляется мне странной, почти нереальной. Тебе придется простить мне некоторые провалы в памяти. Все это было так давно, а до сих пор мое детство никогда не было предметом обсуждения. Я не знаю, как сделать, чтобы рассказ получился интересным. Странно, что ты спрашиваешь о моем дне рождения. Если бы я когда-нибудь решилась задать этот вопрос своей бабушке, она бы непременно сурово выговорила мне за такое проявление неуважения. Как меняются времена!
Честно говоря, я не знаю точной даты своего рождения. Какое это имело для нас значение? Мы рождались, взрослели, выходили замуж, рожали детей и умирали без всякой помпы. Мы проживали свою жизнь просто, считая, что люди просто живут и что жизнь – явление естественное.
Ученики обсуждают слухи об Украине. Говорят, мыши снова пожрали зерно, будет голод. Половина верит, другая – нет: мол, почему тогда в газетах не написали? Сейчас скажу им помалкивать.
Я родилась примерно в первом месяце года Быка (1901). Меня назвали Сонам Цомо. Имя, данное мне при рождении, относится к другой жизни. Большинство людей знают меня как Дики Церинг, но это не то имя, с которым я родилась. С тех пор как я переехала в Лхасу, я всегда пыталась быть Дики Церинг – со всеми общественными условностями и пользой, которые этому имени сопутствовали. Из-за ответственности, которую возлагало на меня мое новое положение, я постепенно перестала быть Сонам Цомо – простой девушкой с простой жизнью, единственной целью которой было стать хорошей хозяйкой дома и матерью. Я до сих пор испытываю огромную нежность к той юной девушке, которую заставила себя забыть.
На задних рядах даже не услышали. Никак не научусь повышать голос. Вот Егорыч умеет. Как рявкнет: «Закрыли хлебала, смотрим на радиатор!» – так у всех языки отнимаются. Но в последнее время и так не скажешь – из-за девушек, которые пришли учиться.
Судьба и вера вели меня к моей невероятной миссии – стать матерью Далай Ламы. Когда это произошло, я словно разом потеряла всю храбрость и уверенность в себе; я испугалась, как дитя. Стоявшая передо мной задача казалась величественной и грозной. Но когда я стала называть себя Дики Церинг – именем, которое я получила в день свадьбы и которое означало «Океан Удачи», – мужество и воля вернулись ко мне. Я больше не боялась и сознательно бросила вызов судьбе, полная решимости противостоять несущему меня потоку.
Сейчас я – усталая старая женщина, страдающая от ревматизма. Но сколь бы ни были вы слабы физически, помните: дух юности жив и никогда вас не покинет – даже перед лицом величайших страданий. Единственными моими спутниками теперь стали мечты и воспоминания. Все чаще я возвращаюсь мыслями в годы детства, в мой родной город, к родителям, бабушке и дедушке. Я вижу луга, холмы и реку, деревенский дом, в котором я выросла. Никогда еще я не чувствовала великий цикл возвращения столь ясно, как сейчас, на последнем этапе моего пути.
Одна осталась как-то после урока и вопросы задавала: «А вот вы, Иван Сергеевич, как считаете, машины заменят когда-нибудь труд человека?», «Какие народные приметы помогают в нашей работе?», «Сколько зерна может дать местный колхоз?». В конце концов я говорю: «Нина, у меня есть книжка, в которой обо всём написано». Она пошла за ней ко мне в комнату, а когда мы зашли внутрь, закрыла дверь, подпёрла её стулом и уселась на кровать. «Одеяло у вас тёплое», – говорит. Стала задавать вопросы: «А вы православный человек?», «А ваша семья пострадала от коммунистов?». Я насторожился. Последнюю монахиню увозили при нас – она вырывалась, её связали и кинули в телегу. Вооружённый солдат залез следом. Верующих если не ссылают, то устраивают им херовую жизнь.
Традиции очень легко нарушить и забыть. Сегодня, когда я вижу, как ведут себя молодые люди, мне кажется, что это их способ выразить свой протест против традиций. Они хотят таким образом продемонстрировать, насколько они современны.
Несмотря на свою гибкость и способность меняться, я горжусь тем, что я очень традиционный человек. Разве я из-за этого становлюсь живым анахронизмом? Я всегда была гордой и обладала сильной волей. Я выиграла множество битв, и каждая победа делала меня только сильнее. Источником силы для меня были мои традиции, мои тибетские корни. Традиции нельзя забывать или выбрасывать за ненадобностью. Это живые творцы нашего духа, нашей гордости и способности к состраданию. Они делают нас теми, кто мы есть, и определяют то, кем мы хотим быть.
Твёрдо сказал: «Нет, Нина, коммунизм освободил наш народ и укрепил страну, о чём вы вообще говорите?» Она смутилась, а потом ответила: «Я видела, какой вы были мрачный, когда уничтожали колокольню».
2. Ранние годы
Замер.
Зa несколько дней до моего рождения дедушка посетил местного ламу. Он был уверен, что ребенок, которому предстоит родиться, будет девочкой. Он говорил: «Я костями чувствую, что это будет необычное дитя. Пожалуйста, придумайте подходящее имя для особенной девочки, которая станет совершенно замечательной женщиной». После нескольких дней молитв и продолжительных астрологических расчетов было решено назвать меня Сонам Цомо. Сонам означает «плодовитость», а Цомо – имя великой богини долголетия.
В нашем традиционном крестьянском обществе религия была единственным оправданием существования. Она давала нам чистоту, спокойствие ума и сердечное удовлетворение. Религия – я называю ее верой – была неотъемлемой частью нашей повседневной жизни. Священника, представителя Бога на земле, приглашали для участия во всех таких значительных событиях жизни, как роды, бракосочетание, дальние поездки, болезнь, умирание и загробная жизнь.
Неожиданно она начала раздеваться. Под ногтями у неё была земля, вокруг сосков – жёсткие тёмные волоски, но всё равно это было как чудо. Кто-то выбрал меня и одарил своей любовью. За что? За проблеск человечности? Я стал целовать её белое тёплое тело. Снял всё, что на ней оставалось. Ноги у неё были ледяные, я попробовал согреть их своим дыханием и накрыл одеялом. Мы поцеловались и прижались друг к другу.
Мои самые ранние воспоминания – о стране, которую природа превратила в райский сад изобилия. Там было много лесов, озер, холмов, гор и плодородной земли. Такой мне запомнилась моя родная деревня Чурха в районе Цонка. Чурха находилась под юрисдикцией монастыря Кумбум. Цонка была родиной великого ламы Цонкапы, который в XIV веке основал буддийскую секту Гелугпа. Я была вторым ребенком в семье, но старшей среди дочерей. Возможно, родители считали мое рождение несчастьем, так как оно предвещало появление в семье долгой цепочки девочек.
Я никогда не забывала о свободе, которая сопровождала мои детские годы в Амдо (одной из двух восточных провинций Тибета). Я росла с семью сестрами и тремя братьями в атмосфере любви и дружбы. Мои родители были скромными, но зажиточными крестьянами, и мои знания о мире ограничивались историями о жизни предков-земледельцев. Мы жили за счет земли. Когда по воле судьбы в моей жизни произошли внезапные и резкие перемены, я была всего лишь обычной крестьянской девчонкой.
Ей двадцать лет. Родители пропали в Гражданскую, воевали за белых. Монахини приютили нескольких сирот, в том числе и её. С тех пор Нина живёт в монастырском здании вместе с другими девушками.
Детство мое прошло в большой, постоянно растущей семье. У отца было шесть братьев, и все они жили в одном доме вместе со своими женами и детьми. Этот обычай был характерен именно для провинции Амдо. Сыновья приводили жен в свои родные семьи, а дочери после замужества оставляли родительский дом и уходили в семью мужа. Иногда, если у родителей были только дочери, они «приобретали» жениха, который становился членом семьи, чтобы продолжить ее имя, но такое случалось редко.
Никого не интересовал наш роман. За нравственностью учениц не следили, от меня же требовалось только вовремя приходить на работу и исправно вешать лозунги на стены класса. Нина заглядывала ко мне каждый день, но никогда не оставалась на ночь – видимо, боялась, что её заметят ночью, когда будет выбегать в нашу вонючую, как ад, уборную. Думаю, в глубине души ей хотелось, чтобы о нас узнали, только когда мы поженимся.
Дома в Амдо отличались от жилищ Центрального Тибета: они были квадратные, одно- или двухэтажные. У нас был двухэтажный дом и одноэтажный, в котором жили слуги. Для строительства домов использовались тхала – две стены, между которыми набивался песок. Деревенские дома окружала каменная стена, а сами они располагались вокруг внутреннего дворика. Большие семьи нередко жили в усадьбах, состоящих из нескольких таких домов. В каждом доме была большая комната для хранения цампы (поджаренной ячменной муки, основного продукта питания в Тибете), муки, вяленого мяса, растительного и сливочного масла. Отдельно располагались стойла, в которых мы держали овец, коров и лошадей, дри (самок яков), ишаков, свиней и дзомо (так называется потомство женского пола от яков и коров. Мужское потомство именуется «дзо»).
В нашей местности водились самые свирепые на вид мастифы, которых я когда-либо видела, – ужаснее их не было даже в Лхасе. Их использовали в качестве ценных сторожевых собак. Известно, что их нередко обменивают даже на лошадей. В ходе торговых процедур им часто приходится преодолевать большие расстояния, и у них образуются ссадины на лапах. Мы обвязывали их раненые лапы ячьей шерстью.
Дни были похожи один на другой, и мне не хотелось изменений.
Моего отца звали Таши Дондуп, а мать – Дома Янзом. Они тоже жили с нами. В Амдо всех взрослых женщин называли амала, т. е. «мать». Чтобы отличить одну «мать» от другой, мы использовали такие термины, как тама или гама – старшая мать или младшая мать, в зависимости от старшинства. Согласно традиции и в качестве выражения преданности родителям представители старшего поколения, которые вырастили детей, освобождались от работы. Считалось, что они уже отработали свое в этой жизни.
Однажды отправили на железнодорожную станцию встречать инспектора из Москвы. На платформе лежала яркая листовка. Думаю, её выбросили из окна поезда. На ней было написано:
Дед и бабушка любили меня с момента моего появления на свет не потому, что я была старшей, – у меня уже был старший брат, – а потому, что предвидели, что я буду необычным ребенком и еще более необычной женщиной, когда вырасту. Они изливали на меня целое море любви и нежности. Все свое детство я знала, что меня холят и лелеют. В результате чувство радости жизни никогда не покидало меня. Я очень им благодарна за то, что они обогатили мою жизнь и скрыли от меня, пусть всего лишь на время, что жизнь женщины может быть тяжелой, жестокой и полной испытаний и горя.
Дед с бабушкой были центром всего моего мира. С ними я спала и ела, они утешали меня и баловали. Казалось, они заполняют собой все мое маленькое существо. Возможно, причиной тому были теплые, непринужденные отношения между дедом с бабушкой и их внуками и внучками, которые не были ограничены строгими правилами поведения.
«БОГ. НАЦИЯ. ТРУД».
Мой дед был сильным, властным, даже слегка надменным человеком. В то время он был хозяином в Амдо и правил железной рукой. Когда я появилась на свет, этот буйный властелин взял меня на руки, как в люльку, и заявил: «Это моя Сонам Цомо!» После такого исчерпывающего заявления я стала его подопечной. Даже если его властность и злоупотребление авторитетом раздражали моих родителей, им не оставалось ничего иного, как только смириться с этим.
Тем более странным казалось мне то, что мои родители, подчинявшиеся деду и бабушке во всех важных вопросах, уступали каждому моему капризу и каждой причуде. Только намного позже я стала осознавать взаимное уважение, которое стояло за нашими родственными узами, и то, как оно окрашивало все грани нашего поведения в семье. Все члены семьи относились к деду и бабушке с любовью, благоговейным уважением и даже с некоторым страхом. Тем не менее отношения между ними и их внуками были отмечены лишенной всяких формальностей близостью. Отношения же между родителями и детьми были сдержанными, отчужденными и очень строгими. Такими же были отношения между моими отцом и матерью, с одной стороны, и дедом и бабушкой – с другой.
Под этими словами мельче было напечатано следующее: «Православие издревле служило нравственным ориентиром в нашей великой России. При коммунистической власти всё погрязло во грехе; всем управляют интернационалисты и кавказцы, а русский народ снова окажется в рабском положении. Нельзя дать захватить страну этим головорезам. Вступайте во Всероссийскую фашистскую партию, распространяйте информацию, готовьтесь! Мы выступим против проклятых коммунистов в 1938 году, и нам нужна ваша поддержка».
Я замечала – часто не без тайного ликования, – в какой трепет моих родителей ввергали дед с бабушкой. Например, если дед восседал на канге (подогреваемом возвышении для сидения и сна), социальные условности запрещали моему отцу сидеть рядом с ним. Почтение к старшему требовало, чтобы он либо стоял, либо усаживался на пол. Я же могла забраться на канг рядом с дедом и наслаждаться ощущением безопасности в его объятиях. Я нарочно провоцировала отца подобным образом, демонстрируя, что в присутствии деда я была маленькой хозяйкой и могла поступать, как мне заблагорассудится.
Я спрятал бумагу в карман. Руки тряслись; было и страшно, и радостно. До этого и не знал точно, как отношусь к новой власти, но теперь, чувствуя, как быстро бьётся моё сердце, понял: многое меня не устраивает в нынешней жизни, столько всего приводит в недоумение.
Когда дед пил чай, свой любимый напиток, традиция запрещала отцу делать то же, если только дед не приказывал ему: «Таши Дондуп, сядь и выпей чашку чая». Но даже в этом случае отец никогда не усаживался на стул, а должен был удовлетвориться сидением на корточках на полу. Стулья предназначались только для равных, встречавшихся с глазу на глаз.
Каждый вечер после заката, когда семья собиралась на ужин, я пристраивалась рядом с дедом – наш тайный условный знак, что после ужина мы собирались хорошо провести время вдвоем. Я завороженно слушала его бесконечные сказки и истории. Больше всего я любила рассказ о том, как он выбирал мне имя и боролся за него с остальными родственниками.
Несколько дней усиленно размышлял.
В детские годы дед оказал на меня огромное влияние. Он умел наслаждаться жизнью и ценил каждый опыт, встречавшийся на его пути.
Уже в раннем детстве меня очень удручал тот факт, что я родилась девочкой. С самого юного возраста мы уже отдавали себе отчет в разнице между ролью и задачами мужчин и женщин и в том, что во всех семьях родители больше радовались сыновьям. Рождение дочери иногда даже считалось проклятием. Я слышала об одной бедной семье, утопившей новорожденного ребенка-девочку. В нашем земледельческом обществе на дочерей смотрели как на обузу. Маленькая девочка только ела и требовала заботы и внимания, не принося семье никакой пользы. Позже, когда она подрастала, ей нужно было обеспечить приданое, после чего она выходила замуж, покидала свою семью и уходила в другую. Сыновья же, напротив, своим трудом приносили пользу семье. Они оставались дома, и их дети еще более укрепляли семейное благосостояние.
Стало сложно вести занятия. Забывал, о чём только что говорил, и застывал, глядя на портрет Сталина. Сукина кавказская морда! Большевики легко пришли к власти, возможно и убрать их будет просто – они здесь не так уж давно. Надо вербовать союзников… Будет рискованно, но что делать. Я глядел на класс и не понимал, почему они не задумываются о происходящем, а вместо этого со скучающим видом разглядывают мои старые ботинки или муху, сидящую на цветном плакате, который я рисовал целую неделю: «Товарищи колхозники! Досрочно выполним государственный план посадки лесных полос! Они защитят наши поля от суховеев и создадут условия для получения высоких устойчивых урожаев!»
Я много раз спрашивала деда, не хотел ли он, чтобы я родилась мальчиком. Я не вынесла бы разочарования, если бы он подтвердил мои опасения, Он дергал меня за уши и отвечал:
– Разве в таком случае я сказал бы, что ты девочка, еще до твоего рождения?
Тот инспектор провёл у нас неделю. Все его обхаживали, как барина, а он что-то вынюхивал. Побывал у каждого в доме. Фашистскую листовку я носил с собой во внутреннем кармане брюк, который специально нашила Нина. Она тоже была против большевиков, по понятным причинам. Неожиданно для всех нас инспектор с двумя сотрудниками НКВД арестовал Егорыча. Назвал его «сраным троцкистом». Через три дня его жена повесилась. Нина ревела так, что мне стало жутко. Я тогда отправился бродить вдоль речки, которая течёт под монастырским холмом каким-то особым, смиренным, зигзагом. Сел на валявшийся на берегу деревянный ящик, испытывая ярость. Егорыч был хороший мужик, трудолюбивый.
Его слова наполняли меня восторгом. Для меня очень много значило, чтобы меня любили ради меня самой, независимо от того, девочка я или мальчик.
Те ранние годы моей жизни были полны радости. Они никогда не изгладятся из моей памяти. Я могла смеяться, словно только что услышала самую смешную шутку в мире, наслаждаться красотой деревьев и цветов, гладить лошадей и коров и мечтать обо всем, что только мог вообразить мой детский ум.
Хотел узнать о дальнейших планах фашистов. Но пойти было не к кому – высмеют или донесут. Тогда отправился на станцию. Не знаю, на что я надеялся, Нина говорит – интуиция. Пришёл на ту же платформу и под единственной лавкой увидел газету с названием «Крошка». Она оказалась изданием «Союза фашистских крошек». На обложке была фотография маленьких девочек в униформе.
3. Беззаботное детство
Неожиданно пришла разлука с дедом и бабушкой. В 1905 году дед купил ферму в Гуяху (другое название – Танантван), примерно в семидесяти пяти километрах от Цонки. Сначала это была территория, населенная мусульманами, но когда они начали войну с китайцами, те их изгнали. Тогда-то дед и приобрел эту усадьбу. Вернувшись в Цонку, он сообщил сыновьям о своей покупке и поинтересовался, не хотел ли кто-нибудь из них уехать и поселиться на новом месте. Оба брата моего отца отказались на том основании, что предпочитают не селиться в мусульманском районе. Мои же родители пожелали переехать.
В газете прочитал, что ВФП, Всероссийская фашистская партия, базируется в Маньчжурии. Где-то я слышал, что теперь эти территории принадлежат японцам, но не был уверен. Ясно, что это далеко на Востоке. Ещё там было написано, что партия посылает в Советы тайных агентов. Их символ – двуглавый орёл и крест с загнутыми концами.
Я не помню переезда семьи, ведь тогда мне было всего пять лет. Гуяху было очаровательным местом, оно не слишком отличалось от Чурхи. Расстояние между ними было невелико, так что нам требовалось от трех до пяти часов, чтобы доехать на лошадях от одной деревни до другой. В те дни передвигаться можно было на повозке, запряженной дри, дзо или лошадьми, или верхом. Мы переехали в Гуяху с восемью или девятью слугами, стадом овец и несколькими людьми, занимавшимися уходом за животными, прихватив с собой только одежду, еду и самое необходимое.
Я оставил газету на платформе, хранить её было опасно. Правда, было жаль, что не смог показать её Нине – дома она хохотала над названием союза. Нина говорит, что те, у кого есть самоирония, уже наполовину победители.
Разлука с дедом и бабушкой разрывала мое сердце. Но дед часто навещал нас. Он любил лошадей и отлично ездил верхом, пользуясь любой возможностью навестить родственников и друзей. Уезжая, он всегда говорил моей матери: «Дома Янзом, не позволяй детям выходить, пусть они будут на террасе или в саду, чтобы их не съели волки». Поговаривали, что волки уносили детей. Однако нас, девочек, вообще редко выпускали из дому, а если выпускали, то только на террасу. Родители были очень строги с нами.
Отношения между братьями и сестрами всегда были нежными и теплыми – наши братья часто принимали на себя роль «маленьких отцов». Эти связи были особенно близкими, поскольку подразумевалось, что сестры скоро выйдут замуж и покинут родной дом. Кроме того, долгом брата было обеспечить сестре счастливое и свободное детство, чтобы она смогла взять свои мечты с собой во взрослую жизнь.
Мы поженились и жили вдвоём в моей маленькой комнате. У Нины был славный характер – она со мной не спорила и ни в чём мне не отказывала. Я, в свою очередь, старался за это её благодарить: срывал дикие цветы или доставал для неё сладкую булочку. Однажды мне за работу дали чуть больше денег, чем обычно, и я решил заказать для Нины платье. Простое, но новое.
У меня было трое братьев. Старший остался дома с женой и детьми. Второй умер в десятилетнем возрасте. Когда родился мой третий брат, родители пошли к ламе попросить его совета: следует их сыну стать монахом или мирянином? Лама посоветовал родителям отдать сына в монастырь и сказал, что, если они оставят его дома, он долго не проживет. Родители полностью доверяли ламам и потому решили, что мой младший брат отправится в монастырь в Кумбуме.
Я была очень привязана к брату. Поскольку я знала, что ему предстоит вскоре оставить нас, чтобы принять монашеский сан, я уделяла ему больше внимания и любви, чем другим братьям и сестрам. Когда я видела, что кто-нибудь из них ссорится с ним, то немедленно бросалась ему на помощь и даже дралась за него. Когда он оставил дом, я с родителями часто навещала его, а впоследствии он сам нередко приезжал к нам в гости.
Портниха жила и работала в избушке недалеко от монастыря. Мне посоветовали её Нинины соученицы. Когда я зашёл к ней, она шила. Это была очень красивая женщина. Она казалась благородной, я имею в виду, как княгиня или графиня. Я думал о том, как прямо и гордо она держит спину, и вдруг заметил на столе фашистский значок.
В большинстве тибетских семей один из сыновей всегда становился монахом, если только семья не была слишком маленькой. В этом случае мальчики должны были работать в хозяйстве.
Обычно в монастыри отправляли мальчиков из бедных семей, поскольку их содержание требовало значительных экономических затрат. В деревне Цонка было неслыханным делом посылать девочек в женский монастырь, да такого поблизости и не было. В Лхасе немало девочек становились монахинями, некоторые из них – по экономическим причинам, поскольку их родители считали, что собирать им приданое было бы слишком обременительно.
Швея подняла голову и увидела, на что я смотрю. Боясь, что она испугается, я выпалил: «Слава России!» Это было приветствие русских фашистов. Она ласково улыбнулась и ответила: «Слава России!»
После переезда мое беззаботное детство закончилось. Началась новая жизнь. Времени для игр теперь не оставалось. Я оказалась под опекой матери, которая стала учить меня жизни в мире женщин и хозяйственным обязанностям. В то время в Амдо на плечи дочерей ложилось множество домашних обязанностей, даже если по западным меркам они были еще совсем малы, лет шести-семи. Я должна была научиться делать лапшу, заваривать чай и печь хлеб на всю семью. В семь лет я едва доставала до кухонного стола. Чтобы приготовить тесто, мне приходилось становиться на стул.
За нашим домом был двор с садом, огороженный высокой толстой стеной. Когда родители уходили, они отправляли меня туда с наказом готовить обед. Уходя, они запирали дверь дома на засов с наружной стороны. С раннего возраста нас приучали подметать и убираться в своих комнатах. Если мы убирали недостаточно тщательно, мать говорила с сарказмом:
После того как мы обсудили платье, она повела меня пить чай. Это был настоящий китайский чай. «У меня осталось его совсем немного, – сказала она. – Нельзя было брать с собой много вещей». «Вы приехали из Маньчжурии?» – спросил я. «Да, месяц назад. Многие эмигранты возвращаются из Харбина из-за японцев. Там я состояла в партии, и, когда узнали, что я возвращаюсь, мне дали задание». «Готовить наступление?» – Я хотел показать свою осведомлённость и намекнуть, что не против принять участие в свержении коммунизма. Татьяна, так её звали, рассказала мне, что это она оставляла листовки и газеты на станции. Делала это ночью, чтобы не поймали. Нужно, сказала она, найти себе оружие и быть начеку. Приказ выступать будет передан особым агентам, а они передадут его всем остальным.
– Ты работаешь медленно, как умывающаяся кошка.
Когда я не готовила и не занималась уборкой, мама учила меня кроить одежду и вышивать. В Амдо для женщины считалось позором не уметь вышивать нашу национальную одежду и обувь. К двенадцати годам я уже шила штаны и кофточки себе, а также братьям и сестрам.
Когда я пришёл домой, Нина выглядела рассерженной, чего раньше не бывало. Она сдержанно отвечала на мои попытки заговорить, а затем нервно, очень тихо сказала: «Я увидела тебя и пошла следом. Я думала, ты идёшь домой, а ты пошел к этой проститутке». «Проститутке?» – удивился я. «Всем известно, сколько мужиков околачиваются в том сарае, – заявила Нина. – Чтобы духу больше твоего там не было!» Я рассмеялся. Она удивлённо посмотрела на меня, и я объяснил ей, кем на самом деле оказалась швея.
Мама великолепно шила иглой. Она самостоятельно, без всякой помощи, сшила приданое к свадьбе всем своим восьми дочерям. Портных никогда не нанимали. Независимо от численности семьи и количества необходимой одежды, обуви и головных уборов, все это делалось своими силами.
После этого каждое воскресенье мы шли к Татьяне. У неё собирались все наши сторонники: трое из монастыря, включая нас с Ниной, остальные из окрестных деревень – колхозники, рабочие, строящие лакокрасочный завод неподалёку, была даже одна бывшая монашка, – насколько я понял, она вышла замуж и скоро должна была родить. Мы обменивались новостями, вместе ужинали – каждый приносил что мог – и обсуждали план действий. Мы ждали, когда придут русские фашисты и освободят нас, и вера в это помогала справиться с любыми трудностями.
Таково было образование девочек в 1907 году. В те времена никто и не слышал о том, чтобы девочки ходили в школу, учились читать и писать. Мальчики должны были с детства обрабатывать землю и работать на ферме. Если семья была зажиточной и в ней было много сыновей, их посылали учиться в школу. Школа находилась довольно далеко от нашего дома, поэтому мои братья в нее не ходили. В школе мальчиков учили тибетскому и китайскому языкам, а также диалектам амдо и цонка.
Мой отец получил начальное четырехлетнее образование и умел читать и писать.
Единственное, чему нас учили, – это молитва. Когда мы жили с дедом и бабушкой, вечерами дед созывал нас на общую молитву. Даже когда мы переехали, молитвенные бдения продолжались. Мы собирались и читали молитву по четкам в течение часа или двух. Бабушка каждое утро молилась у семейного алтаря, зажигая масляные лампады и совершая подношения богам. Затем она шла во дворик, читая свои молитвы по четкам. Если, идя по полю, мы встречали ламу, то должны были трижды пасть ниц. Будучи крестьянами, мы слабо разбирались в религии, но наша вера была крепка.
«Тат-Нефть»
4. Жизнь на ферме
Алексей не верил в стабильность и каждый день листал новостную ленту в ожидании девальвации рубля или объявления военного положения. Не верил батюшке, телевизору, современной медицине и гневался при словах вроде «антиконституционность» или «бюрократическая машина». Он был уверен только в надёжности немецких автомобилей и незаменимости фирменной изоленты. Недавно у него появилась и другая отрада, которая указывала путь как маяк и обещала приют всем странникам, – заправка «Тат-Нефть» на Новоугличском шоссе между деревнями Запольское и Селково. Только здесь, в чистоте и уюте, в кафе с национальной кухней и вежливым персоналом, он чувствовал себя человеком. Особенно ему нравилось, что в туалетах были одноразовые салфетки для сидений унитазов, мощная, как ветер перемен, антибактериальная сушилка для рук, отдельная роскошная кабинка для инвалидов. В кафе были кожаные кресла, на парковке бесплатная подкачка шин – всё это казалось ему невероятным проявлением человеколюбия.
Наше хозяйство располагалось на живописнои зеленой равнине с множеством озер и холмов. Земля там была очень плодородна и давала богатый урожай. Мы удобряли ее навозом. Траву скашивали, тщательно перемешивали с глиной, переворачивали смесь в течение нескольких дней, обжигали ее до красноватого цвета, затем перемалывали и смешивали с сырым коровьим и козьим навозом. В высушенном виде это использовалось также и в качестве топлива для канга.
Канг представлял собой возвышение, занимавшее всю комнату, – мы все спали на нем. Члены семьи вместе обедали на канге. Его сооружали из глиняных кирпичей, а внутри он был пустой. Мы клали в него сухую траву с песком, навоз или дрова и разжигали огонь. Поверх канга раскатывали ковер, а на ковер стелили простыни. Весь день мы поддерживали в канге огонь, добавляя в него дрова и сухой навоз. Было так холодно, что, несмотря на канг, мы укрывались толстыми меховыми одеялами. Мне кажется, без канга мы бы просто умерли от холода.
В летние месяцы погода была теплой и приятной, с температурой от 25 до 30 градусов. Но зимой, начиная с десятого месяца, становилось очень холодно – настолько, что если мы оставляли на ночь чай в кружках, то к утру он замерзал, а кружки лопались.
Как обычно, Алексей выехал рано утром, чтобы успеть до пробок. Было шесть сорок, но он всё-таки застрял из-за ремонта дороги возле мемориальной ракеты «Восток». В год его рождения на космодроме Плесецк во время запуска такой ракеты прогремел взрыв, погибло почти пятьдесят человек. Стоя в пробке на въезде в Королёв, Алексей вспомнил об этом и представил себя рядовым, помогающим на последней «заправке» перед стартом. Вдруг вспышка, грохот и тишина… Так ли это было? Он попытался вообразить себя спасателем, рвущимся сквозь клубы горящего топлива на выручку товарищам, но не смог. Таким он был: не смелый и не глупый. Поэтому и с его полулегальной автомастерской, набитой полуживыми «мерседесами», дела шли то хорошо, то плохо: клиентов много, а вот с полицией не всегда удавалось договориться.
Мне доводилось слышать о людях, у которых отваливались ступни в результате обморожения после небольшой прогулки по окрестностям. Иногда выпадало до трех метров снега, и сугробы достигали второго этажа нашего дома. После снегопада нам по два дня приходилось расчищать снег.
Поскольку зимой ничего не росло, мы хранили картофель, редиску и прочие овощи под землей. Мы выкопали погреб десяти футов глубиной и двадцати шириной со ступеньками для спуска и держали там все наши продукты. Крышку погреба приходилось очень плотно закрывать, иначе все содержимое замерзло бы.
У нас было большое фермерское хозяйство, так что мы не могли сами справиться со всей работой. Нам приходилось нанимать работников со стороны, которых можно разбить на две группы. Ньёхог нанимались только на месяц, а те, кого называли юлег, работали у нас весь год.
«Я тут прям душой отдыхаю, – думал Алексей, сидя в кафе своей любимой „Тат-Нефти“ и жуя эчпочмак, разогретый пирожок с бараниной, – может, если бы татары победили, мы бы жили в нормальной стране? Там, где не выбрасывают ветхие диваны с балкона, не вскрывают гаражи ради детского велосипеда, не воруют средства через госзакупки. Это, конечно, были скорее монголы, но ведь китайские хронисты всех кочевников Великой степи называли татарами…» Он огляделся и снова удовлетворённо заключил, что на заправке полный порядок: натёртые до блеска кофейные автоматы, аккуратно завязанный фартук у татарочки за кассой, на плазме мелькают блюда и крупно написаны цены буреков, вакбалишей и бекенов. Есть отдельный стенд с полезными вещами для походов: аэрозоль от комаров, складные ножи и даже фляги для воды. Ему эти приспособления, правда, не нужны, он ведь едет по работе, по сути просто возиться с бумагами, но кому-то из проезжающих этой дорогой туристов такой набор может очень пригодиться. Как хорошо придумано!
Со второго месяца по четвертый или пятый на ферме всегда было очень много работы. В пятом месяце мы начинали косить сено, чтобы заготовить на зиму корм для скота. В седьмом месяце сеяли тэму – бобы. До десятого месяца на нашей ферме было много наемных работников, а потом те, кого нанимали на год, сеяли ячмень. Мы выращивали пшеницу, ячмень, бобы и горчицу – практически все, что вообще можно было вырастить в этих условиях. Всего этого было более чем достаточно для семьи, а излишки мы продавали.
Обычно отец завтракал, а потом собирал в огороде овощи и фрукты и раздавал их соседям – особенно тем, у кого не было собственного сада, – перебрасывая через забор, окружавший наш сад. Соседи жили очень близко друг от друга. Когда у нас было свободное время, мы поднимались на террасу на крыше дома и оттуда беседовали с соседями. Отец часто приглашал друзей и родственников на трапезу или посиделки с вином и не отпускал их по нескольку дней. Иногда он очень любил выпить.
В Калязин из Китая по железной дороге везли запчасти для устаревших моделей «мерседесов». В Москву их транспортировали уже небольшими партиями на неприметных грузовиках, чтобы уклониться от налогов. Так делал и Алексей. Каждую субботу он проверял детали и подтверждал заказ у калязинских посредников, а в понедельник получал запчасти в столице. По пути каждый раз останавливался на «Тат-Нефти».
После пятидесяти отец перестал работать, хозяйством руководил мой старший брат, а отец время от времени инспектировал его. Мать занималась домашними делами. Даже в возрасте семидесяти лет она была бодра и полна сил и часто вышивала – у нее и на старости лет было прекрасное зрение.