Амалия подошла к нему сзади, тихонько коснулась плеча.

— Нахожу, — с удивительно простодушным видом согласился отец Алистер, лишний раз убедив меня в подозрении, что с этим безобидным на вид святым братом лучше всегда держаться настороже и не терять внимания.

– Что случилось? – спросила она шепотом.

На следующее утро дождь так и не кончился. Не кончился он и через неделю, когда мы добрались до Глостера и бродили по длинным дощатым причалам, разыскивая судно, уходящее в Гавр или Брест, капитан коего согласился бы взять на борт еще двоих пассажиров. Таковая лоханка под парусами, пропахшая гниющей парусиной и тухлой рыбой, после нескольких дней болтанки по осеннему морю доставила на землю belle France двоих уроженцев Британских островов — отца Алистера Мак-Даффа, монаха-доминиканца и инквизитора, вкупе с его секретарем — несколько развязным и щеголеватым молодым человеком, откликавшимся на странноватое имечко «Райан».

– Отойди, – сказал он, не оборачиваясь. – Сядь в кресло.

Райан ап Гвиттерин Лливеллин — так меня зовут. Родился в Гуиннеде, Уэльс, ровно двадцать шесть годков тому. Владелец исправно приносящего доход имения, куда заглядываю раз в год, полагаясь на честность управляющего, и, если называть вещи своими именами — молодой обеспеченный бездельник с неплохо подвешенным языком и некоторым количеством невесть как залетевших в голову знаний.

Амалия исчезла. Андрей снова поглядел на часы. На его часах уже прошла лишняя минута. Конечно, подумал он. Не может быть. Идиотский розыгрыш. Или шантаж… И в этот момент из-под деревьев появился и неторопливо двинулся через площадь какой-то человек. Он казался совсем маленьким с этой высоты и с этого расстояния, и Андрей не узнавал его. Он помнил, что тот был худощавый и стройный, а этот выглядел грузным, разбухшим, и только в самую последнюю минуту до Андрея дошло – почему. Он зажмурился и попятился от окна.

Такая картина складывается у всех, кто со мной знаком, и так и должно быть.

На площади грохнуло – гулко и коротко. Дрогнули и задребезжали рамы, и сейчас же где-то внизу с раздражающим дребезгом посыпались стекла. Задавленно вскрикнула Амалия, а на площади внизу завопили истошными голосами…

Отстраняя одной рукой рвущуюся не то к нему, не то к окну Амалию, Андрей заставил себя открыть глаза и смотреть. Там, где был человек, стоял желтоватый столб дыма, и за дымом ничего не было видно. Со всех сторон к этому месту бежали голубые мундиры, а поодаль, под деревьями, быстро росла толпа. Все было кончено.

Андрей, не чувствуя ног, вернулся к столу, сел и снова взял письмо.

Не сообщать же каждому встречному-поперечному, что пять лет назад за мной захлопнулись двери колледжа Святой Девы Марии, что в Саламанке, и что скоро уже восемь лет, как я состою в Ордене Иисуса с правом ношения светской одежды и сохранения титула, имея привычку злоупотреблять этим разрешением; что мое начальство весьма недовольно моим вольнодумством и фанфаронством, искуплять которое мне надлежало в Англии, помогая в расследовании запутанных ведьмовских дел, и от коего я с величайшим удовольствием сбежал, воспользовавшись подвернувшимся случаем?

«Всем сильным ублюдочного мира сего!

Ну да, я иезуит. Брат Ордена Иисуса. Киньте в меня камнем и успокойтесь. Вдобавок что-то в последнее время я начинаю пренебрегать своими прямыми обязанностями и задумываться над творящимся в окружающем мире, чего мне никак не положено. Мое дело — подчиняться духом, волей и телом, как заповедовал основатель нашего братства пресвятой Игнациус Лойола, да помалкивать в кружевной платочек.

Я ненавижу ложь, но правда ваша еще хуже лжи. Вы превратили Город в благоустроенный хлев, а граждан Города – в сытых свиней. Я не хочу быть сытой свиньей, но я не хочу быть и свинопасом, а третьего в вашем чавкающем мире не дано. В своей правоте вы самодовольны и бездарны, хотя когда-то многие из вас были настоящими людьми. Есть среди вас и мои бывшие друзья, к ним я обращаюсь в первую очередь. Слова не действуют на вас, и я подкрепляю их своей смертью. Может быть, вам станет стыдно, может быть – страшно, а может быть – просто неуютно в вашем хлеву. Это все, на что мне осталось надеяться. Господь да покарает вашу скуку! Это не мои слова, но я под ними с восторгом подписываюсь – Денни Ли».

Отцу Алистеру я ничего не сказал — не время и не место. Доберемся до Парижа — посмотрим. Вдобавок мне слишком многое говорило громкое имя человека, под началом которого нам предстояло выступить.

Все это было напечатано на машинке, под копирку, третья или даже четвертая копия. А ниже шла приписка от руки:

Густав Мюллер. Инквизитор Густав Мюллер из Вормса.

Правильно сказал древний латинский автор: не начинайте разговоры с незнакомцами — хлопот не оберетесь...

«Милый Воронин, прощай! Я взорвусь сегодня в тринадцать ноль-ноль на площади перед Стеклянным Домом. Если письмо не опоздает, можешь посмотреть, как это произойдет, но не надо мне мешать – будут только лишние жертвы. Твой бывший друг и заведующий отделом писем твоей бывшей газеты – Денни».

КАНЦОНА ПЕРВАЯ

Андрей поднял глаза и увидел Амалию.

Париж: Добро пожаловать, господа!

– Помнишь Денни? – сказал он. – Денни Ли, завписьмами…

Господи Боже ты мой Всемогущий, неужто это правда? Неужели это я сижу за огромным монументальным сооружением, которому и название «стол» не слишком подходит по причине размеров, за этим бескрайним океаном зеленого сукна, по которому отважно плывут бумажные корабли вверенного мне архивного хозяйства, а за окном шумит блистательный и немолкнущий Париж?

Амалия молча кивнула, потом лицо ее вдруг словно скомкало ужасом.

Насчет шума я несколько преувеличил — тихо у нас за окнами, только деревья шелестят. Господам инквизиторам щедро даровали во владение маленькую старую крепость французских королей — Консьержери, «Хранительницу», она стоит в предместье, окруженная идиллическими рощицами-перелесками-деревеньками. Мрачноватое такое здание серого камня, пребывающее в изрядном запустении и небрежении. Дом с башенками, стрельчатыми окнами, решетками, потайными дверями и самой настоящей крепостной стеной, наводящее на мысли о канувшем в Лету блаженной памяти Высоком Средневековье, Меровингах — Каролингах, тамплиерах с их тайнами и заговорами, похищенных красавицах, турнирах, Крестовых походах и еще чем-то таком... зловещем и притягательном, но, увы, невозвратно исчезнувшем.

На замковой арке — глубоко выбитый герб: три лилии. В углах — паутина, в подвалах — позабытые прежними хозяевами и перешедшие к нам бочки вина, в библиотеке — разномастное собрание книг, от рукописных, до нынешних, печатных. В первые же дни нашего пребывания я обнаружил на редкость хорошо сохранившийся томик сочинений небезызвестного Бернара Ги, его знаменитую «Practica Inquisitionis Hereticae Pravitatis» («Практика расследования еретических преступлений»), кою с большой помпой притащил нашему предводителю и немеркнущему духовному светочу — герру Мюллеру, удостоившись сдержанного одобрения. Теперь «Практика» вместе с Библией украшает большой стол в зале трибунала, служа к вящему посрамлению врага рода человеческого и присных его. М-да...

– Не может быть! – сказала она хрипло. – Неправда…

Итак, с весны нынешнего, 1611 года по рождеству Христову, мы обитаем в замке Консьержери. Нас, если не считать прислугу и швейцарских гвардейцев-охранников, пятеро — четверо братьев-доминиканцев составляющих трибунал инквизиции, и я, делопроизводитель, нотариус, библиотекарь, в общем, как выражается отец Алистер, «безответственный секретарь». В нашей маленькой компании, коей доверено дело сохранения Истинной веры во Франции, нет ни одного француза, каковое обстоятельство порой меня весьма забавляет. Один немец, один испанец, двое шотландцев и один валлиец. «Интернациональ», как изящно звучит наименование сего коллоквиума по-французски.

– Взорвался… – сказал Андрей, с трудом шевеля губами. – Динамитом, наверное, обвязался. Под пиджаком.

С отцом Алистером и мною благосклонный читатель уже знаком, представим же остальных.

– Зачем? – сказала Амалия. Она закусила губу, глаза ее налились слезами, слезы побежали по маленькому белому лицу, повисли на подбородке.

Председателем нунциатуры Консьержери, нашим апостолическим наставником и руководителем Святейший престол, как упоминалось выше, соизволил назначить Его высокопреподобие Густава Мюллера, ранее прославившегося на весь католический мир громкими процессами над еретиками-протестантами в западных областях Священной Римской империи — эдакого образцового седеющего тевтона с рыжей щетиной на лице и мрачным взглядом, при виде коего хотелось немедленно пасть на колени, признаться, покаяться и клятвенно пообещать, что впредь в твоей головушке не заведется ни одной крамольной мысли, ныне и присно, и во веки веков! И аминь! Так?

– Не понимаю, – сказал Андрей беспомощно. – Ничего не понимаю… – Он бессмысленно уставился в письмо. – Виделись же недавно… Ну, ругались, ну, спорили… – Он снова посмотрел на Амалию. – Может, он приходил ко мне на прием? Может, я его не принял?

Позже выяснилось, что образ мышления отца Густава несколько напоминает охотничью повадку разъяренного медведя — «дави, пока противник не запищит и не сдастся», а более всего герр председатель трибунала обожает созерцание тщательно и вдумчиво заполненных документов (при условии, что вести записи их будет кто-нибудь другой, разумеется), и моя привязанность к возне со всяческого рода бумажками оказалась тут как нельзя более к месту. В общем, с отцом Мюллером вполне можно было иметь дело, если держаться от него на почтительном расстоянии и воздерживаться от чрезмерного злословия в его преподобный адрес.

Амалия, закрыв лицо руками, трясла головой.

(Приписка на полях: Через неделю осторожного приглядывания и вдумчивых размышлений я напросился на приватную беседу с отцом Мюллером, в ходе которой пришлось приоткрыть завесу тайны над кое-какими моими делишками, а самое главное, признаться в недавнем дезертирстве с поля битвы, где неустанно сражались полчища английских ведьм и Святая Церковь... По окончании аудиенции мне было разрешено и далее вести не слишком добродетельный образ жизни, не забывая при этом смотреть и слушать в оба, занося все свои наблюдения на безотказную бумагу или сообщая о них в устной форме. Обо всем остальном герр Мюллер позаботится лично.

И вдруг Андрей почувствовал злость. Даже не злость, а бешеное раздражение, какое испытал сегодня в раздевалке после душа. Какого дьявола! Какого еще им рожна?! Чего им не хватает, этой швали?.. Идиот! Что он этим доказал? Свиньей он не хочет быть, свинопасом он не хочет быть… Скучно ему! Ну и катись к такой матери со своей скукой!..

Через два дня отец Густав нежданно порадовал меня привезенным из города рескриптом приора Ордена Иезуитов об официальном переводе некоего Райана ап Гвиттерина в парижскую апостольскую нунциатуру. Да-а, связи и возможности у нашего патрона огромные...)

– Перестань реветь! – заорал он на Амалию. – Вытри сопли и ступай к себе.

Он отшвырнул от себя бумаги, вскочил и снова подошел к окну.

Верным помощником и настоящим оруженосцем герра Мюллера в тяжкой борьбе с кознями врага рода человеческого стал уравновешенный, дюжий и белобрысый отец Лабрайд из Глазго — pater Labride, как гласила его подпись на документах в нашем архиве. Родом происходил он из уважаемого в Шотландии клана Мак Калланмор и мне всегда казалось, что тартан в клеточку и устрашающих размеров меч подходят отче Лабрайду гораздо больше, нежели ряса доминиканца и кипарисовые четки. Впрочем, черного кобеля не отмоешь добела, свинью не заставишь петь соловьем, и во что шотландца не выряди, он все равно будет искать, где бы выпить и нету ли поблизости кого-нибудь из проклятых англичан, дабы в очередной раз доказать им, кому на самом деле принадлежит гористый кусок земли на севере Британских островов.

На площади чернела огромная толпа. В центре этой толпы было пустое серое пространство, оцепленное голубыми мундирами, и там копошились люди в белых халатах. Карета «скорой помощи» надрывно завывала сиреной, пытаясь расчистить себе дорогу…

…Ну и что же ты все-таки доказал? Что не хочешь с нами жить? А зачем это было доказывать и кому? Что ненавидишь нас? Зря. Мы делаем все, что нужно. Мы не виноваты, что они свиньи. Они были свиньями и до нас, и после нас они останутся свиньями. Мы можем только накормить их и одеть, и избавить от животных страданий, а духовных страданий у них сроду не было и быть не может. Что мы – мало сделали для них? Посмотри, каким стал город. Чистота, порядок, прошлого бардака и в помине нет, жратвы – вволю, тряпок – вволю, скоро и зрелищ будет вволю, дай только срок, – а что им еще нужно?.. А ты, ты что сделал? Вот отскребут сейчас санитары кишки твои от асфальта – вот и все твои дела… А нам работать и работать, целую махину ворочать, потому что все, чего мы пока добились, это только начало, это все еще нужно сохранить, милый мой, а сохранивши – приумножить… Потому что на Земле, может быть, и нет над людьми ни Бога, ни дьявола, а здесь – есть… Демократ ты вонючий, народник-угодник, брат моих братьев…

Здоровенный отец Лабрайд не составлял исключения, изо всех сил стараясь проявлять смирение и рвение в возложенной на него миссии, однако стоило вечерком пригласить его на стаканчик-другой, да еще непредусмотрительно положить на виду любой музыкальный инструмент, обладающий струнами... Поистине, любовь к отеческим гробам и неприязнь к давним захватчикам родины порой принимает весьма диковинные формы! Впрочем, надо отдать ему должное — пел он неплохо, и не его вина, что большая часть песен в трудом заслуживала название «душеполезных» и «благочестивых». Да здравствует Свобода Шотландии, и ничего тут не поделаешь!

Но перед глазами у него все стоял Денни, каким он был в последнюю их встречу, месяц или два назад, – усохший весь какой-то, замученный, словно больной, и тайный какой-то ужас прятался в его потухших печальных глазах, – и как он сказал в самом конце беспорядочного и бестолкового спора, уже поднявшись и бросив на серебряное блюдечко смятые бумажки: «Господи, ну чего ты расхвастался передо мной? Живот он кладет на алтарь… Для чего? Людей накормить от пуза! Да разве же это задача? В задрипанной Дании это уже умеют делать много лет. Ладно, пусть я не имею права, как ты выражаешься, распинаться от имени всех. Пусть не все, но мы-то с тобой точно знаем, что людям не это надо, что по-настоящему нового мира так не построишь!..» – «А как же, мать твою туда и сюда, его строить? Как?!» – заорал тогда Андрей, но Денни только махнул рукой и не стал больше разговаривать.

Зазвонил белый телефон. Андрей нехотя вернулся к столу и взял трубку.

Пятым в нашей сплоченной компании стал отец Фернандо — недавний студиозус богословского и теологического факультета университета в Толедо, лишь в этом году вступивший в Доминиканский орден — молодой человек, еще не утративший азарта начинающего охотника за ведьмами и любопытства к окружающему миру. Сия любознательность частенько открывала отцу Фернандо не самые лицеприятные стороны столичной жизни, и я искреннее надеялся, что через годик-другой мир приобретет если не стоящего инквизитора, то хотя бы еще одного разумного человека.

– Андрей? Это Гейгер говорит.

– Здравствуй, Фриц.

Итак, календарь показывал весну 1611 года. Залы, комнаты, подвалы и лестницы Консьержери слегка подновили, замазали самые большие трещины в стенах, вставили разбитые стекла, посыпали подъездную дорожку красным песком, и парижский ветер развернул над башней зеленое полотнище с белым крестом и древними, но нестареющими словами: «Misericordia et Justitia» — «Милосердие и законность», под которыми пересекались меч и лавровая ветвь. В караулке при воротах загалдели на своем невозможнейшем варварском наречии швейцарские стражники, прибывшие вместе с герром Мюллером из Рима, захлопали двери, зашелестели перелистываемые страницы ученейших трактатов, отче Лабрайд в который раз погрузился в перечитывание незаменимейшего монументального труда Шпренгера и Крамера «Malleus Maleficarum»1, цитируя вслух излюбленные места, я вполголоса спел апокрифический гимн доминиканцев «Веру очистим мы на века...» и окопался в библиотеке, составляя «Пособие для начинающего инквизитора».

– Ты его знал?

Парижская Апостольская нунциатура в Консьержери начала свою работу.

– Да.

– И что ты об этом думаешь?

КАНЦОНА ВТОРАЯ

– Истерик, – сказал Андрей сквозь зубы. – Слякоть.

Первые знакомства

Гейгер помолчал.

Прошу прощения за нарушение целокупности повествования. Разумеется, до того, как двери Консьержери открылись для всех страждущих и ждущих, виновных и обвинителей, наше маленькое, но весьма спаянное общество отправилось наносить визиты, представляться и узнавать законы маленького государства в государстве, коим являлся королевский дворец и сам великий город Париж.

– Письмо ты получил от него?

– Да.

Лувр — огромное, расползшееся на несколько кварталов здание, поневоле наводящее на мысли о Критском лабиринте, помнящее и смуты, и перевороты, и Варфоломеевскую ночь, и Генриха III с его сворой миньонов, и сумрачную королеву-мать Екатерину Медичи, и еще много чего, наводящего на безрадостные мысли о том, что самое опасное из всех ремесел — ремесло короля. В залах, отведенных для ожидания приемов, на лестницах и во внутренних дворах обстановка царила самая непринужденная: мушкетеры, личная гвардия малолетнего короля Людовика, образцово-показательные солдатики под командованием молодого капитана де Тревиля, занимались чем угодно — от выяснения отношений меж собой до флирта с придворными дамами; чем угодно кроме, разумеется, охраны ворот. Благочестивый отец Мюллер негодующе фыркнул, узрев сие непотребное коловращение светской жизни, отец Мак-Дафф понимающе хмыкнул, а я, каюсь, помчался разнюхивать и разузнавать, каковы нынешние обстоятельства в этом маленьком мирке, заставляющем всю остальную Европу внимательно прислушиваться к отголоскам здешней болтовни.

– Странный человек, – сказал Гейгер. – Ну ладно. Жду тебя к двум.

Вдовствующая королева-регентша Мария Медичи милостиво согласилась принять представителей нунциатуры Консьержери, и нас вежливо потащили размахивать папскими грамотами и расшаркиваться. Мадам королева показалась мне женщиной весьма энергичной и целеустремленной, хотя несколько взбалмошной (что неудивительно — при эдакой неразберихе, царящей при дворе!).

Андрей положил трубку, и телефон зазвонил снова. На этот раз звонила Сельма. Она была очень встревожена. Слух о взрыве уже докатился до Белого Двора, по дороге, разумеется, исказился до неузнаваемости, и теперь на Белом Дворе царила тихая паника.

В окружающем королеву пестром придворном вихре мелькнуло несколько лиц, о которых я уже был наслышан и на которых меня, буде окажусь в Париже, просили обратить пристальное внимание: молодой человек с настолько непроницаемой физиономией, будто ему ведомы все тайны мира — епископ Арман Жан дю Плесси, как шептались в коридорах, восходящая звезда на политическом небосклоне, знаток искусства интриги, предпочитающий дела мирские делам божественным.

– Да цело, цело все, – сказал Андрей. – И я цел, и Гейгер цел, и Стеклянный Дом цел… Ты Румеру звонила?

Разодетый в пух и прах желчного вида старикашка — ходячая легенда, герцог д\'Эпернон (тот самый, тот самый, последний из когорты миньонов короля-неудачника Генриха III), до отвращения смазливый красавчик итальянского типа — Кончино Кончини, то ли фаворит, то ли просто королевский любимчик, и его женушка-горбунья Леонора Галигай... Дамы, кавалеры, ленты, жемчуга, кружева, бриллианты, плащи и шпаги... Есть от чего закружиться бедным провинциальным головушкам.

– Какой, к черту, Румер? – возмутилась Сельма. – Я без памяти из салона прибежала – Дольфюсиха туда ворвалась, вся белая, штукатурка сыплется, и вопит, что на Гейгера было покушение и полдома снесло…

Однако явление черно-белой четверки инквизиторов заставило всю эту расфуфыренную публику прикусить язычки, вовремя вспомнив, что есть в мире сила и пострашнее королевской немилости. Отец Мюллер стращая присутствующих потрясал папской буллой о собственном назначении, дававшей ему право карать и миловать, назначать и смещать священников любого ранга, независимо от мнения столпов французской церкви, а также разворачивать наступление на еретиков и ведьм на всех фронтах.

– Ну ладно, – сказал Андрей нетерпеливо. – Мне некогда.

– Ты можешь мне сказать, что произошло?

Мак-Дафф и я под шумок выясняли, когда и где должна состояться долгожданная казнь пойманного и наконец-то осужденного убийцы короля Генриха IV Бурбона — полусумасшедшего монаха Жана Равальяка, но услышанные нами сведения изрядно разнились, создавая впечатление, будто при дворе французских королей царит редкостная неразбериха. Даже господин королевский прокурор де Ля Бель, коему, вроде бы, надлежало ведать все об участи доверенных ему преступников, не смог дать нам вразумительного ответа, ограничившись смутным — «может, нынче вечером, а может, через неделю».

– Один маньяк… – Андрей остановился, спохватившись. – Болван какой-то тащил взрывчатку через площадь и уронил, наверное.

Ничем нам не помогли и во владении человека, состоящего в должности официальной оппозиции королевскому двору и ничуть не скрывающего этого обстоятельства — у принца Конде. Насколько я могу судить, двор Конде, объединенный железной дисциплиной и ненавистью к прихвостням наподобие Кончини, пришелся по душе нашим святым отцам Густаву и Лабрайду, тяготеющим к ровным армейским рядам, четким командам «налеву-напра-во!» и людям, знающим, чего они хотят от жизни.

– Это точно не покушение? – настойчиво спросила Сельма.

У Конде мы вволю наслушались последних сплетен из колоний Новой Земли, о делах далекой от нас Священной Римской Империи. Особенно всех позабавило недавнее происшествие в столице Чехии Праге, где разошедшиеся горожане выбросили имперских наместников из окон ратуши (сие действо по научному именуется «дефенестрация»), а позже оправдывали свой поступок «особенностями национального чешского характера», утверждая, будто у них издревле принято именно так разрешать политические кризисы. Наместники, кстати, уцелели, приземлившись точнехонько в кучу навоза, и после подавления бунта вернулись на свои законные места.

– Да не знаю я! Румер этим занимается, а я ничего не знаю!

Не знаю, как остальные, а из разговоров и полунамеков я сделал многозначительный вывод, что принц Конде с изрядной прохладцей относится к статьям заключенного в 1598 году Нантского эдикта, теоретически уравнивающего в правах протестантов и католиков, разделяя сожаления отца Мюллера о том, что более запрещено подвергать протестантов обструкции только за их вероисповедание и втайне мечтая о второй Варфоломеевской ночи, но более тщательно спланированной и проводимой под чутким руководством Матери нашей Святой Церкви. Я решил, что в скором времени эта парочка найдет общий язык, на редкость здраво судящий о людях отец Алистер со мной согласился.

Сельма подышала в трубку.

После посещения дома Конде отче Густав с истинно тевтонской напористостью и невзирая на слабые протесты, потащил нас осматривать недавно отремонтированный Нотр Дам де Пари, собор Парижской Богоматери, но я счастливо избежал предначертанного, свернув в вовремя попавшийся узкий переулок квартала Марэ и завершив свой путь в новомодном заведении, которое многие расхваливали — кофейне мадам Нинон де Ланкло, «удивительные блюда и напитки из Нового Света, приятное общество, разумные цены»... Вдобавок на обратном пути мне довелось раззнакомиться с милейшими женщинами — соломенной вдовушкой госпожой Кокнар и ее подопечными. Муженек госпожи Кокнар лет десять или пятнадцать назад отправился поискать счастья в Новом Свете, и что-то не торопился обратно в Старый, к семейному очагу и шлепанцам. Однако бойкая госпожа Кокнар не собиралась предаваться отчаянию, вела хозяйство, держала нескольких мастериц-вышивальщиц, сдавала комнаты господам королевским мушкетерам, и вдобавок покровительствовала Бедным Сироткам — Франсин и Шарлотте Ларшан, двум очаровательным и языкатым девицам, своим дальним родственницам, любительницам собирать придворные сплетни (хотя они ни разу в жизни не бывали за воротами Лувра) и побеседовать о чем-нибудь «возвышенном и душещипательном» из великосветской жизни.

– Врешь ты все, наверное, господин советник, – сказала она и дала отбой.

Андрей обогнул стол и вернулся к окну. Толпа уже почти рассосалась. Санитаров не было, «скорой помощи» – тоже. Несколько полицейских поливали из брандспойтов пространство вокруг неглубокой выщерблины в бетоне. И ковыляла в обратном направлении старуха, толкая перед собой коляску с младенцем. И все.

Излишне говорить, что вернулся я далеко за полночь, слегка повздорив с караульными, не желавшими отпирать ради меня ворота...

Он подошел к двери и выглянул в приемную. Амалия была на своем месте – строгая, с поджатыми губами, совершенно неприступная – пальцы с обычной бешеной скоростью порхают по клавишам, на лице – никаких следов слез, соплей и прочих эмоций. Андрей смотрел на нее с нежностью. Молодец баба, подумал он. Хрен тебе, сказал он Варейкису с огромным злорадством. Я скорее уж тебя отсюда вышибу к чертовой матери… Амалию вдруг заслонили. Андрей поднял глаза. На нечеловеческой высоте над ним искательно маячила сплющенная с боков физиономия Эллизауэра из транспортного.

Наступившее утро принесло ворох новостей: казнь Равальяка отложена на неопределенное время в связи с новыми вскрывшимися обстоятельствами, в Лувре во время вчерашнего празднования седьмой пятницы на неделе подпалили шутихами крышу королевских покоев, а в нашей приемной зале, любовно отделанной в черных тонах, сидит некий весьма обеспокоенный добрый христианин, и преподобный Густав Мюллер желает немедленно — вы слышите, немедленно! — видеть господина секретаря вместе со всеми надлежащими атрибутами его ремесла, сиречь бумагой, чернильницей, перьями и быстро! Шнель!

– А, – сказал Андрей. – Эллизауэр… Извините, я вас сегодня не приму. Завтра с утра, пожалуйста.

Не говоря ни слова, Эллизауэр переломился пополам в поклоне и исчез. Амалия уже стояла с блокнотом и карандашом наготове.

КАНЦОНА ТРЕТЬЯ

– Господин советник?

О притягательности доносительства

– Зайдите на минутку, – сказал Андрей.

Доносчики полезны и необходимы, дабы не останавливалось вращение юридическо-теологической мельницы. С этим никто не спорит, более того — Святейшая инквизиция изо всех сил поддерживает благие намерения своих верных сыновей и дочерей, стремящихся помочь упомянутой инквизиции в деле скорейшего искоренения ересей...

Он вернулся к столу, и сейчас же снова зазвонил белый телефон.

Только почему у всех этих доносчиков — независимо от происхождения и статуса — шкодливые глазенки никогда не смотрят на собеседника, а в доносах (вроде бы написанных без принуждения и совершенно добровольно) не просматривается ни капли полета фантазии и игры воображения? В точности школяры — переписывают друг с друга, не трудясь овладеть подлинным смыслом начертанного!

– Воронин? – проговорил гнусавый прокуренный голос. – Румер тебя беспокоит. Ну, как ты там?

Новоиспеченный борец со злом несколько отличался от подобных ему личностей, во множестве виданных мною в землях Испании, Франции и Англии. Во всяком случае, повествовал он с большим жаром, делая круглые глаза, отчаянно жестикулируя и вызывая изрядные колебания воздуха. Братья-доминиканцы внимали: герр Мюллер — со скучающей благосклонностью, отче Лабрайд невозмутимо, отец Фернандо — с нескрываемым любопытством, Мак-Дафф — равнодушно. Следовательно, еще неведомый мне господин осведомитель не излагает ничего полезного, за что можно было бы зацепиться в раскручивании вероятного дела.

Я пристроился в углу обширного стола, шлепнул перед собой первый подвернувшийся листок, украшенный изображением невинного агнца и словами «Consiergeri. Nunciatura Apostolica», и начал строчить, уловив первую же связную фразу незнакомца:

– Прекрасно, – сказал Андрей, показывая Амалии рукой: не уходи, мол, я сейчас.

«...А еще сей Бернар в задней комнате своей книжной лавки содержит подозрительного вида книги, обтрепанные, переплетенные иная в старую кожу, а иная в бархат с позолоченным тиснением, и книги сии не продает, но выдает определенным лицам на руки с условием всенепременного возвращения. В числе его постоянных посетителей я не раз замечал некую даму, видом неказистую, однако, судя по наряду и обращению сопровождавших ее лиц, знатную, и сказали мне, что зовут ее Леонора Галигай и она из приближенных Ее величества королевы...»

– Жена как?

— Вы сами держали в руках хоть одну из этих книг? — перебил словоизвержение увлекшегося звуками собственного голоса дворянчика (точно, дворянин — при шпаге, хотя ее почистить бы не мешало... и ножны новые купил бы, что ли...) отец Густав. Начинающий доноситель от неожиданности икнул и сбился:

– Все хорошо, привет тебе передавала. Кстати, пошли к ней сегодня двоих из отдела обслуживания, там по хозяйству надо…

— Ну... Я... Как бы вам сказать, ваше преосвященство...

– Двоих? Ладно. Куда?

— Ваше высокопреподобие, — страшным шепотом поправил я, зная, с какой легкостью наш председатель впадает в ярость берсерка, стоит кому-то перепутать его титул. «Преосвященство» — это к кардиналу, а герр Мюллер не кто-нибудь, а полномочный легат самого Папы Павла V и кардиналами может на завтрак закусывать.

– Пусть ей позвонят, она скажет. Пусть сейчас прямо и позвонят.

— Ваше преподобие, — торопливо исправился застенчивый сикофант. — Я... В общем, я издалека поглядел, там на одной книге было написано — «Disquisitionum Magicarum», — ему пришлось совершить настоящий подвиг, чтобы выговорить заумное латинское название.

— Разрешено, — почти сразу откликнулся Мак-Дафф, — сочинение дель Рио, вдобавок направленное против колдунов. Еще что-нибудь, мсье де Варрен?

– Ладно, – сказал Румер. – Сделаю. Не сразу, может быть, но сделаю… Я тут, понимаешь, совсем с этим барахлом зашился. Официальную версию знаешь?

Более нашему раннему визитеру добавить оказалось нечего, и его быстренько выпроводили, предварительно позволив запечатлеть свою корявую подпись внизу заполненного мною листа, пожелав всего наилучшего и заверив, что инквизиция не дремлет.

– Откуда? – сердито сказал Андрей.

— Провинциал, — высказался я, когда стражники захлопнули дверь за господином Гаммоном де Варреном. — Шарахается от карет, глазеет на дам, в любой книге видит оттиск копыта дьявола. Образцовый персонаж фарса — хоть сейчас в балаган на Новом мосту!

– В общем, так. Несчастный случай со взрывчаткой. При переносе взрывчатых веществ. Во время транспортировки. Подробности выясняются.

— Вам бы все по балаганам шляться, — неприязненно буркнул герр Мюллер. — Кстати, кто есть мадам Галигай? Почему уже который человек связывает ее дом с колдовским промыслом? И кому известно что-нибудь про этого Бернара, содержателя книжной лавки?

— Лавка на улице Сен-Мишель, — неожиданно заговорил отец Фернандо. — Ничего примечательного, разрешение на право торговли имеется, насчет запретных книг пока не знаю, но в ближайшие дни...

– Понял.

– Шел, значит, какой-то работяга-взрывник, ну и нес эту взрывчатку… Или, скажем, ее вез куда-то там… Пьяный.

— Леонора Галигай, жена Кончини, фаворита королевы, — это уже Мак-Дафф. Вот тебе и святые отцы-отшельники. Всего несколько недель в Париже, а уже разузнали не меньше, чем я. — Устраивает у себя в салоне сборища якобы знатоков оккультных наук и чернокнижия, поддерживает устремления искателей философского камня и ведет обширную переписку с обитателями пражской Золотой улицы. Глуповата, но опасна, за ней стоит приглядеть. Из болтовни же сего чрезмерно увлекающегося молодого человека нам, к сожалению, досталось только уже ведомое нам имя и ничего, кроме подозрений. Скорее всего, его привело сюда неуемное юношеское воображение. Но этим букинистом с улицы Сен-Мишель мы всенепременно займемся, слышал я про него кое-что... Райан, у вас есть что-нибудь новенькое?

– Да понял, понял я, – сказал Андрей. – Правильно. Молодец.

Участь рассортировывать поступающие анонимные письма возлежит на мне, но, покопавшись в утренней связке бумаг, слетевшихся к нашим стенам, я пожал плечами:

– Ага, – сказал Румер. – Ну там, споткнулся он или… В общем, подробности выясняются. Виновные будут наказаны. Информашку сейчас размножат и тебе принесут. Ты только вот что. Письмо ты ведь получил? Кто его у тебя там читал?

– Никто.

— Ерунда. Разве вот, для смеха, — и я с выражением зачел письмецо, написанное, впрочем, довольно грамотным человеком:

– А секретарь?

— «Отец мой! Мои искренние и глубочайшие вера и приверженность католической церкви не позволяют мне держать уста сомкнутыми: я ощущаю потребность довести до Вашего сведения следующие факты. Не далее, как вчера некая турчанка Джила была замечена распевающей странного рода псалмы, очень похожие на языческие молитвы. При этом она позволяла себе совершать подозрительного рода телодвижения: периодически была поклоны местной скале, лобызала ее уступы, доводя себя этим до исступления. Более того, вечером того же дня она с гордостью упоминала о своем варварском обычае каждую субботу посещать баню. Надеюсь, что ваш духовный сан позволит вам принять соответствующие меры».

– Я тебе говорю: никто. Личные письма я всегда вскрываю сам.

Подпись, разумеется, отсутствует.

– Правильно, – сказал Румер с одобрением. – Это у тебя правильно поставлено. А то у некоторых, понимаешь, такой кабак развели с письмами… Кто попало читает… Значит, у тебя никто не читал. Это хорошо. Ты его спрячь хорошенько, это письмо, – по форме два нуля. Там к тебе сейчас зайдет один мой холуек, так ты ему отдай, ладно?

— Что за бред? Откуда в Париже взялась турчанка? — вполне обоснованно поинтересовался отец Фернандо.

– Это зачем? – спросил Андрей.

— Из Турции, — съязвил я. — Из кофейни мадам Ланкло, святой отец, откуда же еще. Видел я ее там — милая девочка, ходит, звенит бубенчиками, подает чашки и строит глазки почтенной публике. Она такая же турчанка, как вы — китаец. Где-нибудь на Дворе Чудес подобрали, выкрасили, замотали в кисею, вот вам и...

Румер затруднился.

Договорить мне не дали. В дверь гулко ударил огромный швейцарский кулак, засим всунулась светлобровая физиономия одного из гвардейцев и утробно доложила:

– Да ведь как сказать… – промямлил он. – Может, и пригодится… Ты его вроде бы знал?..

— Ваше преосвя... высокопреподобие! Там для вас письмо пришло какое-то важное, а еще человек в ворота бьется.

– Кого?

— Какой человек? — снисходительно осведомился господин председатель инквизиционного суда.

– Ну, этого… – Румер хихикнул. – Работягу этого… со взрывчаткой…

— Не могу знать, — лаконично отрезал гвардеец. — Только просится, чтобы его приютили в Консьержери, иначе, мол, конец ему. А письмецо — вот оно.

– Знал.

— Впустите этого несчастного, — великодушно распорядился герр Мюллер, изымая у швейцарца депешу. — Позаботьтесь там и все, что следует...

– Ну, по телефону мы с тобой не будем, а этот холуек мой, он задаст тебе пару вопросов, ты уж ему ответь.

Толстый конверт, украшенный россыпью печатей, перешел из рук в руки, наш пастырь погрузился в чтение, иногда удивленно приподнимая брови и рассеянно хмыкая, откуда-то молчаливо изник широкоплечий отец Лабрайд, решивший присоединиться к нашему обществу и шепотом расспрашивавший, что происходит.

– Некогда мне с ним, – сказал Андрей сердито. – Меня Фриц к себе вызвал.

– Да ну, пять минут, – заныл Румер, – ну чего тебе стоит, ей-богу… На два вопроса ответить уже не можешь…

Осилив послание, отец Густав вручил его мне — для приобщения к архиву, а сам направил стопы свои на встречу с неведомым типом, явно угодившим в безвыходное положение, коли рискует просить защиты в нашей крепости, остальные потянулись следом, я же, задержавшись и собирая бумаги, наткнулся на подозрительного вида белый клочок, призывно мелькнувший из-под краешка ковра. Клочок испещряли неровные строчки, более походившие на запись подслушанного разговора человека с самим собой:

– Ну ладно, ладно, – нетерпеливо сказал Андрей. – У тебя все?

«Майн готт... Когда я выпить этот шайсен французишен вайн, мне тянет блевать. Но это еще хальф-беды. Я вспоминать дас кляйне Моник, протестантский стерва, который я имел несчастье либен в моей уютной теплой застенок когда жил в Дойчлянд. Я ее немножко бумзель, а потом — трах! Бах! Моник есть беременный. Я ее немножко сжигать. Если бы я ее сжигать цвай месяц раньше! Она успеть родить. Их бин христианин, доннер веттер, я находить дас кляйне киндер и ханган его на бруст дас кляйне крестик. О, почему я не предал его дас тодт? Нихт проблем, нихт головная боль спустя столько йарен.

– Я ведь его к тебе уже направил, через минуту у тебя будет. Цвирик его фамилия. Старший адъютор…

А потом я встречать дас кляйне Мадлен и тоже ее немножко бумзель. Но эта шалава я не мог сжигать — она хабен варен католик. Я приказать утопить ее в параша. Но — шайсен Готт! — она тоже успеть родить. Я повелеть сдать малютка в дер монастир. А на днях майн мен сообщать мне — ди кляйне медхен Марлен служить у знатный господин, который есть еретик. Но майн мен варен зарезан при посредстве мессер, не успев сказать мне наме тот еретик. Служанка Марлен — ключ к сатаник гнездо? Служанка Марлен — майне дохтер? Варум бы не сжигать и гнездо, и дохтер? Их мюссе это обмозговать... когда проблеваться...»

– Ну хорошо, хорошо, договорились.

– Два вопроса всего. Не задержит он тебя…

У меня глаза на лоб полезли. Стиль изложения в точности соответствует речи нашего высокопреподобного, когда тот злоупотребляет шнапсом. Но какая Моника, какая Мадлен или Марлен, черт их дери? Отче Мюллер, насколько мне известно, сожительствует токмо с прекрасной Целибат, и горе тому, кто посмеет в сем усомниться! С другой стороны — все мы люди, следовательно, все мы не безгрешны — читайте апостола Петра. Но кто же балуется столь тяжким делом — записями похмельных речений нашего святого отца, и оставляет результаты своих изысканий на самом видном месте? Или это не случайная забывчивость?

– У тебя все? – снова спросил Андрей.

Положив себе разобраться попозже с этим случаем, я сунулся в папку, узнать, кто пожелал вступить в переписку с нашей нунциатурой. Из Праги, надо же... Им-то что от нас понадобилось? В Чехии и так своих забот полно...

– Все. Мне тут еще других советников обзвонить надо.

Письмо из чешской столицы отличалось изысканным почерком, высоким штилем и странностью приводимых в нем фактов. Теперь понятно, отчего наш святой отец так кривился.

– Ты вот людей к Сельме не забудь направить.

– Да не забуду. Я тут у себя записал. Пока.


«Дано в соборе святого Вита, Прага. Вручить Его высокопреподобию апостольскому нунцию Густаву Мюллеру лично в руки.
Ave, Mater Dei!
Приветствую вас, дражайший брат мой во Христе. Не удивляйтесь моему посланию, ибо пишу я вам по делу конфиденциальному. Во время трудов моих на благо Святой нашей Матери Церкви в славном городе Праге обнаружил я следы весьма загадочного сообщества, члены коего именуют себя «Рыцарями Ордена Козла». Это страшные люди... хотя в их людской сущности я сомневаюсь.
Любезный мой собрат, я осмеливаюсь просить Вас об оказании мне помощи. Как и всякая организация, упомянутый Орден имеет пастыря. Если удастся его уничтожить, дальнейшее пойдет проще.
И, поскольку любым делом, в особенности столь трудным, лучше заниматься сообща, я осмеливаюсь пригласить Вас и Ваших соратников в чешские земли. Вместе, я полагаю, мы сможем завершить эту миссию.
Смею надеяться, что о нашей переписке никто не узнает, ибо в противном случае мы рискуем оба. Вкратце я поведаю вам о своих наблюдениях.
Основное подозрение падает на весьма высокопоставленного чиновника. Его зовут Станислав фон Штекельберг. Он, в отличие от прочих членов Ордена, одержим двумя демонами, что, безусловно, отражается как на внешнем виде, так и на душе. Заклинаю Вас, брат мой, помогите мне в моих нелегких трудах. По приезде я постараюсь устроить Вам встречу с упомянутым господином. Уверяю, он ничего не заподозрит. За месяцы, проведенные мною в Праге, я превосходно изучил его натуру. Он неглуп, хотя весьма доверчив.
Мне необходима ваша помощь, брат мой. Уповаю на Ваше великодушие и благорасположение.
Засим остаюсь, искренне Ваш, et cum spiritu tuo,
Кардинал Луиджи Маласпина».


Андрей повесил трубку и сказал Амалии:

– Имей в виду, ты ничего не видела и не слышала.

Мне пока не доводилось слышать ни о пражском кардинале Маласпина, ни о некоем господине Штекельберге, ни о непонятном Ордене, на каковой кардинал открыл охоту и, судя по паническим строчкам, не преуспевал. Однако что-то мне подсказывало: в ближайшие месяцы нам придется распроститься с уютом Консьержери и сменить эти ставшие почти родными древние стены на тяготы долгого пути.

Амалия испуганно взглянула на него и молча ткнула пальцем в сторону окна.

– Вот именно, – сказал Андрей. – Не знаешь никаких имен и не знаешь, что вообще произошло…

Дверь приотворилась, и в кабинет просунулась смутно знакомая бледная физиономия с кислыми глазками.

– Подождите! – резко сказал Андрей. – Я вас вызову.

КАНЦОНА ЧЕТВЕРТАЯ

Физиономия исчезла.

– Поняла? – сказал Андрей. – За окном грохнуло, и больше ты ничего не знаешь. Официальная версия такая: шел пьяный работяга, нес взрывчатку со склада, виновные выясняются. – Он помолчал, раздумывая. – Где я эту харю видел? И фамилия знакомая… Цвирик… Цвирик…

Тропою Магдалины

– Зачем же он это сделал? – тихо спросила Амалия. Глаза у нее снова подозрительно увлажнились.

Андрей нахмурился.

Спускаясь по лестнице, я почему-то пребывал в уверенности, что нашего гостя проведут в одну из комнат на нижнем этаже, но по дороге выяснилось — неизвестный пожелал быть размещенным не где-нибудь, а в подвале! Кого это к нам принесло? Неужели вернулись добрые старые времена и защищенные от чрезмерно любопытных глаз и ушей подвалы считаются лучшим местом для встреч?

– Давай-ка сейчас не будем об этом. Потом. Иди позови сюда этого холуя.

В подземельях Консьержери сохранился дух минувших времен — спертый, тяжелый и отдающий застарелой плесенью. Вдобавок, добавляя необходимый завершающий штрих, там капало с потолка и стен, а откуда-то доносилось непонятного рода зловещее урчание, жужжание и гудение (потом я выяснил, что это всего лишь горячий воздух в каминных трубах и вода в, пардон, отхожих местах). Мсье Жак Калло, придворный художник принца Конде и автор десятков кладбищенских пейзажей от которых несносно разило плохо скрываемой некрофилией, наверняка остался бы доволен нашими интерьерами и не побрезговал бы перенести их на полотно, создав неплохую жанровую картину под названием «Инквизиторы допрашивают уличенного еретика». Хотя нет... Еретик-то, похоже, сам готов на дыбу забраться, ползает на четвереньках по полу, цепляется за рясу отца Густава (тот потихоньку, но все же брезгливо отпихивает его в сторону), завывает на разные голоса, переходя от благочестивейшего «Salve Regina» к таким словечкам, которые и во Дворе Чудес с трудом поймут.

— Нас что, решили превратить в приют для безумцев? — спросил я у отца Лабрайда, раскладывая на каменной столешнице необходимое бумажное хозяйство. Святой отец (коего все мы, включая и герра Мюллера, негласно почитали за эксперта по разновидностям еретиков, безошибочно вылавливавшего как шарлатанов, так и редкие жемчужины истины в многочисленных доносах и обрушиваемых на наши головы бреднях) отрицательно покачал указательным пальцем:

— Он не безумен. Скорее, одержим. Признаки налицо: суженные зрачки, непроизвольно гнущиеся конечности, истощение, животные звуки...

— Тогда экзорцизмом его! — с искренним воодушевлением неофита предложил отец Фернандо, и осекся, заметив укоризненные взгляды старших наставников.

— Успеется, — отрезал господин папский нунций и наклонился над елозившим по мокрому полу человеком, пытаясь выяснить, что привело его сюда. В ответ последовала долгая нечленораздельная речь, закончившаяся отчетливо различимой мольбой: «Покаяния, покаяния!»

— «Пеницентиаджите» — «Всепокайтеся», — злорадно буркнул отец Алистер, и, покосившись на наше грозное начальство, мы тихонько захихикали. Семнадцатый век на дворе, а не тринадцатый, но некоторых ошибки предшественников ничему не учат. Не нового же дольчинита к нам принесло лихими ветрами? Или спятивший флагеллант — вон как рьяно пытается вскарабкаться на скамейку, над которой висят орудия утонченного ремесла наших пытальщиков, и стянуть огромный, жутковатый кнут?

ГЛАВА ВТОРАЯ

Отцу Лабрайду, неприязненно взиравшему на это безобразие, очень скоро прискучило исполнять роль зеваки, и он начал действовать, для начала кликнув скучавших за дверью стражников и весьма умело (видно, сказывался долгий опыт) устроив все наилучшим образом. Незнакомца бесцеремонно вздернули с пола, окатили ведром воды похолоднее — чтобы прекратил блажить, пихнули на привинченный к полу табурет и на всякий случай приковали к стене. Создалось впечатление, что он по-мазохистски обрадовался. Теперь нам всем удалось разглядеть столь внезапно заявившегося гостя, и я подумал, что присутствую при редчайшем случае — отец Лабрайд — умудренный в своем благородном ремесле эксперт-демонолог — ошибся. Безумец чистой воды, и даже хуже того — из тех, кого порой приходится наказывать за «излишнюю любовь к деве Марии и всем святым». Чрезмерное усердие столь же вредно, как чрезмерное пренебрежение своими обязанностями.

Когда они уселись за стол, Гейгер сказал Изе:

– Угощайся, мой еврей. Угощайся, мой славный.

Возраст одержимого, чье имя пока оставалось для нас тайной, я определить затруднялся. С равным успехом ему можно было дать и двадцать, и тридцать, из чего следовало: истина где-то посредине. Национальность тоже непонятна, хотя в произношении отдельных слов мелькает смутный немецкий акцент. Черняв, тощ — от природы или из-за обстоятельств, явно пренебрегает заботами о собственной внешности и производит впечатление скользкого типа. Такие с затаенным удовольствием прикидываются увечными-калечными, дабы выклянчивать на паперти любого собора Европы побольше милостыни.

– Я не твой еврей, – возразил Изя, наваливая себе на тарелку салат. – Я тебе сто раз уже говорил, что я – свой собственный еврей. Вот твой еврей. – Он ткнул вилкой в сторону Андрея.

Отцы-инквизиторы тем временем напряженно совещались. Мнения разделились: скептический отец Алистер полагал, что к нам угодил мошенник, коего следует допросить, выдрать как следует и отправить на рудники, где от него будет куда больше пользы. Прямолинейный Лабрайд придерживался первоначального вердикта об одержимости злым духом, хотя и не настаивал. Отец Фернандо по молодости и неискушенности собственного мнения пока что не имел. Взоры присутствующих обратились к радетельному герру Мюллеру — в этом случае принимать решения надлежало ему.

– А томатного сока нет? – спросил брюзгливо Андрей, оглядывая стол.

— Значит, ты стремишься покаяться? — отец Густав пристально уставился на незнакомца. Тот задергался, мыча, резко кивая и неразборчиво проклиная одолевавших его бесов. — Отлично. Приступим, братие. Секретарь, записывайте.

– Хочешь томатного? – спросил Гейгер. – Паркер! Томатный сок господину советнику!

Можно подумать, я тут пирожками на ярмарке вразнос торгую...

В дверях столовой возник рослый румяный м<о>лодец – личный адъютант президента, – малиново позванивая шпорами, приблизился к столу и с легким поклоном поставил перед Андреем запотевший графинчик с томатным соком.

Экзорцизм — дело тяжкое, неблагодарное и долгое, наполненное заунывными голосами монахов, воплями не желающего покидать человеческое тело духа, перемешанных с ором этого самого тела, которому тоже приходится несладко. Мне приходилось бывать на подобных церемониях, и я заранее приготовился к тому, что в голове у меня до самого вечера будут звенеть крики, молитвы и проклятия, листы протоколов отсыреют и чернила начнут расплываться, а спасаемый начнет говорить с такой скоростью, что я не успею записать и половины его признаний. Впрочем, как раз это не беда — то, что я не запомню, наверняка будет проходить по ведомству бреда и белой горячки.

– Спасибо, Паркер, – сказал Андрей. – Ничего, я сам налью.

Гейгер кивнул, и Паркера не стало.

Однако я забыл, что нунциатуру Консьержери подбирали из знатоков своего дела. Отец Мюллер и его правая рука отче Лабрайд помнили ритуал, что называется, назубок, даже не справляясь с рекомендуемым для таких случаев «Thesaurus Exorcismorum», и мне оставалось только прислушиваться, как первоначальная литания об успехе задуманного сменяется положенным пятьдесят четвертым Псалмом и молением об изгнании «злобного дракона».

– Дрессировочка! – прошамкал Изя набитым ртом.

Кающийся тип сидел смирно, только дрожал и хлюпал носом, но когда герр Мюллер попытался вопросить обосновавшегося в нем демона, взвился, хлопая цепями по стенам, и заблажил так, что из-за двери заглянул стражник, узнать, не нужна ли какая помощь. Цепи, к счастью, оказались крепкими, демон (теперь я уже не сомневался в правоте отца Лабрайда) — слабоватым, и, вволю подрав горло, смирился с грядущим изгнанием. Мне стало немного жутковато — наш одержимый сидел, вытянувшись в струнку и, пялясь неизвестно куда выпученными карими глазенками, отвечал на вопросы, почти не раскрывая рта, размеренным и глуховатым голосом, весьма отдаленно смахивающим на человеческий. «Впрочем, — подумалось мне, — чревовещатели со Двора Чудес умеют проделывать трюки получше этого».

– Славный парнишка, – сказал Андрей.

Допрос повел отец Густав, изредка вмешивался педантично уточняющий некоторые подробности отец Алистер, я деловито скрипел пером и прикидывал, на сколько может растянуться это представление. Выходило, что демону можно только посочувствовать.

– А вот у Манджуро за обедом водку подают, – сказал Изя.

Я в точности записал в протокол все, что говорил демон, устрашенный грозными инквизиторами, но здесь приведу лишь самые интересные вопросы и ответы. Допрашивали, разумеется, наши светоносные отцы Густав и Лабрайд:

– Стукач! – сказал ему Гейгер с упреком.

— Я, Густав Мюллер, священник Христа и Церкви, во имя Господа нашего, повелеваю тебе, нечистый дух, если ты находишься и прячешься в теле данного человека, созданного Богом, дабы ты обозначил свое присутствие в привычной тебе манере, и назвал имя, на кое ты станешь откликаться.

– Почему это? – удивился Изя.

— Адрамаэль, — неприязненно ответил демон и заставил подчиненного ему одержимца харкнуть в святого отца. К счастью не попал.

– Если Манджуро в рабочее время жрет водку, я должен его наказать.

— Давно ли ты овладел этим человеком и при каких обстоятельствах?

– Всех не перестреляешь, – сказал Изя.

— Год назад по вашему счету. Я вошел в него вместе с его нечестивыми мыслями и потому, что мне было приказано.

– Смертная казнь отменена, – сказал Гейгер. – Впрочем, точно не помню. Надо у Чачуа спросить…

— Собираешься ли ты добровольно покинуть это тело?

– А что случилось с предшественником Чачуа? – невинно осведомился Изя.

— Нет, — судя по выражению лица одержимого, он пытался изобразить ухмылку, хотя получалось в точности то самое выражение, что у собаки с прищемленным дверью хвостом.

– Это была чистая случайность, – сказал Гейгер. – Перестрелка.

— Зачем ты вселился в этого человека?

– Между прочим, отличный был работник, – заметил Андрей. – Чачуа свое дело знает, но шеф!.. Это был феноменальный человек.

— Дабы подчинить его.

– Н-да, наломали мы тогда дров… – сказал Гейгер задумчиво. – Молодо-зелено…

— Ради каких целей?

– Все хорошо, что хорошо кончается, – сказал Андрей.

— Сие ведомо моему хозяину, но не мне.

– Еще ничего не кончилось! – возразил Изя. – Откуда вы взяли, что все уже кончилось?

— Кто твой хозяин?

– Ну, пальба-то, во всяком случае, кончилась, – проворчал Андрей.

— Демон, принявший облик человека.

– Настоящая пальба еще и не начиналась, – объявил Изя. – Слушай, Фриц, на тебя были покушения?

— Какого человека? Назови его имя.

Гейгер нахмурился.

— Нет (пауза). Он живет в Праге... — опять пауза, одержимый начинает раскачиваться взад-вперед, высовывает и втягивает язык, не в силах заговорить. — В Праге. В доме, полном личин.

– Что за идиотская мысль? Конечно, нет.

— Есть ли в Париже или Праге люди, подобные тебе? Назови их.

– Будут, – пообещал Изя.

— Есть, но я их не встречал, — последовала новая долгая пауза, сменяющаяся бульканьем и невнятно выговоренным именем, похожим на «Мартин». — Он среди них.

– Спасибо, – сказал Гейгер холодно.

— Ведомо ли тебе что-нибудь о секте, именующей себя Орденом Козла?

– Будут покушения, – продолжал Изя, – будет взрыв наркомании. Будут сытые бунты. Хиппи уже появились, я о них и не говорю. Будут самоубийства протеста, самосожжения, самовзрывания… Впрочем, они уже есть.

Дальше понеслась хриплая, приглушенная скороговорка:

Гейгер и Андрей переглянулись.

— Прага, Прага... Филипп... Филипп-алхимик. Он не такой как я, он может приказывать. Они кружат возле Праги, они ищут входа... Улетай, святая ворона, не то на тебя поставят силки...

– Пожалуйста, – сказал Андрей с досадой. – Уже знает.

На «святую ворону» герр Мюллер, кажется, обиделся. Вдобавок зловредный «Адрамаэль» явно сдавал позиции: отмалчивался или зло шипел в ответ, что предвещало его скорую кончину. Святые отцы, решив, что из этого на редкость бестолкового демона больше ничего не вытянешь, приступили к финальному экзорцизму, долженствующему окончательно изгнать злого духа из тела человека туда, откуда он явился. Не принимавший участия отец Алистер украдкой потянул меня за рукав.

– Интересно, откуда? – проговорил Гейгер, рассматривая Изю прищуренными глазами.

— Что сказано в письме? — преспокойно осведомился он. Я сделал невинные глаза:

– Что я знаю? – спросил Изя быстро. Он положил вилку. – Погодите-ка!.. А! Так, значит, это было самоубийство протеста? То-то я думаю – что за бред собачий? Взрывники какие-то пьяные с динамитом шляются… Вот оно что! А я, честно говоря, вообразил, что это – попытка покушения… Понятно… А кто это был на самом деле?

— В каком письме, святой отец?

– Некто Денни Ли, – сказал Гейгер, помолчав. – Андрей его знал.

— Ап Гвиттерин, не прикидывайтесь глупее, чем вы есть, — отец Мак-Дафф с неудовольствием покосился в сторону одержимого, от чьих воплей, казалось, сейчас треснет потолок. — Зная вашу натуру, могу смело предположить: стоило почтеннейшему господину Мюллеру отвернуться, вы тут же сунули нос в его почту. Послушайте, мы же вроде договорились: новости в обмен на новости.

– Ли… – задумчиво проговорил Изя, рассеянно растирая по лацкану пиджака брызги майонеза. – Денни Ли… Подожди, он такой тощий… Журналист?

– Ты его тоже знал, – сказал Андрей. – Помнишь, у меня в газете…

Я подумал, прикинул так и эдак... И быстрым шепотом пересказал отцу Алистеру краткое содержание послания из Праги. Мне не понадобилось обращать его внимание на многочисленные совпадения и уже двукратно прозвучавшее упоминание об Ордене Козла. Он только кивнул и пробормотал: «Вот оно откуда тянется...»

– Да-да-да! – воскликнул Изя. – Правильно! Вспомнил.

— Может, этот тип тоже из этих... козлопоклонников? — предположил я. — Струсил и побежал к нам, просить защиты.

– Только ради бога, держи язык за зубами, – сказал Гейгер.

— Насчет «струсил» ты совершенно прав, но, будь я главой секты, я таких юнцов гнал бы из нее паршивой метлой, — не задумываясь, ответил отец Мак-Дафф, и, уже возвращаясь на свое место, через плечо бросил: — Как по-твоему, что такое «дом, полный личин»? Балаган? Театр? Кстати, в Праге есть театр?

Изя с обычной своей окаменевшей улыбкой взялся за бородавку на шее.

— Помнится, лет десять назад император Рудольф издавал указ о запрещении любых лицедейских сборищ, — неуверенно сказал я. — Сейчас — не знаю...

– Вот это, значит, кто… – бормотал он. – Понятно… Понятно… Обложился, значит, взрывчаткой и вышел на площадь… Письма, наверное, разослал по всем газетам, чудак… Так-так-так… И что ты теперь намерен предпринять? – обратился он к Гейгеру.

Пока мы упражнялись в сообразительности, экзорцизм завершился, и пакостный дух, на прощание заставив свое неудачливое вместилище попрыгать на табурете и весьма похоже изобразить набор звуков, приличествующих скотному двору, сдался, то бишь...

– Я уже предпринял, – сказал Гейгер.

— ...Изошел! — торжественно провозгласили отец Густав и отец Лабрайд, весьма довольные своими действиями. Бывший одержимый с нескрываемым ужасом огляделся по сторонам, соображая, куда это он угодил, затем, что-то припомнив и сопоставив, разразился очередной долгой благодарственной речью, и в завершение попросил пить. Теперь, когда он отвечал сам за себя, он стал выглядеть несколько получше, хотя мне по-прежнему не нравился этот уж больно искренний взгляд.