5

Все шло своим чередом, как полагается.

Об этом она вдруг подумала, когда наконец выкроила минутку на сигарету. Беата Косе, заведующая секретариатом министра юстиции, не была заядлой курильщицей, но, как правило, носила с собой в сумке пачку сигарет. Она надела пальто и лифтом спустилась в вестибюль. Внутрь никого не пускали, по обе стороны дверей стояла вооруженная охрана. Она поежилась, кивнула сотруднику в штатском, и тот незамедлительно выпустил ее за ограждения.

Она перешла через улицу.

Все действительно шло как полагается. Чисто теоретические секретные директивы за считаные утренние часы стали реальностью. Оборудование связи и процедуры оповещения функционировали чин чином. Ключевой персонал собран, штаб сформирован. Даже министр обороны, по случаю национального праздника находившийся на Шпицбергене, вернулся в столицу. Каждый знал свою роль и свое место в мощной машине, которая была приведена в действие и словно бы уже работала сама собой. Петер Салхус, правда, полагал, что они опоздали на час-другой, однако Беата все равно невольно испытывала гордость: ведь она как-никак причастна к большому историческому событию.

— Стыдись, — проворчала она себе под нос и закурила.

Весть об исчезновении американского президента до сих пор заметно не умерила праздничного веселья. Гомон и крики «ура» с Карл-Юханс-гате приглушенным эхом отдавались среди зданий правительственного квартала. Люди, спешившие мимо нее по тротуару, улыбались и смеялись. Вероятно, ничего не знали. Хотя новость давно просочилась наружу и оба крупных телеканала все утро передавали экстренные информационные выпуски, народ, похоже, не желал, чтобы ему мешали в ежегодном пышном чествовании себя самого.

Сигарета доставила Беате удовольствие.

И, секунду помедлив, она закурила еще одну. Взгляд меж тем скользнул от группы журналистов у подъезда к зеленым бронированным окнам седьмого этажа, которые заметно отличались от всех остальных. В глубине души она часто удивлялась, зачем министру юстиции понадобились в офисе пуленепробиваемые окна, если он в одиночку, без охраны, ходит в супермаркет, а дома у него установлена самая что ни на есть простенькая сигнализация. Наверно, так и должно быть, подумала она, поскольку всегда с предельной лояльностью и спокойствием принимала сложившиеся обстоятельства.

Сверху на нее смотрел какой-то мужчина.

Она нерешительно подняла руку в знак привета. Он помахал в ответ. Петер Салхус — вот это кто. Хороший мужик. Надежный, обходительный, не в пример многим высокопоставленным персонам, которые, постоянно бывая в офисе министра юстиции, как бы и не замечали ее.

Беата Косе бросила окурок, слегка затоптала. Снова подняв голову, она вроде бы увидела, как Салхус что-то сказал, а потом задернул шторы и отошел в глубь помещения.

Мимо медленно проехал полицейский автомобиль, без сирены, но с включенной синей мигалкой.

— Раз уж мы тут одни… — сказал Петер Салхус, поскольку, кроме него, в кабинете с зелеными стеклами находились только министр юстиции и начальник ословской полиции, — то я, пожалуй, позволю себе вопрос… — Он поскреб бороду, сглотнул и, глядя на начальника полиции Бастесена, неожиданно воскликнул: — Отель «Опера»! Отель «Опера»!

— Да…

— Почему?

— Я не вполне понимаю, в чем вопрос, — обронил Бастесен с легкой обидой и наморщил лоб. — На сей счет было…

— У нас есть «Континенталь» и «Гранд», — перебил Салхус неестественно тихим голосом. — Весьма шикарные гостиницы с давними традициями. Есть превосходные резиденции и… — Он еще понизил голос, ткнул пальцем в огромный план центра Осло, разложенный на столе. — Там останавливались королевские особы. Принцессы и президенты. Альберт Эйнштейн, черт побери… — Салхус замолчал, глубоко вздохнул. — И Бог весть сколько еще всяких знаменитостей, кинозвезд и нобелевских лауреатов тихо-мирно почивали там в своих постелях… — Его указательный палец едва не пробуравил план. — А американского президента почему-то решили поселить в этой дурацкой трансформаторной будке между железнодорожным вокзалом, где кишмя кишат наркоманы, и идиотской стройплощадкой. Господи боже мой…

Поморщившись, Салхус выпрямил спину. Тишину нарушало лишь слабое гудение кондиционера. Министр и Бастесен склонились над столом, пристально изучая план, будто госпожа президент могла скрываться там, среди названий улиц и заштрихованных кварталов.

— Как вы до этого додумались?

Министр юстиции отступил на шаг-другой от стола. Начальник полиции Бастесен смахнул с мундира невидимую пылинку.

— Никто из нас не заслужил, чтобы с ним говорили подобным тоном, — спокойно сказал он. — И позволь напомнить, что именно мы сейчас в ответе за охрану. То бишь за безопасность всех объектов, как норвежских, так и зарубежных. И уверяю тебя…

— Терье, — перебил Салхус, надул щеки и медленно выпустил воздух. — Извини. Ты прав. Напрасно я так вспылил. Но… Мы же отлично изучили «Гранд»! До мелочей отработали охрану «Континенталя»! Так почему, скажите на милость…

— Позволь мне ответить в конце-то концов!

— Давайте сядем, — решительно предложил министр юстиции.

Но остальные будто и не слышали.

— Там только что отделали президентские апартаменты, — сказал Бастесен. — Отель готовится к приему культурной элиты. Крупных звезд. До сих пор их реноме, пожалуй, было не слишком… Словом, до «Гранда» они не дотягивали, если можно так выразиться, но, когда выстроят новый оперный театр, изысканное местоположение сразу даст им преимущество перед конкурентами и… — Пальцем он изобразил круг возле залива Бьёрвика. — Сейчас там, конечно, как на перевозе и не особенно приглядно. Это нельзя не признать. Но, учитывая планы… Президентские апартаменты удовлетворяли всем нашим требованиям. И эстетическим, и практическим, а особенно требованиям безопасности. Великолепный вид из окон. Они присоединили к существовавшим апартаментам еще два номера на десятом этаже, получив таким образом… А кроме того… — Он криво улыбнулся. — Вполне приемлемая цена.

Тихий ангел пролетел по кабинету. Салхус недоверчиво смотрел на Бастесена, который не поднимал глаз от плана города.

— Приемлемая цена, — в конце концов простонал начальник Службы безопасности. — Американский президент приезжает в Норвегию. Необходимо обеспечить высший уровень безопасности, наивысший, если угодно. И вы выбираете отель… по дешевке! По дешевке!

— Твоему ведомству тоже наверняка известно, — невозмутимо продолжил Бастесен, — что задача каждого начальника — по возможности экономить государственные средства. Мы провели всесторонний сравнительный анализ отеля «Опера» и других названных тобою гостиниц. «Опера» вышла на первое место. По всем статьям. И позвольте напомнить: госпожа президент прибыла в сопровождении собственной, весьма многочисленной службы безопасности. Secret Service, разумеется, проинспектировала всю территорию. Самым дотошным образом. И замечаний практически не имела, насколько нам известно.

— Думаю, с этим вопросом можно закончить, — вмешался министр юстиции. — Надо принять реальность как она есть, а не пускаться задним числом в рассуждения, что было бы, если бы… Давайте займемся… — Он прошел к двери, открыл ее.

— Где чертежи? — спросил Петер Салхус, глядя на начальника полиции.

— Чертежи отеля?

Салхус кивнул.

— Они у нас. Я распоряжусь, чтобы тебе немедля предоставили копии.

— Спасибо. — Примирительным жестом Салхус протянул руку. Бастесен, помедлив, пожал ее.

Было уже начало третьего. О Хелен Бентли по-прежнему ни слуху ни духу. И по-прежнему даже неизвестно в точности, когда она пропала. И ни начальник Службы безопасности, ни начальник ословской полиции еще не знали, что поэтажные планы отеля «Опера», которые они штудировали в унылом здании на Грёнланнслейр, 44, не вполне соответствовали действительности.

6

Проснулся он оттого, что в ухе было полно блевотины.

От мерзкой вони свербело в носу, и он попробовал привстать. Руки не слушались. Он рухнул на прежнее место. Н-да, это уж чересчур. Еще и блевать начал. Успел забыть, когда его последний раз выворачивало от всей этой дряни, которую он в себя вливал. За многие десятилетия желудок притерпелся и не восставал. Остерегался он только денатурата. Денатурат — это смерть. Два года назад, ловко провернув дельце с контрабандой, он вместе с двумя собутыльниками загремел в больницу. Отравление метанолом. Один кореш помер. Второй ослеп. Сам он через пять дней оклемался и двинул домой, живехонький. Врач сказал, что ему чертовски повезло.

Привычка, подумал он тогда. Очень полезная штука.

Но денатурата с тех пор остерегался.

В квартире царил жуткий бардак. Он это знал. Не мешало бы что-то предпринять. А то ведь соседи начали жаловаться. На вонищу в первую очередь. Надо маленько прибрать, иначе выставят на улицу.

Он снова попробовал подняться.

Черт. Перед глазами сплошная круговерть.

В паху сильная боль, в волосах блевотина. Если спустить ноги с дивана, то, возможно, встать все-таки удастся. Кабы не этот треклятый рак, все бы обошлось. Он бы не блевал. И имел бы силы встать.

Медленно, стараясь не напрягать жалкие остатки мускулатуры на тщедушном теле, он сдвинул ноги с дивана к журнальному столику. Постепенно привел себя в более-менее вертикальное положение, опершись коленками на скомканный половик и припав грудью к диванному сиденью, словно в молитве.

Телевизор орал слишком громко.

Он вспомнил, что включил его, когда под утро явился домой. Смутно вспомнил и что кто-то стучал в дверь. Сердито, со всей силы, н-да, эти окаянные соседи вечно донимали его — то спозаранку, то за полночь. К счастью, больше ничего не произошло. В такой день, как нынче, полиции недосуг тащиться сюда да забирать старого алкаша.

— Да здравствует Семнадцатое мая! Ура! — натужно просипел он, кое-как взгромоздившись на диван.


— По-прежнему точно неизвестно, когда президент Бентли исчезла из гостиницы…


Голос ведущего ножом вонзался в измученные мозги. Он попытался разыскать пульт в тарараме на столике. Пакет картофельных чипсов опрокинулся на старые газеты и купался в пиве из перевернутой вверх дном банки. Почти целую пиццу, которую он накануне получил в подарок от кореша и приберег на праздник, кто-то изрядно подъел. Только вот непонятно — кто.


— Насколько известно редакции «Ежедневного обозрения», американский президент…


Да-а, а ведь ночка выдалась отличная, по всем статьям.

Настоящая выпивка, не чета всегдашней паршивой водяре да самогону. Ему досталось целых пол-литра «Аппер тен». И сказать по правде, это еще не все. Он перехватил кой-чего у других, украдкой, конечно, только раз вспыхнула небольшая потасовка. Но это нормально, обычное дело промеж корешей. Когда попойка кончилась, он еще пару чекушек прикарманил. Харримарри слова бы не сказала супротив. Харримарри — баба своя в доску. Ей здорово повезло, когда та полицейская и ейная богатенькая лесба подобрали ее и взяли к себе домработницей. Живет она теперь в западном Осло, впору нос задрать. Но Харримарри не из таковских, она помнит, откуда вышла. И хотя носа не высовывает из квартиры, сидит там как в крепости, но денежки Верит в Бурет присылает, дважды в год. 17 Мая и на Рождество. Тогда вся давняя компашка гуляет напропалую. Пируют как порядочные.

После такой роскошной пирушки он бы никак не должен чувствовать себя настолько паршиво.

Дело не в выпивке, всему виной окаянный рак яичек.

Когда он под утро, должно быть часа в четыре, тащился домой, над фьордом разливался прямо-таки волшебный свет. Само собой, выпускники горланили вовсю и выпендривались, но в спокойные мгновения он нет-нет да и присаживался отдохнуть. На лавочке, а не то на ограде возле мусорного бака, где нашел целехонькую, непочатую бутылочку пива.

Свет весной такой чистый, красивый. Деревья казались словно бы дружелюбнее, и даже машины сигналили не так злобно, когда его раз-другой резко занесло на проезжую часть и водителю пришлось жать на тормоза.

Осло — его город.


— Полиция просит всех, кто, возможно, что-то видел…


Черт, да куда же запропастился пульт?

Ах, вот он. Наконец-то. Под пиццей запрятался. Он убавил громкость и снова плюхнулся на диван.

— Бог ты мой, — растерянно пробормотал он.

На экране показывали одежду. Синие брюки. Ярко-красный жакет. Туфли, самые обыкновенные с виду.


— …по данным полиции, именно так была одета президент Бентли, когда исчезла. Очень важно…


На часах тогда было десять минут пятого.

Он аккурат посмотрел на башенные часы возле старой Восточной дороги и тут заметил ее. Ее и двух мужиков. Она была в красном жакете, но для выпускницы старовата.

Ох, блин, как же болит в паху!

Кто-то пропал?

Ночка выдалась хоть куда. Он, конечно, крепко поддал, но был вполне в своем виде, раз сумел через весь город добраться до дома, и наелся досыта, и чувствовал себя хорошо. Улицы разукрашены цветными гирляндами, чистота кругом, это он тоже заметил.

Вонища от блевотины — сущий кошмар. Надо что-то делать. Прибрать маленько. Отмыть, чтоб на улицу не вышвырнули.

Он закрыл глаза.

Треклятый рак. Впрочем, все равно помирать, не от одного, так от другого, думал он. Ничего не попишешь. Ему всего шестьдесят один, но, если вдуматься, в общем-то достаточно.

Он медленно завалился на бок и крепко уснул, снова угодив ухом в блевотину.

7

— …таковы обстоятельства.

Премьер-министр откинулся на спинку кресла. В просторном кабинете воцарилась тишина. Едва уловимая влажная дымка висела в воздухе. Не мешало бы проветрить. Петер Салхус сплел ладони на затылке, обвел взглядом помещение. По одной стене тянулся длиннущий шкаф. Но главное место здесь занимал массивный стол с четырнадцатью креслами вокруг него. На другой стене — плазменный экран. Динамики стояли на стеклянных полках, укрепленных невысоко над полом. На стене напротив — пожелтевшая карта мира.

— Стало быть, эти… — Начальник ословской полиции Терье Бастесен, похоже, хотел сказать хамы, но сдержался: —…агенты будут постоянно пялиться нам через плечо. Вникать во все, что мы найдем и предпримем, что думаем и планируем. Н-да.

Премьер-министр отозваться не успел; Петер Салхус глубоко вздохнул, положил руки на стол, быстро наклонился вперед и тихо проговорил:

— Полагаю, нам прежде всего нужно четко уяснить себе одну вещь. А именно: американцы ни в коем случае не позволят своему президенту раствориться в воздухе, они в лепешку расшибутся, чтобы, во-первых… — он поднял вверх палец, — найти ее. Во-вторых… — еще один палец поднялся вверх, — поймать того или тех, кто ее похитил. А в-третьих… — Салхус усмехнулся, — небо и землю перевернут, да и ад тоже, если надо, но покарают виновных. И произойдет это не здесь, чтоб вы знали. В смысле, наказание.

Министр юстиции сухо кашлянул. Все воззрились на него. За все время совещания он впервые открыл рот:

— Американцы — наши друзья и добрые союзники. — В голосе его сквозила какая-то паническая торжественность, и Петер Салхус зажмурился, чтобы не перебить. — И мы, безусловно, окажем им всяческое содействие. Однако все должны четко понимать, — тут министр несколько резковато хватил кулаком по столу, — что находимся мы в Норвегии. Под норвежской юрисдикцией. И вести расследование будет норвежская полиция. Это необходимо разъяснить изначально. А когда преступник будет схвачен, именно норвежский суд… — Голос сорвался, и он сам это услышал. Замолчал. Откашлялся и хотел было продолжить.

— При всем уважении… — По контрасту голос Петера Салхуса прозвучал металлически грубо. Он встал. Министр юстиции так и сидел с открытым ртом, а Салхус продолжал, даже не взглянув на главного политического руководителя всей национальной полиции: — Господин премьер-министр, мне кажется, пора обсудить практические моменты.

Министр внутренних дел, худая женщина в парадном мундире, которая на протяжении всего совещания не произнесла ни слова, откинулась на спинку кресла, скрестила руки на груди. Большей частью она сидела с отсутствующим видом и дважды выходила, чтобы ответить на звонки по мобильному. Сейчас она устремила взгляд на начальника Службы безопасности и как будто бы заинтересовалась.

— Считаю необходимым, — сердито начал министр юстиции, — обратить ваше внимание на…

— Думаю, к этому мы вернемся чуть позже, — вмешался премьер-министр, сделав жест, который, видимо, был задуман как успокаивающий, но походил скорее на одергивание непослушного ребенка. — Продолжай, Салхус. О каких практических моментах ты толкуешь? Что именно ты заметил, а все мы чуть ли не упустили?

Его глаза, и без того непропорционально узкие для круглого лица, сейчас вообще превратились в щелки, словно прорезанные скальпелем.

— Неужели один я, — Петер Салхус развел руками, — неужели один я воспринимаю эту ситуацию как полный абсурд? — И, не дожидаясь ответа, продолжил: — Маленькая военно-воздушная армия вдобавок к борту номер один. Круглым счетом пятьдесят агентов Secret Service. Два бронированных автомобиля. Собака, тренированная на поиски взрывчатки. Целая орда спецсоветников, то есть по большому счету агентов ФБР, если кто из вас сомневается… — Он старался не смотреть на министра юстиции, который упорно помешивал карандашом в чашке кофе. — Вот с такой свитой американский президент прибыла в Норвегию. И знаете что? Это на удивление мало! — Он наклонился над столом, уперся ладонями в столешницу. — Мало!

Салхус дал этому слову как бы повисеть в воздухе, точно добиваясь шокирующего эффекта.

— Что-то я не пойму, куда ты, собственно, клонишь, — спокойно проговорила министр внутренних дел. — Мы все прекрасно знаем, кто сопровождает президента, и, на мой взгляд, это отнюдь не…

— Фактически это очень мало, — повторил Петер Салхус. — Как правило, американский президент привозит с собой две-три сотни агентов. Собственных поваров, целый парк автомобилей. Громадный фургон с современным оборудованием связи. Военный автомобиль «скорой помощи». Пуленепробиваемые экраны, используемые во время публичных выступлений, компьютеры, целые псарни — ищеек, собак, натренированных на взрывчатку, сторожевых псов.

Он выпрямился и опять поморщился.

— Но сюда приезжает дама с прямо-таки малочисленным сопровождением. Прошу прощения… — быстро сказал он, жестом останавливая возражения премьер-министра. — В смысле президент. Госпожа президент. Но почему? — наверняка спросите вы. Почему, скажите на милость, американский президент отправляется в свою первую зарубежную поездку с настолько немногочисленной охраной?

Слушатели, судя по всему, не очень-то над этим задумывались. Наоборот, до сих пор речь все время шла о куче американских чиновников, которые стучали в двери, заявлялись в офисы, реквизировали оборудование и вообще чинили препятствия норвежской полиции.

— Потому что здесь безопасно, — медленно, с расстановкой отчеканил он и повторил: — Потому что в Норвегии безопасно. Мы так думали. Только посмотрите на нас. — Он медленно стукнул себя по груди и, поскольку все слушали его внимательно, негромко повторил: — Абсурдная ситуация. Эта маленькая загогулина на карте, эта…

Салхус бросил взгляд на карту мира: затертые углы, жирные буквы Югославия тянулись по Балканам, — и только головой покачал.

— Добрая старая Норвегия, — сказал он, проведя пальцем по карте с севера на юг. — Много лет мы рассуждали о том, каким пестрым стало наше общество и какое множество культур впитала наша нация, а в следующий миг баюкали себя представлением о безмятежности и инаковости. Мир подступил к нам совсем близко, твердим мы и при этом до глубины души обижаемся на этот самый мир, если он не смотрит на нас в точности так же, как мы сами, то есть не считает нас идиллическим пятном на карте. Мирным уголком, богатым, щедрым, доброжелательным ко всем.

Он прикусил нижнюю губу.

— Мы оказались в средоточии серьезного, опасного конфликта, и я хочу, чтобы вы вполне это осознали. Страна подготовлена к разного рода кризисам, насколько к ним вообще можно подготовиться. Мы готовы к эпидемиям и иным катастрофам. Кое-кто даже полагает, что мы и к войне готовы…

Он слегка улыбнулся министру обороны, но тот сидел с каменным лицом.

— Однако мы совершенно не готовы вот к этому. К происходящему сейчас.

— Уточни, — обронила министр внутренних дел ясным и звонким голосом.

— К тому, что проворонили американского президента.

Министр юстиции некстати вздохнул, что прозвучало как смешок.

— И с этим они так просто примириться не могут, — невозмутимо добавил Салхус, возвращаясь к своему креслу. — Конечно, в ходе истории американцы теряли президентов, на которых совершались покушения. Но никогда, ни единого разу, на чужой территории. И смею вас уверить, — он грузно сел, — каждый из агентов Secret Service, которые сейчас шныряют вокруг и осложняют жизнь нашим сотрудникам, воспринимают это как свое личное дело. Сугубо личное. This happened on their watch,[12] и они отнюдь не желают, чтобы всю вину свалили на них. Для них это хуже, чем… Для них это…

Премьер-министр воспользовался заминкой и быстро спросил:

— С кем… с кем, собственно, можно их сопоставить?

— Ни с кем.

— Ни с кем? Но ведь это полицейское подразделение, и…

— Верно. Они выполняют также целый ряд других задач, но главное место в их работе занимает обеспечение охраны, так повелось со времен покушения на президента Мак-Кинли в тысяча девятьсот первом году. Случившееся сегодня ночью всерьез ставит их репутацию под угрозу. Особенно потому, что связано с нешуточным просчетом. Ими же и допущенным.

Карандаш министра юстиции все так же позвякивал в кофейной чашке. Больше не слышалось ни звука. На сей раз и вопросов не последовало.

— Они ошиблись в оценке ситуации, — сказал Петер Салхус. — Грубейшим образом ошиблись. Не мы одни считаем эту страну мирным уголком опасного мира. Американцы тоже. И, помимо пропажи президента, самое прискорбное во всем этом деле то, что американцы действительно поверили в здешнюю безмятежность. Хотя вообще-то им куда сподручнее оценивать такие вещи, нежели нам. Им следовало бы просто-напросто проявить объективность, поскольку…

— Поскольку у них несравненно больше разведданных, — медленно докончила министр внутренних дел.

— Да.

— Конечно, — сказал премьер-министр.

— Вот именно, — кивнул министр обороны.

— Да, — повторил Петер Салхус.

Повисла тишина. Даже министр юстиции оставил в покое свою чашку. Плазменный экран на стене светился ровной голубизной, не имея ничего сообщить. Одна из ламп дневного света под потолком замигала, неравномерно и беззвучно. Когда тишину нарушила муха, с глухим жужжанием устремившаяся вверх, Петер Салхус проводил ее взглядом. Тишина между тем становилась мучительно неловкой.

— Короче говоря, американцы понятия не имеют, о чем идет дело, — подытожил глава правительства. Он собрал в стопку свои бумаги, не делая, впрочем, иных знаков, что хочет закончить совещание. — В смысле они тоже понятия не имеют.

— Я бы сказал, они не имели понятия, — помедлив, сказал Салхус. — То бишь заранее. Сейчас им необходимо проанализировать огромный материал, который у них всегда под рукой. Проанализировать заново. Разложить карты по-другому и посмотреть, какая составится картина.

— Но проблема в том, — заметила министр внутренних дел, легонько отмахиваясь от надоедливой мухи, — что карт у них слишком много.

Салхус кивнул.

— Ты и представить себе не можешь сколько. — Уныло глядя на нее, он прикусил большой палец. — Нам трудно представить себе, чем они занимаются. И какую получают информацию. После одиннадцатого сентября ФБР во много раз увеличило штат сотрудников и бюджет. Раньше это была вполне традиционная полицейская структура с четкими полицейскими задачами, главным образом внутренними, американскими, теперь львиную долю денег и персонала поглощает антитеррористическая деятельность. А это, дамы и господа… — Он взял со стола официальный портрет Хелен Бентли. — Похищение президента однозначно подпадает под американское определение терроризма. Они стаями сюда слетятся, будьте уверены. Как я говорил, в свите президента и без того наверняка есть фэбээровцы. But we ain\'t seen nothing yet.[13] — Салхус грустно усмехнулся и, рассеянно глядя на фото президента, провел пальцем по сгибу воротника сорочки.

— По моей информации, через три часа в аэропорту приземлится спецрейс, — подтвердила министр внутренних дел. — А следом наверняка еще несколько.

Премьер-министр пробежал пальцами по столешнице. Рука замерла возле лужицы кофе. Две резкие вертикальные морщины проступили меж горизонтальными складками, где лишь благодаря отблескам света угадывались глаза.

— Ни о каком вторжении тут речи нет, — сказал он с явной досадой. — А послушать тебя, так мы целиком и полностью отданы на произвол американцев, Салхус. Не подлежит ни малейшему сомнению, — он еще немного возвысил голос, — что все это случилось на норвежской земле. Разумеется, мы не пожалеем усилий и средств и отнесемся к американцам с надлежащим уважением. Однако дело это норвежское и таковым останется. Делом норвежской полиции и норвежского правосудия.

— Желаю удачи, — пробормотал Петер Салхус, потирая пальцами лоб.

— Попрошу избавить меня от подобных…

Премьер-министр не договорил, поднес ко рту стакан с водой. Рука слегка дрожала, и он поставил стакан, так и не сделав глотка. Прежде чем он продолжил, министр внутренних дел наклонилась над столом:

— Петер, что, собственно, ты имеешь в виду? По-твоему, мы должны передать все дело на откуп американцам? Отказаться от своего суверенитета и юрисдикции? Ты что, шутишь?

— Ничего такого я, конечно, в виду не имею, — отозвался Салхус и помедлил, несколько удивленный фамильярностью обращения. — Вообще-то… я имею в виду прямо противоположное. Весь опыт — политический, профессионально-полицейский, исторический, а в данном случае и военный — свидетельствует, что здесь у нас огромное преимущество над американцами.

В дверь постучали, у косяка вспыхнула красная лампочка.

Никто и ухом не повел.

— Мы норвежцы, — сказал Петер Салхус. — Мы знаем свою страну. Владеем языком. Инфраструктурой. Географией, топографией. Архитектурой, городами и весями. Мы норвежцы. Они — американцы.

Стук в дверь повторился, на сей раз настойчивее.

— Мы уже взялись за дело, — продолжал Салхус, пожав плечами. — Машина запущена. Мы собрались здесь. Все, кому положено. Экстренные меры приняты. Люди мобилизованы. Все ведомства давно подняты по тревоге и ждут приказа. Протоколом пока занимаются МИД и Министерство юстиции. Я только хотел подчеркнуть…

Он осекся, когда в кабинет вошла полноватая женщина средних лет и, не говоря ни слова, положила перед премьером какую-то бумагу, на которую тот даже не взглянул, наоборот, кивнул Салхусу и коротко бросил:

— Продолжай.

— Я хотел подчеркнуть, что нам необходимо отдавать себе отчет, с какими силами мы имеем дело. Не стоит обольщаться иллюзиями, что американцы в данной ситуации позволят собою руководить. Они наверняка выйдут за рамки дозволенного на чужой территории, и не раз. Одновременно мы не можем не признать, что они располагают навыками, оборудованием и информацией, которые могут сыграть решающую роль в этом деле. Короче говоря, нам без них не обойтись. И самое важное — убедить их, что… — Он взял в руки стакан, рассеянно взглянул на него. Внутри сидела муха, едва шевеля крылышками, полудохлая. — Что мы нужны им ничуть не меньше, чем они нам, — решительно докончил он, вертя в руках пустой стакан. — В противном случае они нас раздавят. А если мы придем к взаимному доверию, то нам опять-таки следует всенепременно стараться не слишком акцентировать такие слова, как юрисдикция, норвежская территория, суверенитет.

— Примерно то же мог бы сказать Видкун Квислинг,[14] — заметил министр обороны. — В апреле сорок пятого.

Засим воцарилась поистине гробовая тишина. Муха и та сдалась, лежала кверху лапками на дне стакана. Рука премьера, безостановочно теребившая стопку бумаг, мгновенно замерла. Министр внутренних дел, выпрямившись, застыла в кресле. Министр иностранных дел, за все время совещания не проронивший почти ни слова, оцепенел, прищурив глаза и открыв рот.

— Нет, — наконец проговорил Петер Салхус, так тихо, что премьер-министр на другом конце огромного стола вряд ли его услышал. — Нет, не то же. Отнюдь не то же… Полагаю, совещание окончено.

Он устало, медленно встал и, не взглянув на главу правительства, направился к двери. С бумагами в руке, не глядя ни на кого из присутствующих, во все глаза смотревших на него. Когда он поравнялся с премьером, который сидел ближе всех к двери, тот примирительно тронул его за локоть:

— Спасибо.

Салхус не ответил.

Премьер по-прежнему держал его за локоть.

— Слушай… ты что, вправду восхищаешься агентами ФБР?

Петер Салхус не мог взять в толк, куда он клонит, и потому молчал.

— И агентами Secret Service тоже, да?

— Восхищаюсь… — медленно повторил Петер Салхус, словно не вполне понимая смысл этого слова. Он высвободил локоть, посмотрел премьеру прямо в глаза, кивнул: — Пожалуй. Но в первую очередь… я их боюсь. И вам бы не мешало.

С этими словами он покинул экстренное совещание, чуя неотвязный запах сырости.

8

Парень на автозаправке был очень не в духе. Второй год кряду ему выпало работать 17 Мая. Конечно, в свои девятнадцать лет он младший из сотрудников, но все равно несправедливо, что приходится торчать на работе в такой день, когда бензин почти никому не требуется. Заправка расположена слишком далеко от центра, так что и на продаже сосисок толком ничего не выручишь. Лавочку вполне можно бы прикрыть. А если кому до зарезу понадобится бензин, тут есть автоматы, сунул карту — и порядок.

«На вахте останется младший», — буркнул шеф, когда несколько недель назад все спорили насчет дежурств.

Младший! Ишь отец родной выискался!

В магазинчик вбежали двое мальчишек лет десяти. В темно-красных костюмчиках, черных фуражечках и белых лакированных портупеях. Барабаны они оставили где-то в другом месте, но изо всех сил размахивали палочками.

— En garde![15] — крикнул один из них и ловко ткнул второго, поменьше.

— Ой! Черт, больно же! — взвыл тот, бросил палочки и схватился за плечо.

— А ну тихо! — прицыкнул продавец. — Будете брать что-нибудь? Или как?

Не отвечая, мальчишки метнулись к холодильнику с мороженым, несколько для них высоковатому, и один тотчас взгромоздился на полку с шоколадом.

— Апельсиновое! — крикнул второй.

— А ну кыш! — Продавец хлопнул ладонью по прилавку.

Маленький нахал, влезший ногами на полку, был смуглый, черноволосый.

Сколько бы они ни рядились в мундиры пожарных и национальные норвежские костюмы, все равно — черномазый он и есть черномазый. И очень даже глупо, когда они пытаются изображать из себя норвежцев. Вот час-другой назад сюда завалилась целая орда негритят. Шум, галдеж — все вокруг заполонили, будто у себя дома в Тамилланде, в Африке или откуда они понаехали. В общем-то ничего особенного не купили. Но банты! Большущие, красно-бело-синие, на лацканах курток и пальтишек. Лыбились, хохотали, весь праздник ему испортили.

— Эй, ты! — Продавец вышел из-за прилавка, шагнул к мальчишкам, сгреб пакистанца за воротник. — Положь мороженое.

— Я заплачу! Заплачу же!

— Положь, я сказал!

— Ой, больно! — тоненько заверещал мальчишка.

Продавец мог бы поклясться, что он сейчас разревется, и разжал пальцы.

— Привет!

В магазинчик вошел мужчина. На миг приостановился, вопросительно глянул на мальчишек. Продавец тоже буркнул «привет».

— Извини, я припарковал машину прямо под окнами. — Посетитель кивнул на синий «форд» за стеклом. — Объявление заметил, когда уже вылез из-за руля. Да я быстро, мне всего-навсего нужна минералка.

Продавец кивнул на холодильник и вернулся за прилавок. Младший мальчик, курчавый блондин, выложил перед ним пятьдесят крон.

— Два мороженых, — процедил он сквозь зубы. — Два апельсиновых, слышь ты, недоумок!

Водитель «форда» вырос у него за спиной. Мальчуган молча забрал сдачу, отвернулся и пошел к выходу, протягивая одну порцию товарищу, ретировавшемуся к дверям.

— Дурак! — хором крикнули оба, и дверь захлопнулась.

— Три бутылки фарриса, — сказал водитель.

— Платить будете карточкой? — уныло спросил продавец.

— Нет, наличными. — Получив сдачу с сотни, он небрежно пихнул деньги в карман.

Из-за прилавка парень бросил взгляд на машину, припаркованную водительской стороной к окну меньше чем в метре. На пассажирском месте кто-то есть: видно бедро и руку, которая за чем-то тянется. На заднем сиденье — спящая женщина. Голова запрокинута, висок прислонен к окну. Наброшенный на плечи жакет неловко подпирает шею, почти такую же красную, как и сам жакет.

— Ладно, будь здоров! — сказал водитель, надвинул на лоб бейсболку и вышел вон.

Провались оно пропадом, это 17 Мая! Уже почти четыре. По крайней мере, скоро придет сменщик. Если сам шеф не припрется. С ним никогда не угадаешь. Н-да, хреновый денек.

Он не спеша сунул в булочку копченую венскую сосиску, добавил салата с креветками, приправы, щедро полил горчицей и съел.

С утра это была уже девятая, и съел он ее без всякого аппетита.

9

— Королевский дворец вон там, выше, — сказал посол Джордж А. Уэллс, кивнув на парк по ту сторону Драмменсвейен. — И служит не только для красоты. Они там живут. Королевская чета. Прекрасные люди. Вправду прекрасные.

Собеседники были похожи друг на друга. Стоя вот так, спиной к комнате, лицом к городу, который раскинулся за оградой, окружавшей треугольное здание, они выглядели прямо как родные братья. Правда, послу приходилось ежедневно терпеть нотации жены насчет того, что ему необходимо ликвидировать несколько фунтов на животе, однако эти двое, стоявшие у окна американского посольства в Осло и смотревшие на веселых, нарядных людей, которые шли мимо неприступной решетчатой ограды, — эти двое очень и очень серьезно относились к своему режиму питания и к игре в гольф. Выглядели оба хорошо. Джорджу Уэллсу уже под семьдесят, но его голову до сих пор украшала густая серебряная грива. Гость был помоложе и опять-таки при густой шевелюре, хоть и чуть менее ухоженной. Оба стояли руки в карманы. Пиджаки они сняли давным-давно.

— Королевскую семью, как мне сдается, охраняют хуже, чем нас, — сказал гость, кивнув на Дворцовый парк. — Неужели кто угодно вправду может подойти к самому дворцу?

— Не только может, но действительно подходит. Это занудное шествие, которое они устраивают Семнадцатого мая, марширует прямо под балконом, где стоит королевская семья и машет участникам. И всегда все было хорошо. Вдобавок они… — посол устало улыбнулся, провел пальцами по волосам, — несколько популярнее нас.

Оба помолчали, глядя вниз, на улицу, — не поймешь, подходят люди или уходят. Внезапно они разом заметили мальчугана с американским флажком, маленького, лет пяти-шести, в темно-синих брючках, ярко-красном джемпере с треугольным вырезом и белой рубашечке. Он остановился, поднял голову, посмотрел на посольство. Видеть их он никак не мог — слишком далеко, да и поляризованные стекла, черные снаружи, не позволяли заглянуть внутрь. Тем не менее мальчуган нерешительно улыбнулся и замахал флажком. Мать раздосадованно обернулась, схватила его за плечо. Продолжая махать флажком, он исчез из виду.

— Ему это сходит с рук, потому что он маленький, — сказал посол. — Маленький милый афроамериканец, потому-то ему дозволено Семнадцатого мая махать звездно-полосатым флажком. Через два-три года будет хуже.

Снова тишина. Гость, словно бы зачарованный уличной суетой, неподвижно замер у окна. Посол тоже не делал поползновений сесть. Со стороны Нобелевского института приближалась многочисленная компания подвыпивших юнцов. Они горланили песню, так громко и так безбожно фальшиво, что их было слышно даже сквозь бронированное стекло. Девчонку лет восемнадцати, вдрызг пьяную, поддерживали двое приятелей. Один левой рукой облапил ее грудь, но ей это, видимо, ничуть не мешало. Навстречу им шагал целый класс младших школьников, чин чином, парами, за ручку. Передняя пара — девчушки со светлыми косичками — расплакалась, когда один из юнцов что-то гаркнул им прямо в лицо. Спешно подбежали разъяренные родители. Сопляк в синем комбинезоне окатил самого злющего папашу пивом.

Полицейский автомобиль пытался проехать сквозь толпу. Но на полдороге застрял и остановился. Двое юнцов немедля уселись на капот. Какой-то девчонке позарез приспичило расцеловать полицейского, который вылез из машины, чтобы навести порядок. К ней присоединились еще несколько, и в итоге парня в униформе облепила целая стайка девчонок в красном.

— Что же это такое? — пробормотал гость. — Что за страна?

— Строго говоря, тебе бы следовало это выяснить, — сказал посол. — Прежде чем отправлять сюда госпожу президента. Да еще в такой день.

Гость шумно, почти демонстративно вздохнул. Отошел к столу, где на серебряном подносе выстроились стаканы и бутылки с минеральной водой. Взял бутылку, вопросительно взглянул на посла:

— Угощайся. Прошу.

Посол тоже как будто бы вдоволь насмотрелся на жизнь норвежского народа — нажал на кнопку дистанционного пульта и задвинул легкие гардины.

— Извини за этот комментарий, Уоррен.

Уэллс сел в кресло. В его движениях сквозила медлительность, будто день слишком затянулся и годы давали себя знать.

— Все в порядке, — отозвался Уоррен Сиффорд. — К тому же ты прав. Мне бы следовало выяснить. И я выяснил. Узнал все, что можно прочитать и услышать. Тебе известны стандартные процедуры, Джордж. Известно, как мы работаем.

Держа на вытянутой руке бутылку фарриса, он скептически рассматривал этикетку. Потом, пожав плечами, наполнил стакан и продолжил:

— Мы работали с этим несколько месяцев. И сказать по правде, когда госпожа президент предложила Норвегию как цель своего первого зарубежного визита, отнеслись к этой идее с полным одобрением. — Сиффорд приподнял стакан. — Более того, сочли ее блестящей! И ты, конечно, знаешь почему.

Посол промолчал.

— Существует определенная классификация. Неофициальная, разумеется, но вполне серьезная. И если отвлечься от считаных тихоокеанских государств с их несколькими тысячами дружественных обитателей, где единственной угрозой для президента будет разве что неожиданное цунами… — Сиффорд отпил глоток воды, рукавом утер рот, — то Норвегия самая безопасная страна для визита. — Он легонько покачал головой. — Президент Клинтон, когда был здесь, вел себя как мальчишка на экскурсии в Литл-Роке. Это было еще до тебя и до… — Внезапно он схватился за висок.

— Все в порядке? — спросил посол.

Уоррен Сиффорд поморщился, тронул рукой затылок, пробормотал:

— Утомительный перелет. Я фактически сутки не спал. Все это, что называется, как снег на голову свалилось. Когда придет этот тип? И когда я смогу…

На массивном столе зазвонил телефон.

— Да? — Посол держал трубку в нескольких сантиметрах от уха. Еще раз повторил «да» и положил трубку на рычаг.

Уоррен Сиффорд поставил стакан на серебряный поднос.

— Он не придет, — сказал посол, вставая.

— То есть как?

— Мы сами поедем к ним. — Он надел пиджак.

— Но ведь у нас договоренность…

— Строго говоря, это было скорее распоряжение, — перебил посол, указывая на сиффордовский пиджак. — Наш им приказ. Одевайся. Они его не приняли. Хотят, чтобы мы приехали туда.

До новых возражений дело не дошло, посол отечески взял Уоррена Сиффорда за локоть.

— Ты поступил бы точно так же, Уоррен. Мы гости в этой стране. Они хотят играть на своем поле. II даже если их немного, будь готов к тому, чтобы… — Уэллс не договорил и рассмеялся, отрывисто и на удивление звонко. Потом шагнул к двери и добавил, закрывая дискуссию: — Население в этой стране немногочисленное, но люди сплошь чертовски упрямые. Все до одного. You might as well get used to it, son. Get used to it![16]

10

— Мама! Это правда! Спроси у Каролины!

Девушка безнадежно наклонилась и хлопнула рукой по столу. Глаза у нее были красные, тушь серыми потеками расползлась по щекам. Волосы, вчера вечером подколотые вверх и в память о восьмидесятых годах украшенные цветными ленточками и шнурочками, уныло падали на спину, тусклые после чересчур веселой гулянки. Она сбросила с плеч верх комбинезона, болтавшийся теперь вокруг талии, а за пояс сунула пол-литровую бутылку колы.

— Почему ты мне не веришь, а? Никогда не веришь ни единому моему слову!

— Ну почему, верю, — спокойно отозвалась мать, задвигая в духовку противень.

— Нет! По-твоему, я пьянствую и шля…

— Придержи язык! — Голос матери зазвенел металлом, она с грохотом захлопнула духовку. — К осени ты съедешь от нас, дорогуша, будешь жить отдельно. Вот тогда можешь делать что хочешь. Но до тех пор…

Она повернулась к дочери, подбоченилась, хотела сказать что-то еще, однако закрыла рот и безнадежно провела рукой по волосам.

— Да ты спроси у Каролины, — жалобно пробормотала дочь и схватила стакан с молоком. — Мы обе там были. Не знаю, откуда они явились, но сели в машину. В синюю. Правда-правда. Я не вру, мама!

— Я ничуть не сомневаюсь, что ты говоришь правду, — сказала мать с напряжением в голосе. — Просто пытаюсь объяснить тебе, что видели вы отнюдь не американского президента. Это наверняка была какая-то другая женщина. Неужели непонятно? Ну сама посуди, — она со вздохом села у стола, попыталась взять дочь за руку, — если кто-то похищает американского президента, он не пойдет с ней, как ни в чем не бывало, через парковку у Центрального вокзала на рассвете Семнадцатого мая, у всех на глазах. Так что кончай…

Дочь вырвала руку.

— У всех на глазах? У всех на глазах? Да, кроме нас, там, черт побери, ни души не было! Только мы с Каролиной и…

— Ну что ты кипятишься-то в самом деле! Пойми наконец…

— Нет, как хочешь, а я позвоню бобикам. На дамочке были аккурат такие шмотки, как по телику показывали. Один к одному. Клянусь! Я позвоню, мама.

— Пожалуйста. Звони. Если хочешь выставить себя полной дурой. Кстати, они называют себя полицейскими, а не бобиками. Звони!

Мать встала. Духовка нещадно чадила, и она приоткрыла окно.

— Кто, блин, Семнадцатого мая приглашает гостей на ужин, — буркнула дочь, допивая молоко.

— Придержи язык! Нечего тут почем зря выражаться!

— Семнадцатого мая люди устраивают завтраки. Завтраки или, на худой конец, праздничные обеды. Никогда не слыхала, чтоб кто-нибудь закатывал дурацкий…

Кастрюля грохнула по кухонному столу. Мать сдернула с себя фартук, быстро шагнула к дочери. Хлопнула ладонями по столу.

— Мы устраиваем Семнадцатого мая ужин, Пернилла. Мы, семья Скоу. Так происходит из поколения в поколение, и ты… — Она подняла вверх дрожащий палец. — Ты обязана ровно в шесть быть в столовой, причем, разумеется, не в таком плачевном виде. Ясно?

Ворчание дочери она истолковала как знак согласия.

— Но я же видела президента, — едва слышно повторила девушка. — И для похищенной вид у нее был, черт побери, не особо напуганный.

11

Макет отеля «Опера» был выполнен в масштабе один к пятидесяти. Смонтированный на специальной подставке с ножками, он напоминал этакую миниатюрную свайную постройку. Детали поражали тонкостью работы. Крошечные входные двери двигались как настоящие. В окна вставлены тонкие стеклышки, даже на шторах тот самый узор. Когда Уоррен Сиффорд, присев на корточки, заглянул в вестибюль, он увидел желтые диваны с крохотными столиками между ними. Горели желтые лампочки, ярко-синие кресла так и соблазняли посидеть.

— Да, в одночасье такой макет не построишь, — пробормотал он, почесав подбородок.

— Разумеется, — кивнул начальник полиции Терье Бастесен. — Его изготовили в связи с реконструкцией. Руководство отеля, безусловно, проявило особую… — он помедлил, подыскивая английское слово, — особую любезность. Крышу можно снять.

Руки у него были неуклюжие, вдобавок тряслись, потому что он нервничал. Пальцы попытались осторожно взяться за крышу, но только сдвинули ее набок. Послышался резкий шорох, и молодой полицейский, стоявший в углу кабинета, устремился на помощь и бережно снял крышу, открыв десятый этаж отеля.

— Так-так, — сказал Уоррен Сиффорд. — Стало быть, здесь она жила.

Президентские апартаменты выходили на юг и располагались в западном крыле. Даже после того, как с макета сняли крышу, окна, смотревшие на фьорд, остались на месте. Раздвижные двери вели на балкон, окаймленный крохотными комнатными растениями. Интерьер, воспроизведенный вплоть до мельчайших деталей, очень красивый — точь-в-точь кукольный дом избалованной дочки богача.

— Итак, вход вот здесь, — лазерной указкой показал Бастесен; красная точка дрожала и приплясывала. — Ведет прямо в гостиную. Затем можно пройти… — точка переместилась, — в кабинет. Тут что-то наподобие кабинета, поскольку можно видеть… — он близоруко склонился к макету, — компьютер и крошечный принтер. А в гостиной находится и кровать. Предположительно прези… госпожа президент спала, когда явились похитители.

— Похитители, — повторил Уоррен Сиффорд, осторожно тронув пальцем постель. — Как я понял, сколько их было — неизвестно.

Начальник полиции кивнул и спрятал указку в нагрудный карман.

— Верно, однако я основываюсь на оставленной записке: «Мы с вами свяжемся». «Мы». А не «я». We\'ve got her. We\'ll be in touch.

Уоррен Сиффорд выпрямился, взял в руки ламинированный листок.

— Полагаю, это копия?

— Конечно. Оригинал отправлен на экспертизу. Его обнаружили ваши люди, и они… у них хватило ума не трогать записку до приезда криминалистов.

— Times New Roman, — быстро сказал Сиффорд. — Самый заурядный шрифт. Думаю, отпечатки пальцев не обнаружены. Бумага тоже обыкновенная, какую можно найти в любой конторе и в любом частном доме. Верно?

Он даже не потрудился поднять взгляд, чтобы увидеть утвердительный кивок Бастесена. Вернул листок и снова сосредоточился на макете.

— Кстати, это не мои люди, — заметил он и не спеша сделал несколько шагов влево, чтобы взглянуть на дверь президентских апартаментов под другим углом.

— Простите?

— Вы сказали, записку обнаружили «мои люди».

— Да…

— Так они не мои. Они из Secret Service. Я же, как вам, наверное, известно… — когда Сиффорд наклонился, волосы упали на глаза. Прищурясь, он смерил взглядом коридор перед президентскими апартаментами, — из ФБР. Разные ведомства.

Голос звучал холодно. Сиффорд по-прежнему не смотрел на начальника полиции. Только тронул его плечо тыльной стороной руки, словно отодвигая строптивого мальчишку.

— Позвольте-ка, — буркнул он, снова углубившись в изучение макета. — Эта штука действительно полностью соответствует оригиналу?

Начальник полиции не ответил. На скулах у него выступили красные пятна. Он несколько раз моргнул, смахнул с мундира пылинку, кашлянул и, наконец, проговорил, хрипло, негромко: