Экс-священник, устав ждать, когда капитан опустится на колени и начнет свою Исповедь, уже слушал, покачивая головой и тяжело вздыхая, признания какого-то невидимого незнакомца. «Блудодеяние – мерзкий грех. Как часто вы его совершали?» – бормотал расстрига.

Марсия встала с кровати, подошла к нему сзади и обняла его:

– По крайней мере, таковым он считается, – продолжал капитан. – Вашу жену оставили в покое, понимаете ли, никто из наших людей не досаждал ей в этом убежище в Северной провинции. Я получил информацию о ее местонахождении через нашу службу контроля на транспорте. Может быть, вас удивляет, понимаете ли, почему мы ее не сцапаем? Может быть, вас это интересует?

— Доверься мне, Рой, я все устрою.

– А-а, чушь собачья! – прорычал Тристрам. – Ничего меня не интересует, потому что я ничего не знаю. Засадили сюда подыхать с голоду, никаких новостей из внешнего мира, писем нет, никто ко мне не приходит…

Он прижал ее к груди. Она потянула его к кровати. Рой просунул руку между ее ног и почувствовал влагу.

Он уже готов был превратиться в прежнего Тристрама, распустить нюни, но взял себя в руки и заорал: – … и наплевать! Будьте вы прокляты! Мне вообще на всех вас, сволочей, наплевать! Понятно?!

– Ну и хорошо, – проговорил капитан. – Но время не ждет, понимаете ли. Я хочу знать, когда, по вашим подсчетам, у нее должен родиться ребенок?

— Когда все это закончится, я сделаю тебя счастливым. Ты же всегда будешь со мной? Да?

– Какой ребенок? Кто что-нибудь говорил о ребенке? – бушевал Тристрам.

«Идите с миром, да благословит вас Бог», – отпустил кому-то грехи Блаженный Амвросий Бейли. Потом он забормотал. «Я прощаю мучителей моих. Сквозь свет этого всепожирающего огня я вижу вечный свет грядущего».

– Ах, не тратьте попусту время, понимаете ли! – нетерпеливо произнес капитан. – Вы же говорили, что у нее должен быть ребенок. Мы, конечно, довольно легко можем установить, что она беременна, понимаете ли. Я хочу знать, когда у нее родится ребенок. Когда она, по вашим расчетам, забеременела?

— Ты же знаешь, что да.

– Не знаю. – Тристрам уныло и безразлично покрутил головой. – Понятия не имею.

Капитан вынул из кармана кителя что-то завернутое в хрустящую желтую бумагу.

— Хорошо, — она легонько поцеловала его, а он тем временем снимал с нее одежду.

– Может быть, это оттого, что вы голодны, – предположил он. – Немного синтешока, возможно, поможет вам.

Капитан развернул плитку и протянул ее Тристраму. Блаженный Амвросий Бейли оказался проворней: мелькнув как молния, он вцепился в шоколадку, пуская слюни. Тристрам бросился на блаженного; рыча и царапаясь, они пытались вырвать друг у друга лакомство. В конце концов каждому досталось примерно по половине плитки. Трех секунд оказалось достаточно, чтобы липкая коричневая масса была сожрана без остатка.

Вдруг Марсия стала озабоченной:

– Давайте продолжим! – требовательно проговорил капитан. – Когда это произошло?

– Каа эо паиао? – Тристрам облизывал нёбо и обсасывал пальцы. – Ах, это! – наконец выговорил он разборчиво. – Должно быть, в мае. Я вспомнил, когда это было. Это случилось в начале Интерфазы.

— А ты уверен, что она видела тебя в торговом центре?

– Что вы имеете в виду? – упрямо продолжал задавать вопросы капитан. – Что это за «интерфаза»?

– Да, конечно, – сообразил Тристрам, – вы ведь не историк, так ведь? О такой науке, как историография, вы и понятия не имеете. Вы просто наемный убийца с карманами, набитыми синтешоком.

— Кэрин меня прекрасно видела. Сперва она заметила меня с эскалатора, потом пошла за мной к выходу, но на стоянке я исчез.

Он рыгнул и сморщился от отвращения.

– Интерфаза началась тогда, когда все наемные убийцы вроде вас принялись расхаживать по улицам с важным видом. Дайте мне еще, черт возьми!

— Хорошо. Мы еще подумаем об этом. Следующим этапом будет…

Неожиданно Тристрам набросился на своего сокамерника.

– Это был мой синтешок! Он предназначался мне, чтоб ты сдох!

— Что же?

Тристрам осыпал слабыми ударами Блаженного Амвросия Бейли, который, сложив руки лодочкой и воздев очи горе, причитал: «Отец небесный, прости их, ибо они не ведают, что творят».

Задыхаясь, Тристрам опустил руки.

— Мы убьем мальчика.

– Ладно, – сказал капитан. – Теперь мы по крайней мере знаем, когда начинать действовать. Можете радоваться, понимаете ли. Скоро ваш брат будет окончательно скомпрометирован, а жена наказана.

– Что это у вас на уме? О чем вы говорите? О наказании? Какое наказание? Если вы собираетесь нагадить моей жене, то оставьте эту суку в покое, слышите? Она моя жена, а не ваша! Я со своей женой сам разберусь.

Рой поперхнулся, затем сказал медленно:

Без всякого смущения Тристрам вдруг слезливо зашмыгал носом.

– О, Битти, Битти! Почему ты не вызволишь меня отсюда?

— Разве нет других вариантов?

– заскулил он.

– Вы понимаете, конечно, что вас гноят здесь по милости вашего брата? – проговорил капитан.

— Это лучший вариант. Это очень сильно ее ранит, прежде чем мы покончим с ней, — Марсия пристально посмотрела на него. — А разве у тебя есть возражения?

– Меньше болтайте, – неожиданно усмехнулся Тристрам, – а больше давайте синтешока, вы, жадный лицемер! Живее! Ну, давайте, давайте!

– Подайте на пропитание, Христа ради! – проблеял Блаженный Амвросий Бейли. – Не забывайте служителей Господа во дни благополучия вашего!

— Нет… но ведь… ребенок.

Блаженный упал на колени и, обхватив ноги капитана, чуть не повалил его на пол.

– Надзиратель! – завопил капитан.

Смех Марсии эхом отразился от стен комнаты:

– И оставьте моего ребенка в покое, – с угрозой произнес Тристрам. – Это мой ребенок, вы, маньяк-детоубийца!

Сжав свои слабые кулаки, он принялся барабанить по спине капитана, как по двери.

— Ой, Рой, после того, что ты сделал за эти три года. Ну, будет еще одно убийство на твоей совести.

– Мой ребенок, ты, свинья! Передай мой протест и самые похабные пожелания этому самому сволочному из миров, ты, бандит!

Ловкими, длинными, как у обезьяны, руками Тристрам принялся быстро обшаривать карманы капитана в поисках синтешока.

Он не хотел смотреть ей в глаза:

– Надзиратель! – кричал капитан, стараясь освободиться.

— Запомни, Марсия, я был рожден, чтобы быть человеком. То, что я сейчас, — это сделала со мной ты. Я же не полностью волк. У меня бывают человеческие эмоции… иногда.

Блаженный Амвросий Бейли отпустил его ноги и уныло пополз на свои нары.

Марсия вплотную подошла к нему, взяла его лицо в свои руки:

– Прочтите пять раз «Отче наш» и пять раз «Богородицу» сегодня и завтра в честь этого Маленького Цветка, – бормотал он себе под нос. – Идите с миром, да хранит вас Бог».

— Я понимаю, дорогой. Придет время, и ты больше не будешь чувствовать угрызений совести. А до тех пор придется черпать силу у меня. И когда придет время действовать, ты не потерпишь неудачу.

– Ну как, они ведь ничего плохого вам не сделали, сэр, нет? – бодро поинтересовался входящий надзиратель. – Ну вот и хорошо!

— Когда же это время придет?

Руки Тристрама, слишком несмелые, чтобы продолжать дальнейший обыск, повисли вдоль тела.

– Вот он, – показал на Тристрама надзиратель, – был сущий дьявол, когда сюда попал. Сладу с ним не было, настоящий уголовник. Ну а сейчас много покорней, – не без гордости сообщил тюремщик.

— Прямо сейчас мы направимся следить за их домом; когда мальчик останется один, ты убьешь его, — сказала она, игнорируя его вопрос.

Тристрам забился в свой угол и непрерывно повторял: «Мой ребенок, мой ребенок, мой ребенок!» Нервно улыбаясь, капитан вышел из камеры, напутствуемый этим заклинанием.

Глава 5

Глава 11

В конце декабря в Бриджуотере (графство Сомерсет в Западной провинции) на Томаса Вартона, средних лет мужчину, возвращавшегося домой с работы чуть позже полуночи, напали несколько юнцов. Они закололи его ножом, разрезали тело, зажарили куски мяса на вертелах, поливая жиром, а потом разделили на порции и раздали обывателям. Все это совершенно открыто и без всякого стеснения было проделано на одной из площадей города. Голодная толпа ссорилась из-за кусков и обрезков мяса, ее сдерживали чавкающие и выпачканные жиром «серые» (ведь общественный порядок не должен нарушаться).

Мистер Бьерклунд развел руки, показывая свое бессилие.

В Тирске, округ Норт-Райдинг, трое парней – Альфред Пиклз, Дэвид Огден и Джеки Пристли – были убиты молотком в темном хлопковом складе, и через задний двор их тела были перетащены в один из прилегающих домов. Две ночи улица была полна веселым запахом зажаренных на шампурах шашлыков. В Сток-он-Тренте в сугробе был случайно обнаружен труп женщины, из которого опытной рукой было вырезано несколько хороших кусков. Позднее установили, что убитой была Мария Беннет, девица, двадцати восьми лет.

В Джиллингеме, графство Кент, район Большого Лондона, на неприметной боковой улочке открылась столовая, где каждый вечер жарили мясо, а служащие обеих полиций, похоже, были постоянными посетителями. Носились слухи, что в некоторых местах саффолкского побережья, где люди закоснели в грехе, устраивались шикарные рождественские ужины с жареными поросятами.

— Я сожалею, — сказал он.

В Глазго в новогоднюю ночь секта бородатых почитателей Ньяля принесла многочисленные человеческие жертвы, причем внутренности предназначались их сожженному на костре и обожествленному стороннику, а плоть – им самим.

В Керколди, где нравы были попроще, повсеместно устраивались частные вечеринки с мясными сандвичами.

Кэрин молчала, ожидая, что он еще скажет. Растения стояли рядом; узнать их было нетрудно — завядшие, пожухлые листья, дряблые стебли.

Новый год начался с рассказов о застенчивом пока людоедстве в Мерипорте, Ранкорне, Бёрслеме, Уэст-Бромвиче и Киддерминстере. Вскоре будто бы вспышки каннибализма начались и в самой столице: некто по имени Эймис Претерпел насильственную ампутацию руки неподалеку от Кингзвей; С. Р. Кок, журналист, был сварен в старом медном котле неподалеку от Шепердсбуш; мисс Джоан Уэйн, учительница, была зажарена по частям.

— Я боюсь, что ничего не смогу сделать. Они уже не жильцы.

Так или иначе, это были слухи. Проверить, правдивы они или нет, было практически невозможно: с таким же успехом они могли быть плодом больной фантазии очень голодных людей. Каждая взятая отдельно история была столь невероятной, что заставляла сомневаться в остальных. Из Бродика, что на острове Арран, сообщали, что за всеобщим ночным пожиранием человеческой плоти при красноватом свете костров, на углях которых шипел жир, последовала сексуальная оргия и что на следующее утро из утоптанной на этом месте земли вьшез корень-козлобородник. Вот этому поверить было совершенно невозможно, даже будучи самым легковерным человеком.

— В любом случае, я вас благодарю, — тихо сказала Кэрин.

Глава 6

У Беатрисы-Джоанны вот-вот должны были начаться схватки.

— Чем вы их удобряли?

– Бедная старушка, – причитал Шонни. – Бедная несчастная старушка.

Ясным бодрящим февральским утром он, его жена и свояченица стояли у загончика Бесси, больной свиньи. Бесси – огромная серая туша, гора неподвижной плоти – лежала на боку и тихо хрипела. Другой бок, обращенный кверху, был испещрен пятнышками и тяжело вздымался. Картина напоминала сон охотника. Панкельтские глаза Шонни были полны слез.

— Ничем, — Кэрин удивленно посмотрела на него. — Я посадила их в грунт, который вы мне посоветовали, а за поливкой следила очень внимательно.

– Черви в ярд длиной, – горестно сказал он, – ужасные живые черви. Почему черви жить могут, а она нет? Бедная, бедная старушка!

– Ах, прекрати, Шонни, – брезгливо фыркнула Мей-вис. – Мы должны воспитать в себе жестокосердие. И ведь, в конце концов, она всего лишь свинья!

— Кто-то их удобрял. Они отравлены.

– Всего лишь свинья? Всего лишь свинья?! – Шонни был возмущен. – Она выросла вместе с детьми, да благословит ее Бог. Она была членом семьи. Она безотказно отдавала нам своих поросят, чтобы мы могли прилично питаться. И она достойна того – да хранит Господь ее душу! – чтобы ее похоронили по-христиански.

Беатриса-Джоанна могла выразить свое сочувствие слезами, во многом она понимала Шонни лучше, чем Мейвис. Но сейчас ею владела другая мысль начинаются родовые схватки. Все справедливо сегодня: свинья умирает, человек рождается. Страха не было, Беатриса-Джоанна доверяла и Шонни, и Мейвис. Шонни особенно. Беременность ее протекала обычным для здоровой женщины порядком и осложнялась лишь совершенно определенными обстоятельствами: сильным желанием поесть малосольных огурчиков, которое оставалось неудовлетворенным, и потребностью переставить мебель в доме, что было в корне пресечено Мейвис. Иногда по ночам она тосковала по уютным объятиям… нет, как ни странно, не Дерека, а…

Кэрин удивленно глядела на него.

– А-а-а-а-х-х!

– Второй раз за двадцать минут, – сказала Мейвис. – Шла бы ты лучше в дом.

— Я сделал анализ почвы изо всех трех горшков и обнаружил там большое количество гербицидов.

– Это схватки, – как-то даже весело произнес Шонни. – Где-нибудь к вечеру можно ждать, слава Богу.

– Немного больно, – сказала Беатриса-Джоанна – Совсем немного, чуть-чуть.

— Но это невозможно.

– Хорошо! – загорелся энергией действия Шонни – Первым делом тебе нужно поставить клизму. Из мыльной воды. Ты это возьмешь на себя, да, Мейвис? И хорошо бы ей принять горячую ванну, да. Слава Богу, горячей воды у нас достаточно.

Он торопливо отвел женщин в дом, оставив Бесси страдать в одиночестве, и принялся греметь ящиками своего стола.

Бьерклунд невозмутимо посмотрел на нее:

– Лигатуры! – кричал Шонни. – Мне нужно наделать лигатур!

— Я говорю о том, что показали анализы.

– У тебя еще куча времени, – спокойно сказала Мейвис. – Она же человек, а не дикое животное, понимаешь?

— Возможно ли, что гербициды попали в почву, которую я купила?

– Вот поэтому я и должен наделать лигатур! – бушевал Шонни. – Боже мой, женщина, ты что же, хочешь, чтобы она перегрызла пуповину, как кошка?!

привязал к изголовью кровати длинное полотенце и приказал: – Тяни вот за это, девочка, сильно тяни! Да поможет тебе Бог, теперь уже скоро.

— Никоим образом! Почва тщательно отбирается. Затем ее запаковывают в полиэтилен, а контрольные партии опять же проверяются.

Беатриса-Джоанна со стоном потянула за полотенце.

– Мейвис! – позвал Шонни. – Работа мне предстоит долгая, принеси мне пару бутылочек сливянки и стакан.

— Но кому это понадобилось?

– Там и остались-то всего две бутылки.

– Вот и принеси мне их, будь хорошей девочкой. Ничего, ничего, красавица моя, – обратился он к Беатрисе-Джоанне. – Ты тяни давай, Бог тебе в помощь!

Шонни проверил, греются ли на радиаторе старомодные свивальники, которые сестры вязали долгими зимними вечерами. Лигатуры были простерилизованы, ножницы кипятились в ванночке, на полу сияла большая оцинкованная ванна, вата ждала, когда ее свернут в тампоны, бандажная повязка была на месте – все, по сути дела, было готово.

— Вы меня спрашиваете?

– Благослови тебя Бот, дорогуша моя, – приветствовал Шонни супругу, тащившую бутылки с вином. – Сегодня будет большой день!

Кэрин виновато улыбнулась:

Этот день был действительно долгим. Почти два часа Беатриса-Джоанна билась, напрягая все мускулы. Она кричала от боли, а Шонни кричал ей слова ободрения, прихлебывая сливянку, и, наблюдая, ждал, потея не меньше ее.

– Если бы у меня было хоть какое-нибудь обезболивающее средство, – бормотал Шонни. – Вот, девочка! – вдруг воскликнул он и, ничуть не смущаясь, протянул ей бутылку. – Выпей немного.

— И… когда же… они все умрут?

Мейвис вовремя поймала его руку и отдернула назад.

– Смотри! – крикнула она. – Начинается!

— Через несколько недель. Филодендрон мог бы выдержать, если пересадить его в другую землю и добавлять специальные питательные вещества. Но, по-моему, он тоже не жилец. Я мог бы попытаться спасти его…

Беатриса-Джоанна пронзительно завизжала.

— Нет, не затрудняйтесь, — сказала она и, с потухшим взглядом, направилась к дверям.

На свет появилась головка ребенка, которая наконец закончила свое трудное путешествие, оставив позади костный туннель тазового пояса и протолкнувшись сквозь влагалище к воздуху того мира, пока равнодушного к нему, который скоро должен стать враждебным. После короткой паузы наружу вышло все тельце.

– Отлично! – сказал Шонни.

— А не хотите купить другие? — крикнул ей Бьерклунд. — Вы можете приобрести взамен новые, здоровые растения?

Его глаза сияли, когда он, осторожно и с нежностью, протирал влажным тампоном зажмуренные глазки младенца. Новорожденный громко закричал, приветствуя мир.

– Восхитительно! – похвалил Шонни.

— Нет, спасибо.

Когда пульс в пуповине начал ослабевать, он взял две веревочки-лигатуры и ловко перевязал ее в двух местах. Шонни затягивал лигатуры все туже и туже, оставив между ними небольшое пространство. Осторожно взяв простерилизованные ножницы, он обрезал в этом месте пуповину. Теперь этот новый комочек жизни, полный ожесточенно вдыхаемого воздуха, существовал сам по себе.

– Мальчик, – проговорила Мейвис.

— А как же горшки?

– Мальчик? Да, точно, – подтвердил Шонни.

Освободившись от своей матери, мальчик перестал быть просто чем-то неизвестным. Шонни вернулся к роженице, чтобы наблюдать за выходом плаценты, а Мейвис, завернув ребенка в пеленку, положила его в коробку, рядом с радиатором. Купание должно было состояться чуть позже.

— Оставьте их себе, — ответила Кэрин, не оборачиваясь. — Я больше ими не воспользуюсь.

– Боже милостивый! – воскликнул Шонни, наблюдавший за роженицей.

Беатриса-Джоанна снова закричала, но уже не так громко, как раньше.

Дом на маунтлейкской террасе казался особенно пустым. Кэрин вошла в комнату, где раньше росли цветы. «Но Бога ради! Это были всего лишь растения!» — напомнила она себе. И все равно, они много для нее значили. Слишком много.

– Еще один! – сообщил пораженный Шонни. – Близнецы, ей– богу! Многоплодные роды, клянусь Господом Иисусом Христом!

Глава 7

Кэрин понимала, что глупо так переживать, но ничего не могла с собой поделать. Растения принадлежали исключительно ей, а теперь они умерли. Вернее, они были убиты. Но кому такое пришло в голову? Почему? И как? Был ли это тот, кто ходил той ночью? Кэрин прервала размышления, когда пришел Дэвид. Она рассказала ему вкратце, что случилось с растениями в «Тигл\'е».

– На выход, – сказал надзиратель.

– Пора! – взорвался Тристрам, вскакивая с койки. – Давно пора, мерзкая ты личность! Только принеси мне чего– нибудь пожрать, прежде чем я уйду. Чтоб ты треснул!

Дэвид был очень доброжелателен. Попытался успокоить. Потом сказал:

– Не вы, – злорадно проговорил надзиратель. – Он. – И показал на сокамерника. – Вы с нами еще долго пробудете, мистер Дерьмо. Это его выпускают.

Блаженный Амвросий Бейли, потрясенный словами надзирателя, моргая и тараща глаза, с трудом возвращался к реальности: с конца января ему казалось, что он постоянно ощущает в себе присутствие духа Божия. Блаженный был очень слаб.

— Что-то мы давно никуда не ходили. А не поужинать ли нам сегодня в…

– Предатель! – зашипел Тристрам. – Стукач! Ты им врал про меня, врал, и своим враньем покупал свою вонючую свободу!

Глядя на тюремщика бешеными глазами, он с надеждой спросил: – Вы уверены, что не ошиблись? Вы совершенно уверены, что освобождают не меня?!

— Но ты же завтра с утра на работу?

– Его! – ткнул пальцем надзиратель. – Не вас, а его. Вы же не… – он заглянул в бумажку, зажатую в кулаке, – вы же не «духовное лицо» или как это там, ведь нет? Вот их всех приказано освободить. А такие ругатели, как вы, будут и дальше здесь сидеть. Понятно?

– Это вопиющая, чудовищная несправедливость! – в отчаянии закричал Тристрам.

— Я приду чуть позже. Дела подождут. Ну как тебе это?

Молитвенно сложив руки и сгорбившись так, словно ему перебили шею, Тристрам упал на колени перед тюремщиком.

– Пожалуйста, выпустите меня вместо него! Ему уже все равно. Он думает, что уже мертв, сожжен на костре. Он думает, что его не сегодня-завтра канонизируют. Он просто не воспринимает действительности. Умоляю!!!

— Мне это очень нравится.

– Это его освобождают, – снова ткнул пальцем в священника надзиратель, – его. Вот тут на бумаге его имя, смотрите: А. Т. Бейли. А вам, мистер Сквернослов, придется остаться здесь. Не беспокойтесь, мы вам подыщем другого товарища. Ну, пошли, старина, – мягко обратился надзиратель к Блаженному Амвросию.

– Вам нужно выйти отсюда и прибыть в распоряжение какого-то парня в Ламбет, а он вам скажет, что дальше делать. Ну, идем?

Дэвид взял ее за руку:

Надзиратель довольно сильно потряс Блаженного за плечо.

– Отдайте мне его пайку, – все еще стоя на коленях, клянчил Тристрам. – По крайней мере хоть это вы можете сделать, будьте вы прокляты! Я подыхаю с голоду!

— Я думаю, тебе не помешает развеяться.

– Мы все голодаем! – прорычал надзиратель. – А некоторым из нас еще приходится работать, а не бездельничать целыми днями! Мы все сейчас пытаемся прожить на этих самых ЕП и нескольких каплях синтелака в день, и говорят, что и этого ненадолго хватит, если так и дальше будет продолжаться… Ну, пошли! – снова тряхнул он Блаженного Амвросия.

Блаженный А. Т. Бейли, едва дыша, лежал на нарах в состоянии священного экстаза, глаза его лихорадочно блестели.

По коридору прошла домоправительница. Дэвид, не оборачиваясь, позвал ее:

– Е-есть! – стонал Тристрам, с трудом поднимаясь с колен. – Дайте, дайте чего-нибудь поесть!

– Я вас накормлю, – проворчал надзиратель и пообещал прямо противоположное. – Я к вам подсажу одного из тех людоедов, что были недавно арестованы, вот что я сделаю! Вот он и будет вам соседом. Он вынет у вас печень – да, вынет! – поджарит и съест!

— Миссис Дженсен!

– Все равно, – простонал Тристрам, – жареную или сырую, дайте ее мне, дайте, дайте!

– Э-эх, вы… – брезгливо усмехнулся надзиратель. – Пошли, старина! – обратился он снова к Блаженному Амвросию. В голосе его прозвучало беспокойство. – Давай-ка, вставай, будь умницей. Тебя выпускают! Домой, домой, домой! – залаял надзиратель, как собака.

— Да.

Опираясь на надзирателя, весь дрожа от слабости, Блаженный Амвросий поднялся и встал на ноги.

– Quia peccavi nimis, [4] – проговорил он дрожащим старческим голосом и неуклюже повалился на пол.

— Позади дома стояла приставная лестница. Кому она понадобилась?

– Сдается мне, что дела ваши совсем плохи, совсем, – констатировал надзиратель.

Присев на корточки, он хмуро рассматривал Блаженного, словно кран, из которого перестала течь вода.

Кэрин резко обернулась:

– Quoniam adhuc,[5] – прошамкал Блаженный Амвросий, распластанный на плитках пола.

Тристрам, вообразив, что ему представилась возможность убежать, обрушился на тюремщика, как Пизанская башня, – так ему показалось.

— Лестница?

– Вот ты как, вот ты как, мистер Мразь! – зарычал надзиратель.

Лежа под ними, Блаженный Амвросий стонал так же, как стонала Блаженная Маргарет Клитроу в Йорке, в 1856 году, раздавливаемая страшным грузом.

Миссис Дженсен ответила:

– Теперь ты получишь, что заслужил! – бешено хрипел тюремщик, придавив Тристрама коленями и молотя его кулаками.

– Ты сам на это напросился, сам, мистер Вероломство! Ты никогда отсюда живым не выйдешь, уж это точно!

— Не обращайте внимания, это друзья Джоя. Мальчик Кэлли.

Надзиратель с силой ударил Тристрама по лицу и сломал ему зубные протезы.

– Давно ты на это нарывался, давно!

— Я бы хотел, чтобы Джой не оставлял своих друзей в доме одних, по крайней мере, сказал, чтоб они убирали все на место.

Тристрам неподвижно лежал на полу, задыхаясь от отчаяния. Надзиратель, тоже тяжело дыша, поволок Блаженного Амвросия Бейли на свободу.

– Меа culpa, mea culpa, mea maxima culpa,[6] – продолжал каяться этот расстрига, бия себя в грудь.

— Я скажу ему, — пообещала миссис Дженсен.

Глава 8

– Господи Иисусе! – воскликнул Шонни. – Мейвис! Посмотри, кто пришел! Ллуэлин, Димфна, идите сюда! Быстрее, быстрее!

Хотя в доме было тепло, у Кэрин вдруг пробежали мурашки по телу, и ее зазнобило.

В дом входил не кто иной, как отец Шекель, торговец семенами, которого много месяцев назад увели измазанные помадой и лишенные сантиментов «серые». Отец Шекель оказался человеком лет за сорок. У него была совершенно круглая стриженая голова, ярко выраженное пучеглазие и хронический ринит, вызванный опухолью с одной стороны носа. Всегда открытый рот и вытаращенные глаза придавали ему сходство с поэтом Уильямом Блейком, которому привиделись феи. Подняв правую руку, отец Шекель принялся благословлять присутствующих.

Глава 12

– Как вы похудели! – приветствовала его Мейвис.

– А вас пытали? – поинтересовались Ллуэлин и Димфна.

Сперва идея пойти куда-нибудь очень польстила Кэрин. Ведь Дэвид хотел сделать ей приятное. Но чем дольше она сидела перед зеркалом, тем больше с беспокойством смотрела в ночь. Ведь Дэвид сказал, что они уходят надолго.

Кэрин стояла перед большим, в рост человека, зеркалом и рассматривала свое отражение. Длинное платье выглядело элегантно на ее стройной фигуре. Она подумала, что для невротички выглядит неплохо. Наконец она надушилась и спустилась вниз, где ее уже ждал Дэвид.

– Когда вас выпустили? – старался перекричать семью Шонни.

Миссис Дженсен стояла около двери.

« – Чего бы мне больше всего сейчас хотелось, – произнес отец Шекель, – так это чего-нибудь выпить!

— Мы можем вернуться поздно, — сказал ей Дэвид и, улыбаясь, повернулся к Кэрин: — Ведь мы можем забежать в дансинг или еще куда-нибудь.

Он говорил невнятно и гундосил, словно его постоянно мучил насморк.

Кэрин тоже улыбнулась.

– Есть капелька сливянки, оставшаяся от родов и празднования их окончания, – ответил Шонни и бросился за вином.

– Роды? О каких это родах он говорит? – спросил отец Шекель, присаживаясь.

— Значит, я не буду вас ждать, — сказала домоправительница.

– О родах моей сестры, – ответила Мейвис. – Она родила близнецов на днях. Вот вам и работа есть – детей крестить, отец Шекель.

— Только не забудьте вовремя уложить Джоя спать.

– Спасибо, Шонни.

Миссис Дженсен сдержанно улыбнулась и заверила, что она позаботится о мальчике.

Отец Шекель взял наполовину наполненный стакан.

Дэвид предложил руку жене, и они пошли к стоянке. Когда они вышли, Кэрин вдруг показалось, что в белом «форде», стоящем напротив, что-то зашевелилось. Она была уверена, что эта машина не принадлежала соседям.

– Да, – заговорил он, отхлебнув вина. – Странные какие– то у нас дела творятся, вам не кажется?

— Что-нибудь случилось? — спросил Дэвид.

– Когда они вас выпустили? – снова спросил Шонни.

— Нет, — сказала она медленно, затем добавила более уверенно: — Нет, просто мои чувства в последнее время обострились.

– Три дня назад. Все это время я был в Ливерпуле. Верите ли, нет, но все церковные иерархи на свободе – архиепископы, епископы – все. Мы теперь можем не маскироваться. Мы даже можем носить церковное облачение, если захотим.

Больше никаких движений в машине не было. Вероятно, ей просто показалось. А автомобиль мог принадлежать гостям соседей. Вроде ничего особенного, но вечер начинался с беспокойства.

– А до нас как-то никакие новости не доходят, – сказала Мейвис. – Только все болтовня, болтовня, болтовня в последнее время, призывы, призывы, пропаганда… Но зато до нас доходят слухи, правда, Шонни?

* * *

– Каннибализм. Человеческие жертвоприношения. Мы и о таких вещах слыхали, – сообщил Шонни.

Миссис Дженсен смотрела через окно за тем, как Рихтеры отъезжают. Она подумала, что им действительно пора куда-нибудь съездить вместе: мистер Рихтер в последнее время слишком много работает, а миссис Рихтер слишком уж погрузилась в свои проблемы.

– Очень хорошее вино, – похвалил сливянку отец Шекель.

Она позволила Джою остаться и посмотреть «Ангела Чарли». Он хотел посмотреть этот фильм из-за хорошеньких девушек. Миссис Дженсен оставила его наслаждаться фильмом в одиночестве, а сама пошла к себе посмотреть старый фильм с Беттом Дэвисом по другому каналу. В десять часов она отправила Джоя спать, игнорируя его просьбу посмотреть «Баретту». Уложив мальчика, она решила досмотреть фильм по большому рихтеровскому телевизору.

– Я полагаю, в ближайшее время нужно ждать снятия запрета на виноградарство.

Фильм закончился в одиннадцать, и начались новости. Домоправительница выключила телевизор: ей было совершенно наплевать на перевороты и падения самолетов. Но она становилась раздражительной и несчастной, если ей не удавалось посмотреть фильмы перед сном. Она пошла в свою маленькую ванную.

– А что такое «виноградарство»? – спросил Ллуэлин. – Это то же самое, что человеческое жертвоприношение?

В полдвенадцатого, надев ночную рубашку и завив волосы, она отправилась спать. Иногда она смотрела часовую программу Джонни Карлсона, но сегодня была слишком усталой для этого.

– А вы оба можете идти обратно присматривать за Бесси,

– скомандовал Шонни. – Поцелуйте руки отцу Шекелю, перед тем как уйти!

Миссис Дженсен закрыла глаза и не без удовольствия стала вспоминать о тех днях, когда она нашла работу у мистера Рихтера. У нее умер муж, а других родственников не было, и заботиться ей стало не о ком. Мистер Рихтер был слишком занят, и она довольно комфортно чувствовала себя на этой работе. Она ощущала себя мамой и мистера Рихтера, и маленького Джоя. Когда мистер Рихтер нашел себе новую жену, она, без сомнения, сохранила свое положение в доме. Сначала миссис Дженсен опасалась, как себя поведет Кэрин. Но эта красивая и приятная женщина была еще слишком молода и любила мистера Рихтера. Кроме того, у нее не было собственных детей, и она сильно привязалась к Джою. Миссис Дженсен было приятно работать в этом доме, тем более что у новой миссис Рихтер была очень тонкая нервная система, и миссис Дженсен считала себя полезной и с этой стороны.

– Копытца отца Шекеля! – хихикнула Димфна.

– Хватит безобразничать, уши надеру! – пригрозил Шонни.

Она повернулась на бок и собралась спать. Вдруг какая-то тень промелькнула мимо окна. Миссис Дженсен посмотрела в окно. Ничего. Она приподнялась, задержала дыхание и прислушалась. Опять ничего. Но ведь что-то было. Оливия Дженсен не была впечатлительной женщиной, которая пугается теней в окнах. Она тихо поднялась, накинула халат и подошла к окну. Газон с розовыми кустами, гараж были таинственно освещены лунным светом, который пробивался сквозь тучи. Нигде ничего не шевелилось. Миссис Дженсен стало не по себе, и она пошла по дому проверять, закрыты ли двери и окна, хотя прекрасно знала, что закрыты. Когда она вошла в гостиную, то услышала какие-то звуки. Она прислушалась. Настойчивые, скребущие звуки раздавались от входной двери. Домоправительница посмотрела в окно, но около двери было темно, и она никого не увидела. Миссис Дженсен подошла к двери, и ей показалось, что какое-то животное скребется в дверь.

– Бесси слишком долго умирает, – с детской бессердечностью проворчал Ллуэлин. – Пошли, Дим.

Животное? Вероятно, собака. Она вдруг подумала, что ее сестра потеряла собаку, и та каким-то образом нашла сюда дорогу. Было, правда, далеко, но она читала про такие вещи. Женщина открыла дверь.

Они поцеловали руки у отца Шекеля и убежали, болтая на ходу.

Огромный волк, прыгнув из темноты, ударил ее в грудь, сбивая с ног, когда дверь еще толком не открылась.

– Что происходит – еще не совсем ясно, – проговорил отец Шекель. – Понятно только, что все очень напуганы. Ну да вы сами знаете. Папа, по-видимому, снова в Риме. Архиепископа ливерпульского я видел собственными глазами. Вы знаете, он, бедняга, каменщиком работал. Как бы там ни было, мы хранили свет на протяжении всего этого темного времени. Именно в этом и заключается предназначение Церкви. Здесь нам есть чем гордиться.

Времени думать не было, и миссис Дженсен могла реагировать только инстинктивно.

– Ну а что же будет дальше? – спросила Мейвис.

– Мы должны вернуться к исполнению наших пастырских обязанностей. Нам предстоит снова отправлять церковную службу. Открыто, легально.

Волк, гораздо крупнее тех, которых она видела в зоопарке или в кино, стоял около двери. Его мышцы были напряжены, взгляд рыскал по комнате, как будто что-то искал.

– Слава тебе, Господи! – произнес Шонни.

Миссис Дженсен кое-как поднялась на ноги. Дверь была все еще открыта, и холодный воздух вливался в комнату. Снаружи была прекрасная, тихая ночь, внутри был террор.

— Пошел отсюда, — сказала она животному. Но ее голос был тихим и неубедительным.

– Не думайте, что Государству так уж хочется славить Господа, – продолжал отец Шекель. – Государство боится тех сил, которых не может понять, вот и все. Государственные лидеры страдают приступами суеверного страха, в этом весь секрет. С помощью полиции они не могли сделать ничего путного, поэтому сейчас они призвали священнослужителей. Церквей пока нет, поэтому нам приходится бродить взад и вперед по нашим приходам, питая людей Богом вместо закона. О, все это оч-чень умно придумано! Я полагаю, что слово «сублимация» здесь как раз к месту: вместо вашего соседа жуйте Бога. Нас используют, это яснее ясного. Но, с другой стороны, и мы этим пользуемся. Мы выполняем свою главнейшую функцию – мы причащаем. Есть одна вещь, которую мы усвоили твердо: Церковь может исповедовать любую ересь или неортодоксальщину, включая веру во Второе Пришествие До тех пор, пока она выполняет свою основную обязанность – причащает.

Волк повернул к ней голову. Он оскалил пасть, обнажая свои зубы безжалостного убийцы в дьявольской усмешке.

Священник усмехнулся: – Как я узнал, в пищу употребляется удивительно большое количество полицейских. Пути Господни неисповедимы. Похоже, что плоть среднеполых наиболее сочна.

Раздался сдавленный предупреждающий рык.

– Какой ужас! – поежилась Мейвис.

— Кто там внизу? — послышался сверху заинтересованный голос Джоя.

– О да, это ужасно, – улыбнулся отец Шекель. – Знаете, у меня мало времени, к вечеру я должен добраться до Аккрингтона, а мне, наверное, придется идти пешком: не похоже, чтобы тут ходили автобусы. У вас есть просфоры?

Поддаваясь безотчетному порыву защитить мальчика, миссис Дженсен схватила первое, что попалось под руку, способное послужить оружием. Волк с тихим рычанием шел к лестнице. Миссис Дженсен выскочила перед зверем и, махая зонтиком, который она схватила в передней, пыталась преградить ему дорогу.

– Всего несколько штук, – ответил Шонни. – Ребятишки – да простит их Господь! – нашли пакет да и принялись их есть, маленькие чертенята Они сгрызли большую часть прежде, чем я их поймал.

– Подождите уходить, есть небольшая работа. Крещение! – напомнила Мейвис.

Волк замешкался, и, воспользовавшись этим, миссис Дженсен ударила волка со всего размаха. Зверь потерял равновесие и присел на задние лапы. Но сразу же вскочил и пошел в атаку, оскалив зубы.

– Ах да!

— Джой, иди в свою комнату и запрись там! — закричала женщина, отступая вверх по лестнице и держа перед собой зонт, как будто это был меч. Она не узнала свой голос.

Отца Шекеля отвели в пристройку, где лежала Беатриса– Джоанна со своими близнецами. Она выглядела похудевшей, но на щеках ее играл румянец. Младенцы спали, Шонни спросил священника: – После того как вы совершите обряд над новорожденными, как насчет того чтобы совершить обряд над умирающим?

Последнее, что она увидела, был яростный прыжок волка. Он летел с открытой пастью, ломая хрупкий зонт своим огромным телом. Женщина потеряла равновесие и упала, откинув голову в сторону. В тот же момент острые зубы впились ей в шею. Одним движением своих мощных челюстей волк размозжил щитовидный хрящ, разорвал гортань и пищевод. Его зубы прорвались через поверхностные мышцы шеи, повреждая сонную артерию. Жизнь миссис Дженсен оборвалась в одно мгновение.

– Это отец Шекель, – представила священника Беатрисе– Джоанне Мейвис.

Волк поднял свою окровавленную пасть из хлюпающей раны. Он отвернулся от безжизненного тела и начал подниматься по лестнице.