— Даже два клиента сразу. И соответственно, два дела. Одно достаточно простое и, в общем, незатейливое — просьба отыскать пропавшего человека. Слава богу, у нас теперь есть компьютеры.

– А у нас его нет. Но мы все-таки посмотрим ваши паспорта, – продолжил человечек, – чтобы проверить, как вы сюда попали.

– Ну нет, – отрезал Николас, – мы не согласны, раз вы не пускаете нас на берег. Или одно, или другое.

Тул аккуратно надкусил печенье мелкими, но удивительно ровными белыми зубами.

Вдруг из дверей, над которыми было написано ВЫХОД, на платформу с грохотом ворвалась лошадь. На ней сидела дама и щелкала кнутом.

– Эй, ты! Джильди, сюда-а, или я тебя запорю до полусмерти, ты, паршивокожий.

— Все эти новомодные компьютерные штучки по большей части являются незаконными… или, по крайней мере, должны быть, — недовольно заворчал он. — Так что будь добра — ничего не говори. Даже слышать не хочу, какими методами ты собралась действовать. Иначе ты поставишь меня в чертовски сложное положение.

После чего появился маленький индус.

— Ну, сама я этим заниматься не буду — если тебе так спокойнее. А вот о другом случае мне бы очень хотелось с тобой поговорить. Речь идет о том, чтобы отыскать следы нескольких ребятишек. Скорее всего, их усыновили. Компьютер тут ничем не поможет — во всяком случае, мне так сказали.

– Боже мой, я пытаюсь достать шоколад из шоколадного автомата, мисс сагиб.

– Брось шоколад. Нам нужно сесть на поезд. Я не вижу вагона для лошади, – сказала она, хмуря брови.

— У нас, в Балтиморе? — Тул облокотился о стол. В глазах у него вспыхнул огонек интереса.

– На поезд нельзя! – закричали мистер Эк Кер Ман и мистер Эк Хар Т. – Контролера нет и кондуктора тоже нет. – И оба мистера Эка махнули поезду, чтобы он отправлялся.

– Поехали, – сказал Боб Эклс. – Вперед! – И они тронулись.

— В Мэриленде. Я так думаю, вернее, надеюсь. Честно говоря, я не знаю даже их фамилий.

На платформе заскакали от бешенства, и очень отчетливо был слышен голоса индуса:

— И кто же хочет их отыскать? А главное — зачем?

– О Боже милостивый, я должен находиться в Бомбей, да, и ни одного поезда до дальнейшего извещения. 146

Дама начала щелкать над ним кнутом, но он все время успевал увернуться от удара.

Тесс решила оставить первый вопрос без ответа. Тула абсолютно не касается, кто обратился к ней за помощью, но вот если удастся получить ответ на другой вопрос, это бы здорово помогло ей в расследовании.

– Мне очень хочется пить, – сказал Эдгар. Его и вправду мучила жажда от угольной пыли и жары.

– Если хочешь, переберись через тендер с углем, оттуда залезь в поезд через крышу и разыщи, что называется, вагон-ресторан.

Среди глыб угля Эдгар обнаружил пекаршу и мистера Квимби. Последний с удовольствием уплетал кусочки угля, пачкая лицо угольной пылью.

— Пару лет назад их допрашивали как свидетелей во время слушания этого дела. Мой клиент чувствует себя обязанным им. И ему очень хотелось бы хоть что-то для них сделать.

– Чудесно! – повторял он. – И, осмелюсь заметить, прекрасно приготовлено, мэм.

– Это уголь, – ответила пекарша, – и, по-моему, вы просто смешны.

— Дорожная авария? Несчастный случай?

– Ах, но ведь всё в сознании! – воскликнул мистер Квимби. – Для моего сознания это восхитительная индейка с клюквенным соусом и тыквенный пирог. Ням-ням-ням, – продолжал он, с видимым удовольствием вгрызаясь в черный блестящий кусок. Ни он, ни она Эдгара не заметили. Эдгар переполз через груду угля и увидел в крыше первого вагона дверцу, из которой высовывался джентльмен в одежде Шекспира. На его плече сидела мышь в старомодном дамском наряде. Эдгар сразу их узнал. Мистер Эдем сказал:

– Мы не можем ехать туда, куда мы, по их речам, едем, – этих мест еще нет на карте, следовательно, их не существует.

— В общем-то можно сказать и так. Дети оказались единственными свидетелями. Естественно, фамилий их он не помнит, да и в именах-то, если честно, не слишком уверен.

– Конечно, сэрр, – сказала мышь Мария, – не говорите ли вы прямо моими словами?

– Привет вам обоим, – сказал Эдгар. – Я тут познакомился с мышонком Альбертом, ужасно умным. Он вам не родня?

— Господи, Тесс, я просто тебя не узнаю! Это же дело яйца выеденного не стоит! Как тебе не стыдно?! Неужто не догадываешься, как к ним подобраться?

– Ах, сэрр, прозываясь Альбертом, он не мог не уйти далеко в фужерологии и дедологии и прочем вздоре.

– Нет такого места, – продолжал ворчать мистер Эдем. Эдгару любезно дали пролезть в вагон через крышу (поезд явно не мчался со скоростью света – ЧЕМУ ОНА, КСТАТИ, РАВНА? ПОМНИТЕ ЛИ ВЫ? НЕТ? КОГДА ВЫ ДОЧИТАЕТЕ ЭТУ ИСТОРИЮ, МЫ ПОГОВОРИМ, – ничего похожего).

Тесс с обиженным видом надула губы:

Эдгар оказался в купе, где сидели худые хмурые люди в маленьких золотых коронах. Вдобавок к маленьким золотым коронам они носили длинные волосы и бороды. Их тела были почти целиком закрыты кольчугами. Один из них сказал:

— Ладно, ладно, считай, что мне стыдно! Да, вот такая я тупая. А если ты такой сообразительный, так сделай милость, подскажи, с чего начать.

– Ты, я вижу, пролез вперед ногами. Было бы забавнее, если бы ты пролез вниз головой.

Тогда другой прорычал такого рода стихи:

Пролез вперед главою, пал на стопы,Пал на стопы, в воздухе власы,Не важно, как он пал.

— Итак, эти ребятишки стали свидетелями на суде, верно? Стало быть, все, что от тебя требуется, — это ввести номер дела в память компьютера, где хранятся подобные дела, и дело в шляпе. В пять минут ты узнаешь данные всех свидетелей по этому делу. Даже если речь идет о несовершеннолетних, их данные были обязаны занести в документы, поскольку они как-никак были свидетелями. И даже если речь не идет о криминале…

– О, это ужасно! – воскликнул третий. – Дорогой мой Эадуард Старший, тебе следует больше заниматься нашим любимым англосаксонским языком.

Эдгар преисполнился благоговения. Он спросил:

Тесс, почувствовав себя неловко, сделала большой глоток капуччино.

– Вы, сэры… ваши величества… англосаксонские короли Британии?

– Вне всякого сомнения, – ответствовал Эадуард Старший. – Тут и Эадмунд Железнобокий, и Эадред, и Эадуард Исповедник, и – не могу же я помнить, как их всех зовут.

— О… разве я так сказала? Нет-нет, это дело как раз одно из тех, которыми ты обычно занимаешься.

– Я учу про вас в школе, – сообщил Эдгар.

– Правда? – переспросил Эадуард Исповедник, явно польщенный. – Оказывается, про нас учат в школах? Пожалуй, это слава. Когда мы ходили в школу, про нас не учили абсолютно ничего. Полагаю, именно это называется прогрессом.

— Конечно, разница тут есть, и все равно… — Тул осекся и метнул в ее сторону подозрительный взгляд. — Опять дергаешь меня за поводок, а, Тесс? Интересно, кто он такой, твой клиент? Кто-то из моих подопечных?

– Мальчик, – прорычал Эадуард Старший, – принеси-ка нам пенного эля в кубках или меда в чаше, да поживей!

— Имена клиентов не разглашаются, детектив Тул, и тебе это хорошо известно.

– Я не слуга, ваше величество, – гордо сказал Эдгар, – я свободный мальчик.

– Да что ты, неужели? – переспросил Эадуард Старший, гораздо вежливее и с видимым интересом. – Свободные мальчики – что-то новое. Ну что же, я думаю, рано или поздно это должно было произойти.

— Итак, речь идет о криминале, — пробормотал он себе под нос. — Убийство?

– Мы, кажется, приехали, – сказал Эадмунд Железнобокий, у которого по бокам висели большие ржавые гнутые железные листы. – Говорят, это лучшая часть Великой Экспозиции.

– А что тут есть? – полюбопытствовал Эдгар.

— Не твое дело.

– Звери. Чудовища. Великаны. И тому подобное.

— Стало быть, убийство. Убийство, свидетелями по которому проходили дети, — пробормотал он. Тесс могла бы поклясться, что она слышит тихий шорох перелистываемых страниц у него в голове, где хранились все подробности двух тысяч или даже более дел, в расследовании которых он принимал участие. — Дети, дети, дети… Ага, кажется, вспомнил. Один тип пристрелил парнишку за то, что они с его дочкой поздно вернулись из кино. Угадал?

— Если я скажу тебе, кто мой клиент, Тайнер останется без лицензии. И потом, ты все равно не угадал.

— Ага… ладно. Еще один парнишка четырнадцати лет был убит, когда пытался забраться в чужую машину. Хозяин включил сигнализацию, ну, она и взвыла. Так этот псих пристрелил мальчишку.

Тесс даже растерялась немного:

— Первый раз слышу. Как это я его пропустила?

— Нет, тоже не подходит. Мальчишка действительно погиб на месте — прямо на глазах у пожилой женщины, когда она грелась на солнышке возле своего дома, так что это не твой случай. — Тул побарабанил пальцами по столу. — Убит ребенок… и дети же были свидетелями. А! Бил! Лютер Бил, верно? Сумасшедший ублюдок!

— Насчет сумасшествия мне ничего не известно. Правда, он немного странноватый, но, учитывая все обстоятельства, в этом ведь нет ничего удивительного, верно?

— Так это и в самом деле Бил! — Придя в полный восторг, Тул оглушительно хлопнул себя по животу. — Господи помилуй, просто ушам своим не верю! Зачем ты ввязалась в это дерьмо? Легковерная идиотка! Неужели поверила всему, что наплел тебе этот старый мерзавец?

Тесс резко вскочила, невольно разозлившись на себя за то, что так легко позволила обвести себя вокруг пальца. Ну и хитрец! Надо же, заставил-таки ее проговориться! Впрочем, Тулу достаточно было только бросить быстрый взгляд на ее виноватое лицо, чтобы убедиться, что выстрел попал в точку.

— Может, перельем кофе из чашек в стаканчики да прогуляемся немного по свежему воздуху?

Как обычно по пятницам, на Феллз-Пойнт было не протолкнуться, но Тесс и Тул давно уже овладели искусством маневрировать в толпе, ловко избегая столкновения с пьяными. Они спустились вниз по Фелл-стрит, узенькой улочке, совсем недавно застроенной городскими особнячками и одноквартирными домами, своим концом упиравшейся в городской пляж. Машин тут почти не было — уж очень узкой была эта улочка, а единственный бар на ней выглядел на редкость спокойным. Дойдя до причала, они уселись, свесив ноги и глядя через узкий пролив на Локуст-Пойнт. Отсюда Тесс могла видеть то, что осталось от фабрики Проктера и Гембла, где некогда работал Лютер Бил, а рядом с ней — фабрику «Домино», или «Сахарный домик», как именовали ее местные, со сверкающей неоновыми огнями рекламой, без которой уже не мыслили себя многие старожилы.

— Лютер Бил решил загладить грехи, — объяснила она. — Неужели в это так трудно поверить? И разве обязательно быть легковерным идиотом, чтобы считать, что кому-то хочется сделать доброе дело?

— Прости, — поспешно извинился Тул. — Я не должен был так говорить. Но чтобы Лютер Бил… Иисусе сладчайший, Тесс, да ведь он просто дьявол в человеческом облике! Я часто думал, что его следовало бы назвать Люцифер Бил — это имя куда больше ему подходит!

Матвей вышел, потянулся пальцами к носкам, повертелся мельницей, похрустел суставами, наклонился к окну.

— Закройся тогда изнутри, а то мало ли что.

— Дьявол? Этот надутый старикашка в коричневом костюме? Ох, Мартин, кажется, тебя занесло! Конечно, я знаю, что он убийца. Он убил маленького мальчика, и, поверь, мне тошно думать об этом, но он никакой не дьявол. Просто старый человек совершивший когда-то ужасную ошибку. И потом, не он первый, не он последний. По крайней мере, он раскаялся и сейчас хочет хоть как-то загладить свою вину.

Обошел «Самурая», открыл багажник, порылся в нем и зашагал к лесополосе.

Даша закрыла глаза и откинула голову на подголовник. Возможно, стоило, как и брат, выйти, размять кости — впереди еще километры такой же пытки — но она так плохо спала эту ночь и сейчас не могла заставить себя выйти, стрекот кузнечиков в траве нагонял дрему, и она почти сразу отключилась. Поспать ей, впрочем, не удалось: вдали, за деревьями, что-то бухнуло, эхо грохотом прокатилось по степи. Даша потерла глаза, огляделась, Матвея не было. Она сперва решила, что это гром, но нет — небо чистое, что-то не так. Снова бухнуло, еще раз, и еще, и теперь было очевидно — выстрелы.

— Так я и думал! Раскаялся?! Он?! Как бы не так! Скорее уж решил, что пришло время отомстить. В тот раз он был судьей и палачом. Теперь вообразил себя судом присяжных, призванным судить и решать, каким должно быть возмещение убытков.

Даша вышла из «Самурая».

— Матвей?

— Он просто сделал ошибку. Одну ужасную, непоправимую, трагическую ошибку. Я вовсе не пытаюсь его защищать, но, поверь, он совсем не такой, как ты думаешь.

За деревьями снова прогрохотало, и Даша пригнулась, хотя свиста пуль не было, но выстрелы рядом — неужели где-то бои? Кто это может быть? Партизаны? Она перебралась через кювет, направилась к лесополосе и вскоре за деревьями увидела спину Матвея. Он стоял в поле с карабином в руках. Дернул затвором, загнал в ствол новый патрон, вскинул приклад к плечу, прицелился — бах! — банка «Ред Булла» на камнях подлетела и упала на землю.

— Матвей, еб твою мать!

— Одну ошибку? Одну ошибку?! — Голос Тула сорвался на крик. Спохватившись, он постарался взять себя в руки. — Держу пари, старый черт сказал тебе, что за ним до сих пор ничего нет, так?

Он оглянулся. Желтую бейсболку он повернул козырьком назад, ему, вероятно, казалось, что это круто.

— Че?

— Ну, он намекнул, что привлекался за то, что ремонтировал квартиры, не имея лицензии, но…

— Ты же размяться вроде пошел.

— Ну так, — он взвесил карабин в руках, — я и разминаюсь. А ты чего? Хочешь тоже?

— Проверь сама, Тесс. Лет этак пятнадцать назад он был арестован за нападение на человека. И не будь пострадавший верзилой шести футов ростом и не весь он при этом двести фунтов, это стало бы первым убийством, которое совершил Лютер Бил. Тогда он отделался сравнительно легко. Получил всего лишь ИСП — испытательный срок и предупреждение.

Даша запнулась, ей уже доводилось стрелять из этого карабина, она даже знала его название — «Горностай». Она и забыла, что Матвей всюду таскает его с собой.

— Чего тебя стрелять-то потянуло?

Матвей пожал плечами.

— Я знаю, что такое ИСП, — слегка обидевшись, окрысилась Тесс. — Но еще мне известно, что фактически это значит, что перед законом человек чист. Так что, строго говоря, Бил сказал мне правду. Держу пари, что больше за ним ничего нет. Я угадала?

— Не знаю, настроение такое, пристрелить пару банок «Ред Булла». М-м? — Он протянул карабин Даше, она взяла его — тяжелый. Дернула затвором, проверила патрон в стволе.

— Да. Надо отдать ему должное — Бил извлек урок из этого опыта, — отмахнувшись от нее, продолжал Тул. — Только знаешь какой? В следующий раз, когда задумаешь кого-то прикончить, выбирай жертву своего роста. Нет, лучше даже меньше. Ребенка, вернее, одиннадцатилетнего парнишку. Лучше всего такого, чтобы весил не больше котенка, а так оно и было, уж ты поверь мне, Тесс. У него в кулаке было зажато несколько камней. А у Лютера Била оказался «Магнум-357». Грязная скотина!

— Погоди, пойду новую банку поставлю, — Матвей достал из пакета для мусора пустую банку «Ред Булла» и зашагал через поле к камням. Даша смотрела ему в спину. Вскинула карабин, прицелилась, пару секунд держала его на мушке, медленно положила палец на спусковой крючок. На секунду представила, как стреляет и как он падает ничком и лежит неподвижно в траве. По спине побежали ледяные мурашки, она опустила ствол, огляделась. Вокруг — никого, если выстрелить — никто не узнает. Снова вскинула карабин, прицелилась в козырек желтой бейсболки, какое-то время стояла так, затем отвела ствол чуть в сторону. Матвей дошел до камней и уже собирался поставить банку на булыжник, когда раздался выстрел. Пуля прошла рядом с банкой и, чиркнув по камню, высекла сноп искр. Карабин пнул Дашу прикладом в плечо, в ушах засвистело — давненько она не стреляла, совсем забыла это ощущение. Сквозь облачко порохового дыма она увидела Матвея, он отскочил от камня и упал на задницу. Поднялся и с ужасом посмотрел на руку, затем на Дашу — совершенно ошалевший.

— Ты… ты че творишь? С-с-совсем ебнулась? Ты мне пальцы могла отстрелить.

— Я встречалась с ним, — запротестовала Тесс. — Мы долго разговаривали. Похоже, он искренне раскаивается. Сказать по правде, он считает, что с ним еще обошлись довольно мягко. Сам он готов признать, что заслуживает куда более тяжкого наказания. Он читает Библию. Послушай, Тул, в конце концов, Бил — не единственный преступник, кто поверил в Бога, оказавшись в тюрьме.

— Извини, — спокойно сказала она.

>>>

— Вот-вот. И будет не единственным, кто забудет о нем, оказавшись на свободе. — Тул недовольно покосился на встававшую из-за горизонта луну — было полнолуние, и изжелта-блеклый диск смахивал на оплывшую от беспробудного пьянства физиономию. — Послушай, Тесс, неужели ты не почувствовала ничего странного в этом типе? Бог ты мой, да ведь от всего этого дела разит за версту! Странно! Вообще-то я давно уже привык доверять твоему чутью. Если помнишь, мы ведь с тобой как раз и познакомились-то возле трупа. И я привык верить тебе, если речь идет об убийстве.

Когда Институт объявили «нежелательной организацией», вопрос о безопасности сотрудников обсуждался в первую очередь. Большинство ученых — в том числе Даша — эвакуировались из России, но позволить себе такую «роскошь» могли не все. Некоторые остались — по разным причинам. Прощаясь, все обещали друг другу сохранять связь, и почти никто не сдержал обещание. В основном из соображений безопасности. Все знали, что за живущими в России бывшими сотрудниками Института наблюдают, и любой контакт с кем-то из-за границы может закончиться бедой.

Ограничения и протоколы безопасности привели к тому, что за пять лет в эмиграции Даша потеряла почти всех друзей в России, утратила связь с коллегами, и единственным человеком из прошлой жизни, с которым она более-менее регулярно общалась, была Кристина Тишко, ее коллега с кафедры этнографии. Когда Родченко арестовали, Видич предлагал всем сотрудникам помощь в эвакуации, переезд в Латвию или Сербию, но Кристина отказалась. В Армавире у нее жили престарелые родители, ее матери диагностировали болезнь Альцгеймера, и Кристина не могла ее оставить.

— Привык, да только не сразу! — фыркнула Тесс. — Ты поверил мне, это верно, но только когда я сама едва не отправилась к праотцам!

Вот так и вышло: пять лет назад их пути разошлись, Даша уехала, а Кристина, как сама говорила, «залегла на дно в Армавире» (она даже аватарку в мессенджере сменила на плакат фильма Макдоны: грустный Колин Фаррелл в пальто на фоне Брюгге), ни о какой научной карьере она уже не помышляла и в письмах Даше признавалась, что иногда жалеет о сделанном выборе и представляет, что было бы, поступи она иначе — «сейчас сидели бы с тобой, Дашка, в Берлине, обсуждали студентов, учебную программу, вот была бы жизнь». Даша так и не смогла признаться Кристине, что ей отъезд тоже дался большой ценой — никакой должности в Берлине она так и не получила и все пять лет работала где придется.

Когда месяц назад в секретном чате Даша сообщила, что, кажется, скоро вернется и будет проездом в Армавире, Кристина сперва не поверила, затем завалила ее стикерами с танцующими уточками (ее любимый стикерпак) и сообщила, что первым делом в Армавире Даша должна попробовать «бомбическую армавирскую шавуху».

Хороший удар, мысленно поаплодировала она себе. Похоже, ей удалось-таки пробить брешь в его броне. Хотя зря она так — в тот раз он в общем-то был не так уж виноват. Ну и пусть, поделом ему — он ведь сам обидел ее, причем первый, поставив под сомнение правильность ее суждений.

Когда они встретились на площади, Кристина бросилась Даше на шею, обняла, потом отпрянула, словно спохватившись, что нарушила чужое личное пространство, и смущенно вытерла слезы.

— Прости, — сказала она, — увидела тебя и вспомнила прошлую жизнь.

— Да, да, конечно, помню. Но скажи по-честному — неужели этот Бил не нагнал на тебя страху?

Они дошли до небольшого ларька, внутри которого стоял аппарат, который Кристина назвала «шарманкой для шаурмы», или «шаурманкой». На ее вертикальном вертеле медленно вращался огромный шмат мяса, мужик в засаленном халате срезал с него ломти поджаренной свинины. Мужика звали Вадик, он был страшно рад видеть Кристину, мягко упрекнул ее за то, что давно не заглядывала и отказался брать за шаурму деньги. Кристина вручила Даше горячую, длинную — сантиметров тридцать — шаурму в сырном лаваше.

Они сели на лавочке с видом на площадь. Тут, заметила Даша, похоже, готовились к концерту: рабочие собирали сцену из металлических труб и досок, монтировали акустическое оборудование, из подъехавшего грузовика выгружали красные складные стулья, вдоль дорожек выставляли красные флагштоки с гербами ОРКА.

— Да нет, в общем-то… — задумчиво протянула она. — Конечно, не слишком приятный тип. Один из тех, кого я называю давилками: «Слушай внимательно!», «Слушайся старших!» — и все такое. Резкий… да, иной раз почти до грубости. Сказать по правде, чем-то он похож на мою бабку. Во всяком случае, разговаривает почти так же, как она.

Шаурма действительно была чертовски вкусная, с корейской морковкой и тонко нарезанными солеными огурчиками. Даша хотела что-то сказать, но Кристина прервала ее:

— Сначала поешь, пока горячая, потом поговорим.

— Крепкий орешек… Знаешь, говорят, оказавшись в суде, он вначале твердил, что это, дескать, была самозащита. Совсем с ума сошел! К счастью, его адвокат отговорил его от этого. Но положения Била это не улучшило. Мать Донни Мура, убитого парнишки, ходила в суд каждый день и сидела там от звонка до звонка, пока длилось заседание. Все, что ей требовалось, это услышать от него: «Простите… я виноват». А знаешь, что он сказал ей, когда они как-то раз нос к носу столкнулись в коридоре здания суда?

Следующие пять минут они сидели на лавочке в тени дерева и молча жевали, наблюдая за тем, как монтируют сцену. Еще чуть вдали на спортивной площадке подросток отрабатывал трюки на скейтборде — снова и снова прыгал с пандуса, скейтборд глухо клацал колесами при приземлении.

Кристина первая разделалась с гигантской шаурмой и заговорила, вытирая руки салфеткой. Рассказала немного о родителях и о том, как ей живется тут, «в подполье».

— Тут хорошо, тихо, шаурма опять же бомбическая, у Армавира только один недостаток — скучно пиздец. Я много чем пыталась заниматься, хотела вот роман писать. Пока в Институте работала, думала, ух, вот бы мне месяц свободный, ух, напишу великий роман. И вот все наебнулось, и я такая приезжаю сюда, времени вагон, хоть месяц, хоть год, и думаю: щас ка-а-ак сяду да ка-а-ак напишу свою «Жизнь в лесу», только не в лесу, а в Армавире. Даже наброски делала, но в итоге сдулась через месяц. Когда вздрагиваешь от каждого стука в дверь — это тошно, это калечит. У меня так было: пишу одно предложение в роман и потом пять минут сижу, воображаю, что мне за него будет, если найдут. Да и кто его напечатает сегодня, такой роман? Херовый из меня Генри Торо вышел, а Солженицын — еще хуже. Я читала, как Солж черновики «Архипелага» в шестидесятых прятал, одна глава здесь, другая там, то еще приключение было. Я так не могу, — она с грустью посмотрела на проходящую мимо женщину с коляской. — Но, знаешь, есть и свои плюсы. Чтобы как-то энергию выплеснуть, я книжный клуб создала.

— Нет, — пробормотала Тесс, почувствовав, как в ее памяти зашевелились какие-то не слишком приятные воспоминания. — Нет. И честно говоря, не очень хочу это знать.

— С-рьезно? — спросила Даша с набитым ртом.

— И все-таки я тебе скажу. — Тул придвинулся ближе, заговорщически понизив голос, — точь-в-точь старая леди, когда обстоятельства вынуждают ее произнести нечто не вполне приличное. — Так вот, столкнувшись с женщиной, только что потерявшей единственного сына, этот подонок не нашел ничего лучшего, как бросить ей в лицо: «Будь вы хорошей матерью, Донни не пришлось бы жить по соседству со мной и теперь, возможно, он был бы жив». Приятный парень, верно? Такой милый, такой совестливый!

— Угу, нас тут девять человек, собираемся в библиотеке имени Чуковского раз в месяц, обсуждаем что-то из классики, вот недавно про рассказы Акутагавы спорили, «Зубчатые колеса» и прочее. Руководство библиотеки не против, только просит нас не выбирать «остросоциальные» романы, про современность тоже нельзя, как бы чего не вышло. Каждое заседание клуба мы начинаем с приветствия товарищу майору, с шутки, что среди нас точно уже затесался внедренный провокатор, — она усмехнулась. — Звучит как прикол, но проблема в том, что после стольких лет мне теперь без всяких шуток везде мерещатся менты-провокаторы. Знаешь, меня в юности очень смешили все эти романы про попаданцев, где какой-нибудь типа старшина запаса из наших дней случайно перемещается в прошлое и обнаруживает себя в теле Сталина или Берии, и я хотела по-постмодернистски обыграть эту дебильную идею переселения душ, написать роман про то, как, типа, прикинь, такой вот попаданец перемещается в сорок четвертый год и постепенно обнаруживает, что все члены руководящего состава КПСС — попаданцы из будущего, и то есть натурально ни одного реального человека в прошлом не осталось, только фантасты-инцелы из будущего, дрочащие на совок. Теперь я иногда вспоминаю эту идею, когда прихожу в библиотеку, и ради смеха воображаю, что абсолютно все члены моего книжного клуба — тоже на самом деле не живые люди, а внедренные фсбшные провокаторы, и я такая сижу и обсуждаю рассказы Акутагавы с толпой ментов, единственная цель которых — завести на меня дело по статье два-восемь-два. — Она рассмеялась. — Это, конечно, шутка, но сколько в ней правды, никто никогда не узнает.

Парень на спортплощадке наконец сделал идеальный кикфлип и вскинул руки в победном жесте. Кристина захлопала ему, он обернулся на нее и смущенно улыбнулся.

— А ты как? Пишешь что-нибудь? — спросила Кристина после паузы. — Ты ведь что-то писала вроде, еще в Институте.

Даша вздохнула и неохотно призналась, что действительно пишет сейчас травелог о своей экспедиции, но получается, мягко скажем, не очень. Даша хотела написать о том, как живут люди после всего пиздеца, и показать их, этих людей, нормальными, а не дикарями или промытыми пропагандой психами, какими их — невольно или намеренно — рисовали некоторые ее коллеги. А в итоге что? А в итоге она листает черновик, и в нем — все то, чего она пыталась избежать: рассказ про спятившего деда-конспиролога, а еще — про ментов и доносчиков в каждом городе. Словом, книга не клеилась и было ощущение, что Даша угодила в ту же ловушку, что и другие авторы, проделавшие этот путь до нее.

— Мне как будто не хватает таланта изобразить повседневность и скуку жизни в несвободном государстве, — жаловалась она. — Вроде пытаешься правду писать, а на деле получается: трупы, трупы, трупы, менты, менты, менты.

— Не знаю, чем ты недовольна, — задумчиво сказала Кристина. — Я как человек, который тут живет, могу подтвердить: часть с трупоментами звучит вполне реалистично. — Она помолчала. — Поверить не могу, что вы Институт возродили. Прям вот так? Без Родченко?

— Да, теперь Видич руководит.

Тесс предпочла промолчать, немигающим взглядом уставившись на луну. Всю свою жизнь во время полнолуния она смотрела на небо, надеясь увидеть улыбающуюся физиономию «лунного человечка». Но всякий раз, как на грех, видела либо грустную, либо откровенно тоскливую, с губами, вытянутыми в трубочку, будто человечек сам удивлялся валившимся ему на голову несчастьям.

— Ох, профэссор Видитч, — Кристина изобразила восточноевропейский акцент, она всегда шутила, что Видич — реинкарнация Дракулы; хотя на самом деле корни у Видича были сербские и к Румынии он не имел никакого отношения. — И как он?

— Не очень, старый уже.

Тул ласково накрыл своей ладонью ее руку — жест, совершенно ему не свойственный. Вернее, им обоим, ведь они были не любовниками, а друзьями. И к тому же оба не принадлежали к числу сентиментальных натур.

— Я так и думала. Но вот ты вернулась, собираешь данные. Нашла что-то интересное?

Даша рассказала о кадавре под Краснодаром, о вбитых гвоздях и образе святого с молотком.

— Еще раз говорю тебе, Тесс, брось это дело. Конечно, ты можешь послать меня к черту, но это правда. Лютер Бил — подлец. Исчадие ада. Пошли его к дьяволу, пока не поздно.

— Ни фига себе, — Кристина присвистнула. — Это что-то новенькое.

— Ты, может, что-то слышала об этом?

— Это ты расследовал его дело?

— Не, я же на дно залегла, я стараюсь от кадавров подальше держаться сейчас. На воду дую, если вижу мента на улице — сворачиваю в ближайший переулок и прячусь, стараюсь даже не смотреть в их сторону. Но я другое слышала. Месяц назад или типа того сюда приезжали какие-то люди, сказали, из института изучения аномалий. Я сперва реально подумала, это вы с Видичем, даже пошла посмотреть, думала, щас увижу вас и расплачусь от радости. Оказалось, нет. Какие-то левые типы в хаки, ездят на военных грузовиках. И у меня, знаешь, прям ревность проснулась, — Кристина засмеялась. — Кто посмел, думаю. Неужели кто-то здесь внутри страны изучает кадавров? Это что же, закон этот дебильный отменили? Я даже написала паре друзей из прошлой жизни, попросила пробить — что за гуси такие, что за институт? Оказалось, нет, не наши, другая контора какая-то. И эти самозванцы уже устроили пару катастроф в Поволжье. Есть слухи — никак не могу их подтвердить, но мне, скажем так, птички напели, что кто-то спалил МА-78, который под Самарой стоял, у реки. Говорят, испытывали какую-то новую технологию. Там полная жопа была, вроде и погибшие есть, но дело замяли, скрывают как могут.

— Нет, но я знаю парней, которые им занимались…

— Блять, — тихо сказала Даша. — Сука. Теперь понятно, что это было.

— Что? Ты знала про них?

— Тогда все, что ты мне говорил, не более чем слухи.

— Нет. Но Видич показывал мне карту. Я поэтому и приехала. Мы пытаемся понять, почему выбросов так много стало. Видич именно поэтому возродил проект: данные со спутников, пробы почвы — там очень тревожно все выглядит. А тут, оказывается, вот оно что. «Испытывают новые технологии». Стоило догадаться.

Кристина скатала упаковку от шаурмы в шар и по-баскетбольному бросила в урну. Встала и жестом показала Даше, вставай, мол.

Тул нерешительно кивнул:

— Пойдем, покажу че.

— М-м?

— Ну… можно сказать и так.

— Тут недалеко, чуть за городом. Как раз по твоей части, для отчета пригодится.

Земли вокруг Армавира из-за выбросов в последние годы постепенно превращались в пустыни, испещренные трещинами поля солончака. Вдали в жарком мареве миражами дрожали бараки и сотни людей с лопатами. Под палящим солнцем они вскапывали растрескавшуюся землю.

Кристина и Даша стояли вдали, за забором из рабицы с колючей проволокой поверху, и наблюдали за работой.

— Ты искренне ненавидишь насилие, да? И насильников тоже. Разве это нормально, тем более для копа? Нет, думаю, все дело в том, что тебе страшно… страшно подумать, что будет, если люди с оружием в руках сами станут чинить суд и расправу. А может, причина в другом, а? Что, если этот самый Лютер Бил — живой свидетель плохой работы нашей полиции? Прими она вовремя меры, никакого убийства бы не произошло, верно?

— Их пригнали строить хученги.

Хученгами тут называли сооружения для борьбы с эрозией, глубокие каналы с водой, похожие на средневековые защитные рвы. Технологию изобрели китайцы, в воде в каналах разводили биолюминесцентные водоросли, считалось, что они должны остановить расползание солевых пятен. В ночи водоросли светились голубоватым светом, их свечение было видно издалека. На фотографиях и видео это было очень красиво.

— Это нечестно, Тесс.

— Это только на фотках красиво, — сказала Кристина, словно прочитав Дашины мысли, — на самом деле херня это все, ни хрена они не работают. Их копают, чтобы было чем занять заключенных, обыкновенная пытка, бесплатный труд, как покраска травы в армии. В смысле, может, какой-то толк от хученгов раньше и был, но это раньше, а потом кадавры на той стороне, — она указала пальцем вдаль, за спины ссыльных, — стали выбрасывать столько соли, что никакой ров не спасает.

— Это как же надо покалечить кадавра, чтобы он все земли в округе вот так выжег.

Да, наверное, он прав. Но друзья на то и существуют, чтобы спорить до хрипоты, обижая и вновь прощая друг друга. Даже сейчас, разозлившись до белых глаз, Тесс не могла не понимать, что это просто эпизод… камешек на пути их дружбы. Они только что едва не поссорились, но в глубине души оба уже готовы помириться.

Даша открыла карту на телефоне, проверила — на той стороне, за лагерем, стояли кадавры МА-71 и МА-72. На карте была пометка, что с тех пор как создали ОРКА, к ним не подобраться, земля вокруг теперь принадлежала местному отделению службы исполнения наказаний.

Даша оглядывала забор и колючую проволоку, словно прикидывала, можно ли перемахнуть.

— Не пойму… что все-таки тебя так беспокоит? Стоит мне упомянуть о Лютере Биле, и ты прямо на стенку лезешь. Может, расскажешь все-таки?

— Если хочешь добраться до кадавра, есть один способ, но тебе не понравится, — Кристина указала на кучку кособоких строений у въезда на территорию лагеря. — У них там музей есть, натурально музей ФСИН, я не шучу. Покупаешь билет и — вуаля! — ты уже в лагере, и вполне законно. Говорят, кадавр там на заднем дворе стоит, его видно во время экскурсии.

— Ты ходила?

— Я — нет. Хотя теперь, знаешь… — Кристина посмотрела вдаль, на лагерь. В глазах у нее засветился азарт, она словно впервые за долгое время вспомнила, каково это было — работать в Институте. — Давай, что ли, правда сходим, посмотрим? Как в старые добрые?

Тул ответил не сразу.

— Даже не знаю.

— А что? Тебе же в любом случае надо его сфотографировать, так?

>>>

— Знаешь, за что я не люблю насильников и убийц? Потому что их понятие справедливости носит искаженный характер. Ну, скажи сама — разве собственность, как бы велика она ни была, стоит человеческой жизни? А они готовы убить за нее. И убивают… потому что себя, любимого, ценят превыше всего остального в мире. Только дай им волю, и тут уж наступит полный хаос. Нет уж, спасибо. Хватит с нас одного Лютера Била. Другого не надо.

Фасад музея находился на реставрации, правая половина была уже готова, только-только оштукатуренная и окрашенная, левая — обшарпанная и облупленная. Похоже на рекламу зубной пасты, подумала Даша, когда тебе показывают «до» и «после». Город вообще выглядел так, словно переживал нападение армии реставраторов — каждый второй дом захвачен, покрыт металлическими иероглифами строительных лесов. С тех пор как юг перешел под крыло ОРКА, китайцы сражались с разрухой на каждом углу, иногда весьма успешно.

— Но ведь он был по-своему прав, не так ли? Конечно, он поступил жестоко, но он был прав!

Внутри было прохладно, по углам висели кондиционеры.

Они остановились у окошка возле входа купить билеты.

— Прав?! Это в чем же он был прав?! В том, что прикончил Донни Мура?

— Вам с вагоном или без? — спросила кассирша.

— Что, простите? — Даша склонилась поближе к окошку.

— Экскурсия. С вагоном или без? Будете вагон смотреть?

— Нет. В том, что если бы мать заботилась о нем как положено, то мальчишка не оказался бы среди ночи на Фэйрмаунт-авеню!

Даша обернулась на Кристину.

— Мы будем смотреть вагон?

— А ты порой бываешь жестока, Тесс!

— Конечно, будем, — Кристина склонилась к окошку. — Мы ради него и пришли, — и шепотом объяснила Даше, что за домом есть фрагмент железной дороги, на которой стоит один из главных экспонатов — старый вагон для перевозки заключенных. Билеты на него почему-то продают отдельно, как дополнительную услугу. Но самое главное: те, кто был на экскурсии, говорят, из вагона отлично видно кадавра.

Даша бросила взгляд на камеру наблюдения на стене — черный объектив с красным индикатором в углу.

На этот раз она даже не пыталась оправдываться.

В предбаннике на стене висели большие портреты чиновников: президента, министра обороны, еще каких-то людей в форме и почему-то маршала Жукова. В углу у входа в экспозицию Даша увидела сувенирный магазин. Она не раз бывала в региональных музеях и многое успела повидать, но магазин «фсин-сувениров» смог ее удивить: кроме стандартных кружек и магнитиков с эмблемой «Федеральной службы исполнения наказаний» (столп Закона, наложенный на перекрестье меча и ликторского пучка), тут было много такого, во что она не поверила бы, если бы не увидела собственными глазами: например, наборы детской пижамы и постельного белья в стиле «будни лагерного работника», а еще — водка «ФСИНовка», носки и шарфы с эмблемой ФСИН, а также мягкие детские игрушки — плюшевые мишки в форме надзирателей с маленькими плюшевыми дубинками в лапках. Даша даже думала купить такого мишку, просто чтобы, когда будет рассказывать о походе в музей, на руках было доказательство, что она не бредит и не сошла с ума — да, плюшевые мишки-надзиратели, да, продаются, да, триста рублей за штуку.

В первом зале стояли миниатюры: довольно качественные планы тюрем и казематов разных эпох российской истории. Гид — девушка в темно-зеленой форме — монотонным голосом, словно зачитывая приговор, рассказывала об «эволюции тюремных камер». Во втором зале за стеклами стояли манекены — криповые, стремные, с нарисованными глазами и приклеенными бровями и усами, — облаченные в форму надзирателей разных эпох. Вот такой форма была при Николае, во времена Кавказской войны, а потом, при большевиках, форму стали шить из более легких материалов, цвет и фасон изменились. Даша слушала, и ей казалось, что она по ошибке зашла в музей истории моды — так много времени и внимания уделяли тут приталенным пиджакам, кожаным ремням, сапогам и прочему.

Третий зал назывался «творчество заключенных», тут было множество экспонатов из хлебного мякиша: шахматные фигуры, нарды, четки, лошадки, солдатики. С особой гордостью гид обратила внимание на коллекцию слепленных из мякиша заточек и ножей. Для их изготовления, объяснила она, требовалось особое мастерство. Чтобы увеличить прочность лезвия, в мякиш добавляли соскобленную со стен камер бетонную крошку. Об этом гид рассказывала с таким видом, словно по-настоящему гордилась изобретательностью и смекалкой своих, так сказать, «подопечных». Впрочем, теперь эти вещи — приметы ушедшей эпохи, с грустью добавила она и пояснила, что несколько лет назад хлеб исключили из перечня необходимых продуктов, и его перестали выдавать в том числе в тюрьмах и лагерях. О том, почему хлеб пропал из рациона, она умолчала, типа «вы и так знаете», лишь добавила, что вместо него в тюрьмах теперь выдают заменитель, «новый хлеб», или «цилинь-хлеб», испеченный из синтетической муки, по калорийности он ничем не уступает хлебу настоящему, и даже превосходит его, да только из такого хлеба, как говорят сами зеки, слепить можно разве что горбатого.

В следующем зале были камеры — мучительно тесные, с крохотными окошками. Девушка-гид особенно подчеркивала «удобство» камер для заключенных, с ее слов выходило, что заключенные подчас живут получше многих на свободе, просто природа у зеков такая — все им вечно не так, жалуются, мемуары лживые пишут потом.

Глава 5

Кроме гида тут был еще охранник, здоровый, мясистый мужик, похожий на грустную горгулью. Даша представила, как вечерами, закончив смену, он едет к ближайшему готическому собору, забирается на стену и занимает свое место. Охранник-горгулья следовал за ними из одного зала в другой и наблюдал за Дашей из-под насупленных бровей с таким, как ей казалось, видом, словно припомнил ее и все не мог сообразить, где встречал раньше. Его назойливое внимание было очень неприятно: как мы по-тихому доберемся до кадавра, если на хвосте все время сидит этот смурый мордоворот, думала Даша.

Их вывели на задний двор и по мощеной плиткой дорожке повели к тому самому вагону. Вагон уже издали производил гнетущее впечатление — он весь был как будто бронированный, обшитый листами железа, плюс решетки на окнах. Внутри было еще хуже: солнце напекло железную крышу, стены дышали жаром, как в духовке, воняло грязным бельем. И еще мухи, десятки, если не сотни мух ползали по потолку и бились в мутные окна.

Заканчивая привычную утреннюю пробежку вдоль берега Патапско, Тесс вдруг поймала себя на том, что негромко напевает себе под нос. Эти пробежки были одним из ее любимейших удовольствий, но поняла она это, только оказавшись на больничной койке. Как же она скучала без них! Даже боль от ран не мучила ее так, как необходимость отказаться от всего этого. Мурлыкая «Как мало у меня настоящих друзей», она успела заметить, как над головой проплывает Хановер-стрит-Бридж.

— Устройство вагона обеспечивает размещение до семидесяти человек спецконтингента, — бормотала гид заученный текст, флегматично отмахиваясь от мух, — тут три малых и пять больших камер, в малых помещается до пяти осужденных, в больших — до двенадцати. — Слово «осужденных» она произносила с ударением на «у». — Отдельный отсек для команды сопровождения: восемь мест — для караула, два — для проводников.

О вагоне гид рассказывала таким же тоном, как и о всем прочем — восхваляя работу и смекалку надзирателей, удобство и эргономичность конструкции.

— Скажите, а где тут туалет?

Вообще говоря, это было не так — на самом деле у нее куча друзей. И что самое приятное, почти все они занимают ключевые посты именно в тех учреждениях, которые интересуют ее больше всего. Дядюшка Дональд, к примеру, за многие годы он успел поработать чуть ли не в каждой государственной конторе города. А отец, будучи инспектором департамента алкогольной продукции, за долгие годы просто-таки оброс знакомствами — и все эти люди так или иначе были у него в неоплатном долгу. Знала она и одного репортера, который, в отличие от Дори, не требовал платы за свои услуги. Список услуг, которые он оказал Тесс, высотой мог сравняться с Монбланом. Ну ладно, великодушно решила Тесс, пожалуй, она попросит его распечатать для нее все, что возможно, о суде над Лютером Билом — ну, и список свидетелей заодно, — а потом уж расплатится с ним за все сразу. Вот только вернется домой и тут же отправит ему сообщение. И бог даст, к тому времени, как она вылезет из-под душа, с ее первым делом будет уже покончено.

Вопрос как будто застал гида врасплох, сбил программу, и пару секунд девушка смотрела на Дашу не моргая, словно та сказала что-то на незнакомом языке.

— Туалет, уборная, — осторожно повторила Даша.



— Туалетов как таковых в камерах не было, это же вагон, сами видите, это технически непросто сделать.

— Нет, я имею в виду сейчас. Я хочу в туалет.

— А, да, простите, — спохватилась девушка. — Это вам в первый корпус придется вернуться, там табличка есть, можете у Игоря спросить, он подскажет.

Здание суда Кларенса Митчелла поразило ее — видно было, что его обитатели уже подготовились к лету, заранее позаботившись о том, чтобы ничто не отвлекало их от работы. Благодаря кондиционерам в сумрачных коридорах суда стоял просто арктический холод. После яркого солнечного дня Тесс словно оказалась внутри холодильника.

Пока гид распиналась перед Кристиной, Даша вышла на солнцепек, который после душной бани в вагоне уже не казался таким уж ужасным — тут хотя бы дышать можно. Она огляделась, неужели ее вот так легко отпустили? Вроде музей надзирателей, и оставили без надзора. Шагая по дорожке, обернулась еще раз — никто не идет. Свернула и направилась к кадавру. МА-71 стоял, склонив голову, словно провинился. Еще на подходе она заметила ползающих по его серо-желтому лицу мух. Один из множества необъясненных парадоксов мортальных аномалий: одни стоят годами и совершенно не меняются, лишь покрываются корками соли, другие — как будто медленно гниют и привлекают мух. Этот был из последних, Даша сразу уловила запах мертвечины. Она сделала несколько снимков серо-желтого детского лица и сидящих на нем мух.

— Кто стучится в дверь ко мне? — прорычал чей-то голос, когда Тесс робко поскреблась в дверь с табличкой: «Пресса».

— Э! Ты че это делаешь?

Охранник-горгулья, набычившись, быстро шагал к ней прямо через кусты. Даша застыла, как олень в свете фар. Ну вот и все, подумала, сейчас меня и задержат. Какая же ты идиотка, Даша. Она вспомнила камеры наблюдения в музее, и как они поворачивались, когда она переходила из одного зала в другой. Вот что бывает, когда нарушаешь собственные протоколы безопасности.

— Самый маленький козленок Билли, дорогой тролль. Можно пройти по твоему мосту?

Охранник надвигался на нее, пер, как бульдозер, казалось, он не собирается сбавлять скорость и сейчас просто врежется, протаранит, собьет ее с ног. Даша внутренне сжалась и приготовилась к удару. Но вдруг — он остановился и сказал что-то, она сперва не поняла, что именно, его тон — тихий, жалобный, извиняющийся — совершенно не вязался с решительным видом.

— Ч-что?

— Я говорю, за это доплатить придется, это не входит в услугу.

— Ни за что! Когда рак на горе свистнет!

— Какую услугу?

— Ну че вы дурочкой прикидываетесь? На билете все написано.

— Слушай, тролль, ты перепутал сказки — это сказали три храбрых поросенка, когда глупый злой волк пригрозил их съесть!

Даша достала билет, повертела в руке. На обратной стороне внизу мелким шрифтом и правда была приписка: «Внимание! Фото с кадавром не входит в стоимость билета. Это отдельная услуга, за информацией обратитесь к сотрудникам музея».

Она несколько раз перечитала текст и вдруг, удивив саму себя, засмеялась. Охранник смотрел на нее подозрительно.

— Да? Прошу прощения. Тогда съешь меня! О, черт, опять перепутал — кажется, именно это Ганс и Гретель сказали ведьме.

— Вы чего?

— Простите, это нервное, — пробормотала Даша; до сих пор не могла поверить, что нападение охранника закончилось не задержанием, а ценником. — Я не знала, что это отдельная услуга. На кассе ничего не сказали.

Дверь распахнулась. Как обычно, Кевин Фини даже не позаботился встать — он давно уже привык разъезжать по всей комнате в стуле на колесиках. Вот и сейчас, толкнув дверь, он одним рывком заставил стул вернуться на прежнее место возле письменного стола, и все это ни на минуту не переставая болтать по телефону.

— Ну так а язык вам на што? Во народ, а. Спросить же можно. Это пятьсот рублей стоит.

— Пятьсот рублей за фото с кадавром?

— Знаешь, ты кто? Бесполезный кусок дерьма! Кстати, я давно уже это понял. — «Ага, похоже, еще один источник информации, — сообразила Тесс. — Будь это босс, отповедь Фини звучала бы куда более резко». — Да-да, конечно! Лучше расскажи мне то, чего я еще не знаю. Правда? Да что ты говоришь? К твоему сведению, эта новость из Испании перестала быть свежей, еще когда старик Ной был совсем мальчишкой!

— Ну.

— В кассе оплатить?

Не переставая брюзжать, он одной рукой переворошил кипу бумаг на столе, вытащил одну из них и сунул ее Тесс. Это была распечатка слушания дела в суде, которую она просила его отыскать. Вот здорово! Ну, до чего просто! И что главное, тут были имена! У Тесс на мгновение даже дух перехватило. Ее глаза быстро пробежали по строчкам: Дестини Титер, Трежер Титер, Саламон Хоукинс, Элдон Кейн.

Охранник проводил Дашу до кассы и, увидев, как она оплатила услугу, сразу как будто бы подобрел и расположился к ней. Даже помощь предложил: «хотите, я вас с ним сфотографирую?» Его звали Игорь, он, кажется, вполне осознавал, что похож на горгулью, и говорил поэтому мягко, словно пытался компенсировать свой свирепый внешний вид спокойствием речи. Даша спросила, как ему тут работается, и он немного рассказал о себе: раньше, мол, жил с семьей в Ростове, работал в «Россельмаше» инженером на конвейере, отвечал за сборку молотилок для комбайнов. Потом завод «по понятным причинам» закрылся, и они с семьей перебрались в Армавир. Местный лагерь в каком-то смысле стал тут «градообразующим предприятием», почти все мужчины так или иначе работали в лагере или обслуживали его. Платили мало, зато стабильность и пенсия.

— А к кадаврам как относитесь? — спросила Даша.

— Потрясающе! Значит, Бил оказался один против четверых. — Одно имя бросилось ей в глаза — как раз то самое, что интересовало ее клиента меньше всего. Девочка. Дестини. Насчет имени подростка, которое, по его мнению, начиналось на «Эл», он тоже оказался прав — должно быть, это и был тот пухлый коротышка, о котором он упоминал в разговоре.

— Да как к ним относиться-то? Тьфу. — Он выразительно плюнул в сторону мертвого мальчика.

— Мне говорили, тут где-то еще один есть, их тут два должно быть, — начала Даша. Подумала: если тут ценник на фото с кадаврами, может, на второго за деньги дадут взглянуть?

— Да, да, да, — бормотал в трубку Фини, сделав глазами знак Тесс, чтобы она не вздумала уйти. — Слушай, почему бы тебе не позвонить кому-нибудь, кого заинтересует это дерьмо? Меня уже с души воротит от всей этой дряни. Ты же знаешь — я не из тех, кто пишет дерьмовые заголовки или говенные передовицы. Что-что? Хочешь наехать на меня из-за доставки?! Слушай, ты меня лучше не зли! Давай-ка выбирай — либо газету будут оставлять у тебя на крыльце, либо тебе придется оторвать свою задницу от стула и дойти до почтового ящика. Итак, что тебе больше по душе?

— Есть. То есть был.

— В каком смысле?

Он замолчал. Из трубки, которую он по-прежнему прижимал к уху, слышалось невнятное бормотание.

— Ну как, — Игорь дернул плечом, кивнул куда-то вдаль. — Я не знаю, что там случилось, у меня выходной был. Просто пришел на смену, смотрю, а там рожки да ножки. Его обожгло как будто. Дитятку. Там живого места нет, стоит головешка черная. И землю вокруг тоже. Ну, выжгло. Туда теперь не пускают никого, оградили все.

— И давно оградили?

— Пообедать вместе? О, конечно. В следующую среду меня устраивает. Можно съездить к тому макароннику в Таусон. В двенадцать? Слушай, давай лучше в половине первого. Идет.

— Да полгода как. Около того.

— Подружка? — осведомилась Тесс, когда он с грохотом швырнул трубку.

— Нет, твоя мамочка! — прорычал он. — Только она из всех, кого я знаю, обожает ездить обедать в те дешевые забегаловки, которых полным-полно на шоссе Пуласки!

— Да ну? Жаль, что это не она. Знаешь, я бы зауважала ее еще больше, если бы она хоть раз в жизни вышла из себя! Или хотя бы однажды решилась сказать «нет» моей бабке. Матери сегодня пятьдесят, и бабуля объявила, что сама этим займется — иначе говоря, матери придется весь вечер, высунув язык, крутиться на кухне, чтобы приготовить праздничный ужин. И кстати, не где-нибудь, а у бабули дома.

Глава без номера



— М-да… нет, пойми меня правильно, Тесс, я вовсе не хотел сказать, что мне уже надоело слушать о забавах твоей придурошной семейки, но тут у меня кое-что есть для тебя. Знаешь, я прогнал все эти имена и фамилии через файлы электронной библиотеки — просто на тот случай, если кто-то из этой шпаны вдруг был случайно удостоен какой-то школьной награды или чего-нибудь в этом роде. Полазил по Интернету, даже в Нексиз забрел — правда, это был выстрел, так сказать, с дальним прицелом, но — грешен — страсть как люблю пускать по ветру чужие денежки, особенно если есть возможность на дармовщинку полюбоваться похабными картинками. Так вот, представь себе — двое из них уже успели засветиться. Надеюсь, я первый, кто это нарыл. Так вот, записывай — Элдон Кейн, восемнадцать лет, по достижении совершеннолетия уже имел удовольствие познакомиться с нашей судебной системой.

Фини немного приглушил звук телевизора.

Глава девятая

Армавир — Пятигорск

— Итак, был выдан ордер на его арест. Знаешь, почему? Крошку Элдона схватили за руку, когда он потрошил чужие машины, а на слушание дела он попросту не явился. В настоящее время он в розыске, так что наверняка смотался куда-нибудь подальше из этого штата.

В Армавире они задержались еще и потому, что тут жила бывшая жена Матвея, Марина, и он хотел заехать к ней, забрать вещи, забытые еще при разводе. Подъезжая к дому, он все сильнее нервничал и ерзал.

— Надо было цветов купить. Или не, не надо. — Он посмотрел на Дашу. — Или надо? Она подсолнухи любит — это я точно помню. — Сдал на обочину, затормозил. — Хотя, если я приеду с цветами, она может решить, что я пытаюсь ее вернуть, а это не так. — Даша с интересом наблюдала за тем, как брат медленно сходит с ума. — Ну то есть, я люблю ее и все такое, и сделаю для нее все, но я не то чтобы, понимаешь? — Он выдохнул. — Как я выгляжу? Достаточно серьезен?

Тесс, которая к этому времени понемногу начала понимать, что Фини сделал куда больше, чем она могла надеяться, тяжело опустилась на стул.

— Серьезен как инфаркт, — сказала Даша.

Матвей кивнул.

— Просто здорово! — с горечью бросила она. — Раз полиция бессильна его найти, с чего ты решил, что это удастся мне?

— Выйду подышать.

Вышел из машины и стоял неподвижно минуты две, уперев руки в бока. Затем сел обратно.

— Погоди, это еще не все. Помнишь, я тебе говорил, что этот твой Элдон засветился не один? Так вот, слушай сюда — в файлах «Бикон лайт» я наткнулся на фамилию еще одного парня из этой компании. Три года назад малыш Хоукинс, будучи выпускником средней школы Гвиннз-Фоллс — между прочим, восьмым, а это уже немало! — выиграл какой-то конкурс, который устраивался в нашем штате. Господи помилуй, всего одна газетная строчка, а как много это значит, верно?

— Нормально все будет. Да? Приеду там ля-ля, все живы-здоровы, счастье какое. Никаких ссор и срачей, соберу вещи, сумку на плечо, и пулей в Пятигорск. — Он замолчал ненадолго, словно завис, затем вдруг посмотрел на Дашу. — Ты есть не хочешь? Я че-то прям хавать захотел. — Даша хотела было ответить, но он тут же перебил. — Нет, ты права, сначала дело, а потом уже поесть.

— Вот это уже кое-что, — кивнула Тесс, поспешно делая заметки на листе распечатки. — Возможно, кто-нибудь из администрации школы в курсе, куда он поступил после этого.

Семья Марины жила в районе, который всегда поражал Дашу: дома здесь были все старые и пестрые, как будто собранные из разных видов конструктора, с пристройками, надстройками, подстройками и недостройками. В одном из таких домов и жила семья Котрикадзе. Это был двухэтажный старый дом с колоннами у входа — еще в девятнадцатом веке он принадлежал какому-то местному купцу, потом, во времена Союза, его использовали как дворец бракосочетаний или вроде того, теперь же в комнатах с лепниной и высоченными потолками, где раньше узами брака соединяли сотрудников и сотрудниц местных радиотехнических предприятий, жили сразу несколько семей.

Даша отстегнула ремень безопасности.

— А имена родителей у тебя есть? Это могло бы здорово помочь.

— Мне, наверно, тоже надо зайти поздороваться.

— Не, лучше не надо, — сказал Матвей. Она вопросительно посмотрела на него, и он пояснил. — У нас сейчас такой период. Она такая, ты знаешь. Если с тобой сейчас зайду, подумает, я позвал, прикрываться.