— Нет.
— Вы уверены?
— Да.
И мистрис Форзац опять потеряла всякий интерес к происходящему.
— Благодарю вас. Отрицательный результат — тоже результат.
Конрад старательно хранил вежливую невозмутимость. Хотя
беседа с этой дамой — удовольствие из сомнительных. А обращаться к старухе и вовсе не хотелось. Увы, жизнь соткана не из одних радостей.
— Что скажете вы, сударыня?
— Что скажу, что скажу!.. Нельзя перед походом новье покупать. Примета дурная. Говорила Лайзочке! — Старуха всхлипнула басом. — Ненадеванное у ней все, вот что я вам скажу!..
Барон не считал себя знатоком женских туалетов, но отличить новую вещь от ношеной был в состоянии. Он хорошо помнил, что в гардеробе Лайзы Вертенны имелись отнюдь не только новые вещи. Тем не менее уличать Аглаю Вертенну во лжи, случайной или намеренной, раздумал. Во избежание скандала.
— Примите мои благодарности. За добровольную помощь следствию.
— Ая?!
Про рыжего детину Конрад, признаться, успел забыть — и, как выяснилось, напрасно.
— Слышь, светлость… А как же я?! Я помочь хочу! А вдруг из Агнешкиных тряпок чего поперли? Я глазастый! Ты не молчи, светлость, а? Ты ключ давай…
Обиженный хомолюпус вышел на охоту. Теперь не отстанет. Порывшись в кармане, барон отыскал нужный ключ и швырнул его Кошу.
— Белая сторона, шестой номер. Дверь не перепутай, глазастый!
Следующие пять минут они провели в молчании.
Это время обер-квизитор потратил, размышляя о письме, спрятанном за обшлагом рукава. Получалось, что в отсутствие барона кто-то проник в его покои и оставил там письмо. Замки, как Конрад успел убедиться, в гостинице хлипкие. Впрочем, неизвестный мог и через окошко влезть. Осведомленность доброжелателя потрясала:
«…опрометчиво вступил в пресловутый Орден Рыцарей Зари, встав на путь трагической гибели. Однако Вам, как близкому родственнику погибшего…»
Таинственный гость знал, что квесторы погибли. Не ранены, похищены, пропали без вести — погибли. Если исключить версию, что письмо подброшено сообщником ночных злоумышленников, что остается? Автор письма был в курсе содержимого шара-обсервера. Значит, маг. «…С шара снята копия; определить личность снимавшего доступными мне методами не представляется возможным». Хотя… Он мог получить закрытые сведения и другим, более прозаическим способом. От информированных лиц. От вигиллы или от высокопоставленных особ, проводящих досуг в термах прокуратора Цимбала.
Смутная тень незнакомца возникла в воображении. Мягким, кошачьим шагом прошлась из угла в угол, заложив руки за спину.
Месроп Сэркис, председатель Тихого Трибунала?
Тень попыталась слиться с фигурой голого толстяка, сидящего на бортике бассейна. Получилось плохо, чтобы не сказать — никак.
Вильгельм Цимбал?
Результат совмещения снова не удовлетворил.
Его величество?
Тень поспешила ретироваться, забившись в чулан сознания.
Гувальд Мотлох? Рудольф Штернблад? Генриэтта?
Тень молча пряталась в чулане.
Кто ты, доброжелатель, умеющий снимать копии с магических шаров и считывать остаточные эманации ауры? Хозяин гостиницы? Любвеобильная повариха? Стряпчий? Кто-то из соседей? Из приехавших родичей? Мистрис Мария Форзац?.. Нет, мать Кристофера приехала позже… Один из уличных крысюков?
Маска, откройся!
Ты рядом. За спиной.
Я чувствую твое дыхание.
* * *
И вдруг, судари мои, как и положено в балладах, случилась катавасия.
Слово «катавасия» означает на древнемалабрийском: «схождение». Если угодно, символическое схождение Запада и Востока, которым в остальных случаях не сойтись никак. На вечерних службах в храмах Вечного Странника так назывался припев, исполняемый двумя хорами одновременно. Трубадуры на турнирах, в свою очередь, не брезговали катавасией, разворачивая припевы в многолосье. А поскольку в самой чудесной компании один бездарен, другой не в голосе, третьему дракон на ухо наступил, четвертый пьян, как сапожник, пятый задумался о бабах…
Вот и творилась катавасия.
Оратория невпопад.
«Приют героев» был зданием солидным, а Черная зала — далека от места развернувшихся событий. В смысле идеалов можно сказать: абсолютно далека. Но голос первого солиста, пронзительный фальцет, вступив мощным крещендо со второго этажа Белой половины, барон узнал безошибочно.
— Откройте! Немедленно откройте! Грабеж средь бела дня, статья… параграф!..
Стряпчий Тэрц стоял на посту.
Второй голос, утробный бас, подхвативший вступление Тэрца, опознать не удалось.
— И-э-э-эх! Х-хы-ы!
Зато он прозвучал в сопровождении оркестра: грохот и треск. По аранжировке увертюры оставалось предположить, что в финале хозяину отеля придется оплатить починку лишней двери. Кстати, вот и наш друг: стенания Трепчика-младшего пошли из холла по коридорам и лестницам мощной волной скорбного вибрато.
Трепчик дал отмашку целому хору певчих, только и ждавших команды:
— Держи!
— Держи вора!
Судя по нижним регистрам, располагался хор в противоположной, Белой зале. Яркая, экспрессивная секста в минорной гармонии, зазвучав одновременно с квинтовым тоном двери, выломанной вместе с косяком и притолокой, взвихрила острый диссонанс. Так в трагедии «Заря» открывается знаменитая «фанфара ужаса», контрастно предвосхищая будущую тему радости.
Позднее Конрад не раз задумывался: действительно ли он все это услышал, в мелочах и подробностях, или только уловил общую тональность чуткой квизиторской душой? А сейчас он просто кинулся прочь из Черной залы, сопровождаемый дополнительным дуэтом стариков, и понесся, помчался…
Думаете, на второй этаж? В эпицентр катавасии?!
Неверно думаете.
Вылетев из парадного входа на улицу, барон побежал вдоль светлой половины «Приюта», огибая здание, к IV тупику, куда выходили окна квесторских покоев. Интуиция мчалась рядом, одобрительно кивая. Интуиция знала: бежать надо не туда, где ломают, а туда, где бьют.
Она оказалась кругом права.
— Бей ворюгу! Ишь, зараза…
— Под дых ему!
— До печенок!
— Н-на!
Трудовая артель мастеров, ремонтирующих Белую залу, попрыгала в окно, сведя на нет усилия многих часов работы. Теперь они, сгрудившись в тупике, дружно мутузили пойманного сударя. Видимо, за время ремонта насквозь проникшись идеалами добра, мастера только и ждали возможности воплотить их в жизнь.
Пойманный сударь был одет ремесленником, соблюдая запрет на брыжи, буфы и перья; даже фартук на нем оказался таким же, как и на большинстве трудяг. Сей факт лишь удваивал возмездие.
— Оборотень!
— Честных людей позорить?
— Честных людей грабить?
— Н-на!
— Пр-р-рекратить! Бдительный Приказ! Отставить самосуд!
Тяжко дыша, мстители расступились, дав барону пройти к задержанному. Все было ясней ясного. Прикинувшись работником, мерзавец приставил к стене стремянку и втихую забрался в открытое окно. Конрад задрал голову: к Герману лез, скотина! Стащил на пол покрывало, накидал вещичек… «Стратагемы» и те взял, позарился на дорогой переплет. А как спугнули, так и сиганул с добычей через подоконник. Ишь, вцепился в узел: не отодрать. Чуть до смерти не забили, впору молиться, о блаженном пристанище! — нет, молчит и держит мертвой хваткой…
Книга племянника, выпавшая из узла и растоптанная башмаками, окончательно лишила барона хладнокровия.
— Встать! Встать, мерзавец!
— Не могу, — угрюмо буркнул мерзавец. — Ногу сломал. Шиш бы эти, сервы драные, меня догнали, когда б не нога…
Вор поднял разбитое лицо, и Конрад узнал негодяя.
— Теофиль Стомачек? Он же Гвоздила, он же этот… как тебя?.. Беглец-нелегал из Бадандена!
— А то забыл? — Из-за выбитых зубов вор шепелявил. — Фартит тебе, хорт… Ничё, даст Нижняя Мамка, сочтемся…
Из окна ограбленных покоев высунулась сладкая парочка: стряпчий Тэрц и Кош Малой.
— Светлость! Вели хозяину не браниться! Ну, за дверь…
— Я вас предупреждал, ваша светлость! Не к добру!..
— Я злодея ловил! Он заперся, а я ловил… ну и дверь, значит…
— Помяните мое слово!
Глядя на раскрасневшуюся, полную охотничьего азарта физиономию Фернана Тэрца, барон вспомнил дурацкий рассказ стряпчего: «…Ворюге в Бадандене руку публично рубили… А рука возьми и вырасти заново через неделю. У ворюги тень особая была!.. С четырьмя руками, про запас…» Чувствуя себя деревянным болваном, Конрад внимательно посмотрел на вора-неудач-ника. Солнце светило ярко, тень беглеца-нелегала горбилась у ног, стараясь помочь, не дать отнять узел с добычей…
Овал Небес!
Обер-квизитор решил, что зрение играет с ним глупые шутки.
У тени вора было три руки.
Облачко набежало на диск светила. Барон моргнул и обнаружил, что тень превратилась в бесформенное пятно. Словно неизвестный доброжелатель, желая сохранить рассудок Конрада в добром здравии, смял тень в кулаке, будто комок мягкой глины.
— Пошлите за ликторами. — Усталость одолевала, но надо было держаться. — И проследите, чтоб злодей не сбежал. Нет, бить больше не надо… хватит с него…
* * *
Мальчишка-служка, посланный в ликторат, вернулся быстро. Ликтор-курьер встретился ему в четырех кварталах от гостиницы, а уличный патруль — возле рыбной лавки «Тридцать три пескаря». Стражники любезничали с пухлой торговкой карпами и угрями. Конрад передал задержанного в цепкие руки правосудия, правосудие уложило вора на носилки, собранные из двух алебард и одного плаща, и унесло в кутузку.
Правосудие не отбрасывало странных теней, и с количеством рук у него все было в лучшем виде.
Временное недоразумение вышло с оформлением задержания. Записав краткие показания свидетелей, барон вдруг обнаружил, что не в состоянии вспомнить имя вора. Вылетело из памяти шустрым воробышком. Чик-чирик… Теофрад… э-э… То-филь Сточек, он же Михель Ловчила… нет, как-то иначе… чик… чирик… Спасение графа ле Бреттэн, битва под фонарем — воспоминания начали мерцать, обнаруживая провалы, белые пятна… Грабителей было двое: крысюк и Сыка Пайдар… Нет, трое!
Конечно, трое! Вот этот сукин сын и был с ними, Трюфель Гнез-дила, он же…
Это от утомления. Бывает.
— Вам пакет из канцелярии Приказа, ваша светлость!
— Давай сюда. — Барон шагнул к ликтору, заранее зная, что скрывается в принесенном пакете. Внезапно память опомнилась, воробышек вернулся, шустро взявшись клевать крошку за крошкой. — Проклятье! Теофиль Стомачек, он же Гвоздила, он же Михаль Ловчик из Бадандена! Вспомнил!
Ликтор, заискивающе улыбаясь, кивал обер-квизитору.
Дескать, вспомнили, вспомнили, чего кричать-то?..
А Конрад не мог отделаться от ощущения, что за углом, куда уволокли Гвоздилу, прячется трехрукая тень — и крутит, хохоча, целых шесть кукишей.
Вернувшись в залу, он схватил бокал рома, заблаговременно принесенный хозяином. Залпом выпил крепкий, отдающий ванилью «Претиозо»; упав в кресло, попытался расслабиться. На счастье барона, внимание честной компании занял Кош Малой: детина хвастался своей выдающейся ролью в поимке злоумышленника. Вынесенная дверь покоев в его изложении превращалась в ворота вражьей крепости, а стряпчий Фернан Тэрц, первым услыхавший подозрительный шорох, — в трубача, который поднял спящий гарнизон на битву.
Граф восхищался, старуха Вертенна саркастически хмыкала, мистрис Форзац молчала.
— А я!.. Флакон под мышку, и айда воевать!.. — в сотый раз начал Кош, но спохватился: — Светлость! Слышь, светлость! Я нашел! Нашел!
Светясь от гордости, он водрузил на столик флакон с перламутровой жидкостью.
— Вот! Нерожуха!
Вежливый граф сделал вид, что ничего не заметил. Карга хрипло расхохоталась. На каменном лице дамы возник слабый насмешливый интерес.
— Вижу, — вздохнул Конрад. — Ну и что?
— Ну и то! Какого рожна сестренке эту пакость таскать?
— Сударыня Вертенна, или вы, мистрис… Не соблаговолите ли разъяснить сударю Малому, зачем совершеннолетние гуртов-щицы таскают с собой некоторые снадобья?
— Ну, ты, светлость, совсем меня за щенка держишь! — обиделся Кош. — Небось знаю, как бабы чрево травят, не маленький! Ты мне другое скажи: Агнешке-то зачем всякая дрянь сдалась?!
«Похотлива, но без последствий», — вспомнил барон характеристику гуртовщика Енца Хромого.
— Я не хотел бы обсуждать добродетели вашей семьи, сударь… Особенно в присутствии дам. Но полагаю, ваша сестра, ведя достаточно свободный образ жизни, таким образом… Вы меня понимаете?
— He-а, светлость. Не понимаю. Агнешка из хомолюпусов, у ней течка. Раз в год, зимой. Течет и пахнет до двух недель. — Детина нимало не смущался, излагая пикантные подробности, словно говорил об устройстве простенькой игрушки. — Во время течки сеструха кобелей на дух не подпускает. Горло порвет! Веньке Ряпику, помнится, штырь откусила… А в остальное время ей не зачать! Вот и говорю: нерожуха Агнешке — как стене яйца…
— Молодой человек прав, — вмешался Эрнест Ривердейл. — Очевидная странность.
— Спасибо, сударь, — со всей искренностью сказал Конрад. — За ценные сведения. Я полагал, что знаю про оборотней достаточно, но оказалось… Без вас, клянусь Добряком Сусуном, в жизни бы не догадался.
Детина расплылся в смущенной улыбке.
— Да мы что… мы завсегда… понадоблюсь, только кликните…
Глядя на рыжего, барон напомнил себе, что жемчужина прячется в склизкой плоти моллюска. Что урок можно получить от случайного прохожего. Что философы древности во многом правы… В чем именно правы философы древности, он размышлять не стал, целиком сосредоточась на трех китах сегодняшнего осмотра.
У квестора Джеймса Ривердейла слишком дешевое оружие.
У квестора Лайзы Вертенны слишком новый гардероб.
У квестора Агнешки Малой слишком бесполезные снадобья.
Где-то рядом вертелся четвертый кит, вопреки традиционной космологии. Конрад откинулся на спинку кресла, позволяя мыслям течь свободно. Трехрукая тень, мастера бьют вора… под ногами валяются «Стратагемы» Германа… «Стратагемы», «Нечто из ничего» и «Рецепт случайной победы»… если память в очередной раз не подводит, это учебные пособия бакалавратуры факультета фунстрата… На водах в Литтерне племянник в перерывах между легкими флиртами бранился, что издания давно устарели, что в свете последних достижений стратегии… племянник, стратег-универсал с высшим образованием… магистратуру окончил с отличием…
Четвертый кит выгнул спину и ударил хвостом.
У квестора Германа слишком старые книги.
Оставалось ждать, не торопя событий, пока на четверке удивительных китов образуется твердь понимания.
— И чего теперь делать станем?
— Думаю, Бдительный Приказ принял меры для отыскания пропавших. — Особой уверенности в голосе графа не чувствовалось. — Я прав, барон?
Конрад скрипнул зубами. Они не знают. Они надеются. Роль дурного вестника — из проигрышных, после которой не уйти под аплодисменты. Сейчас пришелся бы кстати второй бокал рому, однако подлец-хозяин куда-то запропастился.
Обер-квизитор встал. Громко хрустнул пальцами, собираясь с духом. Прошелся по зале, остановился возле камина.
— Я не вправе разглашать служебные сведения. Но… С прискорбием должен сообщить… Короче, лично я не рассчитывал бы увидеть наших близких живыми.
— Вы… вы уверены?!
Лицо графа побледнело, румянец сбежал со щек. Кожа натянулась, заостряя скулы. Такого Ривердейла барон еще не видел. Даже в переулке, где старика грабили и оскорбляли.
В углу тихо плакала Аглая Вертенна.
— Убили?! — хрипло выдохнул Кош Малой, подавшись вперед. — Убили сеструху?!
Ожерелье на шее детины лопнуло от рывка, камешки и раковины заскакали по полу.
Барон молчал. Он не мог оторвать взгляда от графа. Казалось, старика вот-вот хватит удар. Или начнется приступ падучей. На лбу выступили бисеринки пота, левое веко подергивалось, тело сотрясала мелкая дрожь. Однако Ривердейл справился. Создалось странное впечатление, что падучая действительно имела место, но граф подавил начинающийся приступ неимоверным усилием воли. Слышать о подобном умении барону не доводилось.
— Деточек наших убивать? Ни за что ни про что? Нет, не прощу…
Старуха перестала плакать. Единственный глаз Аглаи Вертенны буравил собравшихся, стараясь достать до нутра, до сердцевины.
— Сами найдем!
— Из-под земли достанем. И в землю закопаем.
— Я с вами.
Это все, что сказала Мария Форзац.
— А ты, светлость?
— Как же, светлость, один наш свет в окошке… — буркнула злобная карга. — Мы с края света, выходит, едем, торопимся, а здесь такая шишка при исполнении… И ехать никуда не надо. Нет чтоб предупредить деток, осадить, образумить… светоч драный…
— Любезный Кош, дорогая Аглая, оставьте барона в покое. Он находится в двойственном положении. С одной стороны, его постигло несчастье, как и нас всех. С другой — он сотрудник Бдительного Приказа при исполнении. Независимо отличных симпатий он обязан расценить наши самостоятельные действия как противозаконные. И принять соответствующие меры. Я прав, барон?
— Не совсем, граф. Вы были бы правы, если б не одно важное обстоятельство. Позвольте, я зачитаю вслух…
Конрад взял доставленный ликтором пакет и сломал печать.
* * *
«Приказ № 352/4
В связи с фактом близкого родства обер-квизитора первого ранга Конрада фон Шмуца с пропавшим без вести Германом, рыцарем Ордена Утренней Зари, приказываю:
Отстранить обер-квизитора первого ранга Конрада фон Шмуца от дознания по делу № 572/90 и отправить в оплачиваемый отпуск до востребования.
Вильгельм Цимбал, прокуратор Бдительного Приказа».
Барон выдержал короткую паузу.
— Находясь в отпуске и отстраненный от дознания, в частном порядке, учитывая важность полученного всеми нами письма… — Конрад извлек из-за обшлага недочитанное послание и помахал им в воздухе.
— Так ты с нами, светлость?! Ну, тогда мы их, гадюк, точно… Нашла! Она меня нашла! Выследила! Светлость, спасай! Сожрет!
Едва не снеся барона с ног, детина опрометью ломанулся к камину и попытался забиться внутрь. К счастью, камин не топился, иначе не миновать беды. В дверях Черной залы, склонив лобастую голову набок, наблюдал за происходящим складчатый пес Марии Форзац.
Псу было скучно.
— Лю, место! Не бойтесь, он вас не тронет. Вы, надеюсь, не некроб?
Слово «некроб» смутило рыжего. Обер-квизитора — тоже. Однако переспрашивать никто не стал. Пока пес чинно шествовал к креслу хозяйки, демонстрируя полное безразличие к окружающим, Кош старательно вжимался в камин, согнувшись в три погибели. Сам же барон на минуту словно выпал из происходящего. Виной помрачению рассудка явилось злополучное письмо.
Последние строки, которые обер-квизитору лишь сейчас удалось прочесть.
«…Довожу до Вашего сведения, что Ваш племянник вместе с другими квесторами сезона был замечен в тайных встречах с членами Высшего Совета Некромантов небезызвестного Чуриха. Думается, сие обстоятельство Вам надлежит знать.
С заверениями в глубочайшем к Вам почтении,
Некто».
Стройная версия о Черном Аспиде, чересчур прытком и не обремененном излишним уважением к «Пакту о нейтралитете», рассыпалась на глазах, как Башня Таинств под напором заклинаний Просперо Кольрауна. Но обломки уже шевелились, отращивали юркие ножки и бежали друг к дружке, складываясь в мозаику версии новой — где находилось место и прыткому Аспиду, и некромантам Чуриха, и порочащим связям квесторов…
— Доброго… утра? Дня? Мне хозяй… говорить: мне идти на вы. Сюда. Да?
В дверь бочком протиснулся незнакомый субъект, одетый под стать обстановке: во все черное, от мягких башмаков до широкополой шляпы. Реттийский язык был для гостя явно не родным. Конрад машинально принялся составлять словесный портрет: лицо одутловатое, ручки пухлые, глазки бегают. Вислые седые усы контрастируют с густыми темными бровищами, сросшимися над переносицей в одну линию. Мешковатый плащ-балахон скрывает телосложение. Возраст…
Под шестьдесят?
Старше?!
Тем временем иноземец в черном по стеночке, по стеночке, как паук, шустро отбежал в дальний угол залы. Где посрамил Коша, ухитрившись забиться в щель между камином и шкафчиком с посудой. Двигался гость так, будто ему жали ботинки, вынуждая мелко-мелко семенить. Создавалось впечатление, что он боится оторваться от стены. Когда он втиснулся в свое новое убежище, ладонь правой руки незнакомца, вцепившись в каминный барельеф, киселем растеклась по лепнине, заполняя собой малейшее углубление.
— Не соблаговолите ли представиться? — быть может, излишне резко обратился Конрад к пришельцу.
— Да, да, я… представлять! Икер Панчоха-Тирулега есть, двойной… двойной юрод… двойной юрод-дед… дедушок маленький шалун Санчес!
— Двоюродный дедушка Санчеса Панчохи?
— Да, да! Правильно есть! — радостно закивал из угла шестой родич.
Теперь все были в сборе.
Дэн Шорин
АМУЛЕТ
Среди шума и суеты восточного базара этот молодой торговец, безусловно, был белой вороной. Он молча сидел на мягких подушках и отрешенно смотрел в небо. Соседские зазывалы благополучно уводили у него клиентов, но торговец словно не замечал этого. Казалось, он думает о чем-то возвышенном, недоступном простому обывателю. Я машинально отмахнулся от назойливого паренька, предлагавшего какую-то бижутерию, и подошел к заинтересовавшему меня торговцу. Перед ним аккуратно были разложены магические жезлы. Или, по крайней мере, то, что он хотел выдать за магические жезлы.
— Что продаешь? — лениво спросил я.
— Магические жезлы, амулеты, талисманы, — безучастно ответил торговец.
— Лэп хааромс кэр?
[1] — спросил я. Торговец магической утварью, который не знает ланийского, наверняка мошенник.
— Лэрс хааромс кэр!
[2] — невозмутимо поправил меня торговец.
То, что он владел ланийским, еще ничего не значило. Сейчас такое время, что сотни проходимцев владеют ланийским, не то что в древности, когда знание этого языка было уделом избранных. Однако этот торговец меня уже заинтересовал. Истинные магические жезлы встречаются не так уж и часто, чтобы просто пройти мимо.
— Расскажи мне о них, — попросил я.
— Вот этот жезл принадлежал великому магу многомирья Лерику. В тот день, когда он пошёл на предвечного дракона, он взял его с собой. Дракон убил Лерика, но сам был настолько измотан, что стал легкой добычей рыцаря поднебесья Мирера. Жезл же упал в пропасть, где его и нашёл много лет спустя гном Патрик.
— Насколько я знаю, — поправил я торговца, — в этой битве жезл Лерика был сломан у самой рукояти.
— Патрик починил его в подземельях гномов.
— Даже гномы не способны второй раз вдохнуть жизнь в артефакты такой силы. Хлынувшая из разлома энергия уничтожит всякого, кто решит применить этот жезл в бою.
— Несомненно, господин. — Во взгляде торговца появились уважение и заинтересованность. — Я продаю этот жезл не как боевое оружие, а как сувенир.
— И у тебя повернулся язык назвать этот жезл истинным?
— Жезл, при помощи которого был сокрушен предвечный дракон, является истинным, даже если после этого он не сможет вобрать в себя ни искры магии. — Я услышал стальные нотки в голосе торговца.
— Хорошо, расскажи мне про боевые истинные жезлы.
— Обратите внимание вот на этот жезл. Он был создан в изначальную эпоху мастерами Бронзового ордена и закален в башне Халиира. Именно этот жезл согласно пророчеству сможет сокрушить великого Посейдонуса в последнее время.
— А до последнего времени этот жезл просто деревяшка, обитая кусками бронзы. Жизнь в него вдохнет извержение потухшего вулкана Куарро, которое произойдет в тот момент, когда Посейдонус будет в зените славы. И по самым грубым прикидкам до этого времени еще не меньше пяти миллионов лет.
— Господин знает все! — уважительно произнес торговец.
— У меня был хороший учитель, — невозмутимо ответил я.
— Несомненно, господин, — улыбнулся торговец. — Еще у меня есть амулет силы воли. Его владелец в бою способен творить чудеса храбрости.
— Слышал о таком. Насколько я припоминаю, с каждым чудом храбрости он тяжелеет, и так до тех пор, пока своим весом не опрокинет владельца на землю. До сих пор не нашлось ни одного героя, отважившегося взять его в серьезную битву. — Я поморщился. — Есть ли у тебя хоть что-нибудь, что не имеет теневых сторон?
— Каждая вещь имеет свою теневую сторону. Даже Луна, ночное светило, призванное разгонять мрак в темное время суток, иногда бросает на нас свою тень. И тогда случается затмение Солнца. У каждой вещи есть свои недостатки; суть могущества заключается в том, чтобы они с лихвой перекрывались нашими достоинствами, господин.
— Ерунду говоришь, торговец! Даже дети знают, что во время затмения великий черный дракон Алибу пытается съесть солнце. Но оно обжигает ему желудок, и дракон выплевывает солнце, чтобы проглотить его в следующий раз. У великих астрологов есть специальные таблицы, по которым они вычисляют, как скоро у Алибу заживет желудок.
— Как скажете, господин.
Вроде разумный человек, а сам как ребенок. Про какую-то тень от луны выдумал. Какая может быть тень у источника света? Только сейчас я осознал, что этот торговец вряд ли сможет предложить мне что-нибудь ценное. Я повернулся и медленным шагом направился дальше вдоль торгового ряда. А в мыслях зрело какое-то нехорошее чувство. Что я пропустил что-то важное. Очень важное.
Медленно, очень медленно я оглянулся назад и понял, что меня так беспокоило все это время.
Воры.
На всяком уважающем себя базаре тьма-тьмущая всяких воров и жуликов. А у торговца магическая атрибутика разложена слишком небрежно. Я не верю в альтруизм торговцев. А это означает одно. Существует какой-то вид магической защиты, которая оберегает эти самые жезлы от чужих рук. И, скорее всего, эта защита не активная, а пассивная. Какой-нибудь амулет или оберег.
Я развернулся и медленным шагом подошел Торговцу. Так и есть. На шее у него я заметил цепочку, уходящую под балахон.
— А это что у тебя за амулет? — спросил я требовательно.
Торговец машинально поправил воротник, пытаясь скрыть растерянность.
— Он господину без надобности.
— Почему? — Его наглость начинала меня раздражать. — Каковы свойства этого амулета?
— Это амулет удачи магического торговца. Но у него есть одна очень важная теневая сторона. Если у вас есть призвание, надевать его не следует. Он разрушает призвание человека, господин. Если вы его наденете, то до конца жизни будете магическим торговцем.
Призвание. Каждый человек обладает им в той или иной мере. Я еще не встречал людей, не обладающих своим уникальным призванием. Другой вопрос, правду ли говорит торговец. Разрушение призвания — это высшая магия. Это вам не сглаз какой-нибудь, на который способна даже самая темная ведьма. Во всяком случае, ни один из ныне живущих магов на такое не способен.
— Я не верю в призвание! — заявил я. — И я хочу купить у тебя этот амулет. Сколько он стоит?
— Пятьсот два динара, господин.
Вот те на. Он думает, что за такую цену я не куплю действующий амулет. Я внимательно исследовал свой кошелек. Ровно пятьсот два динара. А амулет-то работает!
— Я покупаю его. — Я бросил кошелек торговцу и усмехнулся. — Держи!
Торговец как-то странно посмотрел на меня и неуверенно улыбнулся. Неловким движением он снял с шеи амулет и протянул мне. И расхохотался.
Подозрительная слабость вдруг охватила меня. В ту же минуту я понял, что никуда не смогу уйти отсюда, что мое призвание (нет, не призвание — предназначение) сидеть здесь и продавать эти магические жезлы, а вся предыдущая жизнь была лишь призраком ускользающего сновиденья.
— Спасибо тебе, олух, что сделал меня свободным! Двести лет я находился под проклятием амулета. Двести лет я был вынужден торчать здесь наедине с жезлами и самим собой. И вот я свободен! Мое призвание ушло к тебе. Свобода! Это слово обжигает легкие, как глоток свежего воздуха в высокогорье. Тебе не понять, что такое одиночество. Одиночество среди шумного многолюдного базара. О, нет, ты очень скоро это поймешь, я же забыл, что тебя теперь ждет! Поймешь и возненавидишь. Как говорят ланийцы — лэрс зир ааберилл!
[3] Ты останешься сидеть здесь, когда время будет перерисовывать карту земли, определяя ход истории. Сидеть и ожидать того дня, когда такой же вот олух приобретет у тебя этот амулет, чтобы стать тобой. Чтобы обрести твое проклятие, — проклятие амулета! Что ж, прощай, торговец. Надеюсь, мы больше не свидимся.
Бывший торговец магической атрибутикой широко улыбнулся и исчез в глубине базара. Я же задумался.
Предназначение. Нечто, что заставляет человека свернуть направо, когда он хочет идти налево. Что властвует над судьбой человека, заставляя его делать глупости. Маленькие, если предназначение маленькое, и глобальные, если предназначение большое, становящееся для человека смыслом жизни. Разрушить предназначение очень сложно. Можно сказать, практически невозможно. Даже по стандартам нашего века, не говоря уже о возможностях двухвековой давности. Гораздо проще поменяться предназначениями. Одно время это было очень модно. Настолько модно, что увлечение поразило всю магическую элиту. Уходили короли и целые династии, а безумие смены предназначения все еще владело человечеством. Очень похоже, что амулет именно из тех времен. А это значит, что бывший торговец обрел мое предназначение…
Последние двести лет наука не стояла на месте. Появились новые предназначения, ранее неведомые. Фантазия магов безгранична. Именно поэтому в мир вернулся порядок. Кто же согласится принять чужое предназначение, если оно может оказаться бомбой замедленного действия? Например, предназначением императорского смертника. Или раба. Но незадачливый торговец очень скоро узнает, что то, на что он променял свое тихое место на базаре, гораздо хуже всего того, что мог бы придумать самый изворотливый чародей. Я уселся на подушки и мечтательно посмотрел на облака. Тяжелее всего не иметь своего места под солнцем, быть лишним в этом большом и жестоком мире. В один прекрасный миг торговец поймет, что у меня не было никакого предназначения. Но будет слишком поздно. А пока я был от души благодарен ему. Тому, кто вернул мне смысл жизни.
ЧЕСТЬ ВОИНА
Алексей Пехов
ЦЕНА СВОБОДЫ
Кнофер хорохорился до последнего. Говорил, что у него есть влиятельные друзья и стражники во главе с комендантом будут ползать перед ним на коленях, вымаливая прощение. Мол, выпустят, никуда не денутся, а нет, так он живо научит скотов вежливости.
Обычная болтовня маленького человека. Быть может, у него и были могущественные покровители, но за те два дня, что я здесь находился, никто не вытащил старину Кнофера. Однако малый по-прежнему отказывался верить, что влип так же крепко, как и остальные. Так продолжалось до той поры, пока не заскрипела отворяемая решетка и в полутемный подвал не вошли вооруженные стражники.
— Подъем, висельники! Тощая вдова заждалась! — крикнул один из них.
Кнофер тут же рухнул на колени, завопив, что это ошибка, он не виноват, у него есть друзья, которые вот-вот вытащат его отсюда. Он рыдал, кашлял, размазывал по лицу сопли и слезы, а затем пополз в самый дальний угол. Встреча с Тощей вдовой не самое радостное событие в жизни.
— Вот и пришло наше времечко, — вздохнул Старый Ог.
— Что-то рано, — сказал я. — Обычно они так с утреца развлекаются.
— Хрен их поймешь. По мне, так закат ничуть не хуже рассвета.
— Не скажи, — подал голос здоровенный парень, имени которого я так и не удосужился узнать. — Могли бы пожить чуть-чуть дольше.
— А ну, заткнулись там! На выход, покойнички!
Спорить и сопротивляться себе дороже. Пятеро заключенных против двадцати хорошо вооруженных солдат не имеют шансов на успех.
Все, кроме Кнофера, вышли в тюремный коридор.
— Эй! — крикнул стражник. — Вылезай, крыса! Слышишь?!
Несчастный рыдал и выл, без остановки повторяя, что никто не имеет права так поступать с людьми, и они все очень-очень пожалеют. Командир отряда потерял терпение, и больше с упрямцем никто не церемонился. Его выволокли из камеры за ноги, врезав по ходу дела по зубам, чтобы перестал брыкаться.
Нам связали руки за спиной, стянув веревку так, что я поморщился.
— Двинулись! И без глупостей у меня!
— А как насчет последнего желания? — поинтересовался Старый Ог.
— Вот попадешь в Счастливые сады, там хоть обжелайся. Двинулись, я сказал!
Кнофер совсем ошалел от страха, и его пришлось тащить. Это обстоятельство настроения стражи не улучшило.
Мы прошли длинным коридором, дождались, пока отомкнут внешнюю решетку, затем поднялись по широкой лестнице на первый ярус тюрьмы. Еще один переход, мимо караулки, мрачных солдат с алебардами, множества чадящих факелов, и вот она, последняя дверь.
Тюремщик зазвенел ключами, отомкнул замок, и нас, щурящихся с непривычки от дневного света, вывели в небольшой тюремный двор. Здесь был помощник коменданта, чиновники из городского совета, лекарь, писец, служитель Мелота, ну и палач с двумя помощниками.
Стоящая в центре двора виселица, казалось, смотрела на нас. Впечатление она производила неприятное — два вкопанных в землю столба с перекладиной. И четыре петли. Четыре. Не пять. Кому-то из нас придется ожидать своей очереди.
Увидев Тощую вдову, Кнофер обделался, кто-то из солдат грязно выругался. Один из чиновников брезгливо поморщился.
— Пошевеливайтесь, покойнички. Вас уже заждались.
Стражник подтолкнул меня вперед. Вот и пожил, забери меня тьма. Я, сплюнув, последовал за Старым Огом.
— Ты! Светловолосый! Стой. Чуч, Март, вначале этого. Пусть на веревке брыкается.
Кнофер попытался сопротивляться, но бедолагу быстренько утихомирили. Я смотрел, как его вместо меня тащат на виселицу. Не могу сказать, что очень уж сожалел, что уступил свое место другому. Скорее наоборот.
— Повезло тебе, парень, — один из стражников усмехнулся по-доброму.
Я пожал плечами.
— Неужели не рад?
— Чему радоваться? Я от нее все равно не убегу. Рано или поздно буду висеть со всеми.
— Что? Не боишься умирать? — спросил другой.
— Привык.
Я и вправду не боялся. Когда из года в год отправляешься на прогулку по Сандону, да еще и четырежды встречаешься с рыжими Высокоублюдками из Дома Бабочки, то быстро привыкаешь к тому, что Смерть стоит за левым плечом. Умирать, конечно же, не хочется, но вот бояться… Разучился, наверное.
Сейчас учиться заново поздно. Хотя можно умереть и не в петле. По крайней мере трое арбалетчиков не спускают с меня глаз. Бежать, а тем паче сопротивляться бесполезно, но вот вынудить их стрелять можно запросто. Я прикинул варианты и отказался от этого поступка. Болт в животе гораздо неприятнее петли на шее.
Между тем все было готово. Какой-то тип зачитал приговоры и обвинения, писец все прилежно занес в свитки, служитель Мелота прочитал короткую молитву. Стоявшие рядом со мной солдаты стали делать ставки, кто протанцует с Тощей вдовой больше других. Все считали, что Кнофер уж слишком крепко цепляется за жизнь — ему и выигрывать. Из рук в руки стали переходить сорены.
Помощник коменданта отдал приказ, и палач прошел вдоль виселицы, выбивая из-под ног приговоренных опору. К вящему разочарованию игроков, дольше всех за жизнь цеплялся Старый Ог. Я усмехнулся. Мысленно ставил именно на старика. Он был крепким малым, так что полностью оправдал возложенное на него доверие. Интересно, сколько мне отпустит петля до того момента, как придется умереть?
Казненные мирно покачивались на веревках, люди разговаривали между собой, помощник коменданта мило беседовал с жирдяем-горожанином, и я стал подумывать, что обо мне забыли. Но нет.
— Эй! Снимите крайнего, — распорядился командир. — У нас тут еще один висельник.
Помощники палача засуетились, пытаясь избавить петлю от тощей шеи Кнофера.
— Двигай.
Я мрачно посмотрел на стражника. Торопыга.
— Не вынуждай тащить тебя.
Я прошел половину дороги, когда через внешние ворота вбежал толстый запыхавшийся мужчина. Все присутствующие с удивлением воззрились на коменданта. У этого красномордого пожилого человека не было привычки бегать куда бы то ни было. Скорее наоборот.
— Слава Мелоту. Успел, — отдышавшись, сказал он и посмотрел на меня так, словно я был его самым лучшим другом.
До сегодняшнего дня я не верил в чудеса и благоволение богов. Тем сильнее было мое удивление, когда раздосадованные отменой казни стражники разрезали веревки у меня на руках и повели следом за спешащим комендантом. Я бросил последний взгляд на виселицу. Избежать знакомства с Тощей вдовой удалось самым счастливым образом. Весь вопрос — надолго ли?
Топая под конвоем, я не переставал думать о причинах отсрочки моей казни. Раньше ребята с расправой не слишком мешкали и в подробности преступлений не вдавались. Раз виновен, то вперед, в петлю. Или на рудники. В пограничных городках нет времени заниматься ерундой вроде выяснения причин того или иного убийства. Когда у тебя под боком Сандон, не до глупостей…
Что им могло от меня понадобиться?
Мы пересекли внешний тюремный двор, подошли к невысокому зданию. Комендант спешил так, словно от этого зависела его жизнь. Наконец он остановился перед дубовой дверью, поспешно распахнул ее.
— Милорд, тот человек, которого вы искали, здесь. Вам оставить охрану? Хорошо, если что, мы будем за дверью. Заходи!
В комнате находились двое. Первый был уже немолод, с густыми неопрятными усами и глубоко посаженными маленькими глазками. Лицо грубое, нос большой, но обращение «милорд», которым воспользовался комендант, заслуживало внимания. На этот раз со мной собирались говорить не имперские дознаватели. Большая шишка. Незнакомец восседал за столом и с мрачным интересом изучал мою физиономию. От таких людей ничего хорошего не жди.
Второй, невысокий и всего лишь на несколько лет старше меня, сложив руки на груди, стоял у окна. Этого я знал. Как-никак пять лет провел под его началом. Эгрен Туа, командир «Стрелков Майбурга». Точнее, мой бывший командир. В тот момент, когда я оказался за решеткой, меня сочли паршивой черной овцой и продали городским со всеми потрохами. В одно мгновение я стал чужим, точно и не было тех лет, боев и невзгод, что мы провели бок о бок.