– Откуда тебе это известно? – снова удивился Редж – И если это правда, то зачем ему это?

– Он мне писал, зашифровано, конечно. Этот шифр мы придумали в шутку, еще во время войны. Я тогда сказала, что, если он когда-нибудь захочет выбраться из России, пусть черкнет мне по-дружески письмо, в котором трижды будет использовано слово «петрушка». Когда я получила первое письмо с «петрушкой», я решила, что он просто вспомнил старую шутку. Потом я получила еще одно письмо. Там это слово повторялось четыре раза, он писал, что пора бы мне понять: петрушка – не только душистая приправа к блюдам, но и лекарственная трава, очень хорошо растет на влажной подмосковной почве. Советовал мне попробовать рыбу с петрушкой и даже водку с петрушкой. Написал даже ее латинское название – carum petroselinum.

– Как, ты говоришь, петрушка по-латыни? – спросил Редж. – Надо же, не знал до сих пор.

– А как по-гречески свиное рыло?

– Брось трепаться.



– Твоя жена глупышка, – вспомнила вдруг Людмила, разливая ароматный английский чай. – Она думала, что петрушка – такая музыка.

Редж вздрогнул: он не говорил про петрушку, только подумал о ней, прокручивая в голове разговор с Беатрикс.

«Его начальница, – говорила Беатрикс, – уходит на пенсию в следующем году. Некая Мария Ивановна Шверник. Влиятельная дама. Думаю, она родственница Шверника из Политбюро. После ее ухода Юрий окажется под ударом. Он, как и все, боится Сталина. С его стороны было неразумно всю войну проработать на Западе. В общем, я полагаю, его можно будет спрятать среди валлийских хористов».

Мать Реджа наслаждалась крепким чаем с вареньем из крыжовника. Старик кашлял и шумно прихлебывал.

– Я, пожалуй, приведу ее к вам, – сказал Редж

– Евреечку свою? Так она же по-русски не говорит, а я английский почти забыла. И по-еврейски не понимаю.

– Она тоже не говорит по-еврейски. Ты ведь ни мою женитьбу, ни брак Беатрикс никогда не одобряла?

– Вы всегда делали, что хотели. Я вам не мешала. Теперь я у себя дома, присматриваю за дядей Борисом.

– Приходите на концерт завтра вечером, вместе.

– Дядя Борис по ночам из дому не выходит. Ему вредно, воздух сырой и холодный. А кто же за трактиром без тебя присматривает?

– А тебе-то что за дело? Одна девчонка по имени Меган и женщина, которую зовут Гвен. Она раньше работала в «Ангеле» в Абергавенни, а потом ушла – хозяин к ней приставал. Там все в порядке.

– Да, все это в прошлом. Но отец твой хороший был человек.

– А я разве думал когда-нибудь иначе? Кстати, когда мне будет оказана высокая честь познакомиться с коим русским отчимом?

Мать вскинула брови.

– Я рассказал ему про Григория, – просипел старик

– Он не умеет так вкусно готовить, как твой отец, но народ все равно к нему ходит. А я за дядей Борей присматриваю.

– Недолго тебе со мной маяться осталось, ангел ты мой. Непременно сходи завтра на концерт. Они ведь из самой Англии приехали. И Григория возьми с собой.

Редж посмотрел на часы. Полчетвертого.

– Рад, что ты в добром здравии, мама, – сказал он, поднимаясь из-за стола. – Мне еще по делам надо. Я ведь здесь не как турист.

– Спасибо за чай, – сказала мать.

Встреча с Юрием Петровичем Шульгиным была назначена на Невском проспекте у третьего с северного конца фонаря. «Электрические яблочки, – думал, глядя на фонари, Редж, – работы Павла Николаевича Яблочкова». Юрий Петрович давно и нетерпеливо бродил взад-вперед в ожидании Реджа. На нем был изрядно поношенный, хотя и добротный костюм, пошитый в Лондоне. Родственника он узнал не сразу, но Редж, у которого в кармане лежала фотография Шульгина, окликнул его сам и весело помахал ему рукой. Щеки Юрия Петровича заметно округлились и порозовели, как будто начиная с 1945 года он работал в агропроме, а не в Министерстве культуры. Шляпу, явно отечественного производства, он нахлобучил, как русские актеры, изображающие шпионов, по самые уши. Голубые, такие же, как у Людмилы, глаза беспокойно забегали. Обменявшись с Реджем крепким рукопожатием, он сказал:

– Здесь много народу, но это не страшно. Давайте прогуляемся.

Действительно, по случаю теплого весеннего денька на улицы высыпал чуть ли не весь город мужчины в мешковатых костюмах и несвежих рубашках с расстегнутым воротом и девушки в невзрачных платьицах, но с модными кудряшками.

– Услуга за услугу, – сказал Редж. – Скажите честно, вам знаком хотя бы один из наших дипломатов, перебежавших к вам?

– Мое ведомство этим не занимается.

– Когда Беатрикс мне все рассказала, я удивился вашему упорству. Мне показалось, что вам грозит опасность.

– Говорите потише. Она объяснила вам ситуацию?

– Да, о покровительстве мадам Шверник мне известно. Простите, если мой тон кажется вам ироничным.

Юрий Петрович остановился и посмотрел Реджу прямо в глаза:

– Боюсь, я не совсем вас понимаю.

– Это, конечно, не мое дело, и мне на это совершенно наплевать, но я полагаю, наше Министерство иностранных дел рассчитывает извлечь из вашего побега какую-то выгоду. Ну, скажем, дезинформация или нечто подобное.

– Я не имею никакого отношения к разведке, если вы на это намекаете.

– Ладно, не важно. У меня в кармане британский паспорт на имя Б.РЛоуренса. Вообще-то так зовут героя поэмы Браунинга «Монолог в испанском монастыре». Не обращайте внимания, просто мы с сестрой любим пошутить. Фотография в паспорте ваша, времен войны, с печатью Министерства иностранных дел. Да вы почти и не изменились.

– А вот вы похудели.

– Тому виной проклятая сталинская тирания. Я есть не могу, с тех пор как увидел, что творилось в Одессе.

– Да, ужасное время, и конца ему не видно. Хотя Сталин стареет, как и все. Когда-нибудь и его кондрашка хватит. Дай ему волю, он весь мир потянет за собой в могилу.

– Для этого ему потребуется все воинство небесное, а туда ему путь заказан.

– Вы можете отдать мне паспорт прямо сейчас?

– Не боитесь? Ведь за нами наверняка следят. Вон, гляньте-ка на того типа с бегающими глазками в замызганном плаще.

– Наверно, вы правы. Я слишком наивен в делах такого рода.

– Но вы выбрали момент как нельзя удачно. Пароход «Салтыков» целиком зафрахтован для оркестра и хористов. Один из хористов, позабыв, что в Москве не левостороннее движение, угодил под правительственный «ЗИС». Прошу прощения за цинизм. Даже если при посадке пассажиров начнут считать по головам, все сойдется. Уверен, что вы прибудете в Тилбери без всяких осложнений.

– Я намерен сойти в Хельсинки и попросить политического убежища в британском посольстве. Не забывайте, «Салтыков» – советский корабль.

– Говорите тише, – на сей раз напомнил Редж.

– Да никто нас не слышит.

– А теперь вот что, – сказал Редж. – Я прошу вас оказать мне взаимную услугу. Мне нужен один предмет из Эрмитажа.

Остановившись как вкопанный, Юрий Петрович широко распахнул голубые глаза, раскрыл рот и секунд десять не отрывал взгляда от Реджа, лицо которого оставалось невозмутимо серьезным. Интеллигентного вида старик горестно покачал головой, приняв их за гомосексуалистов, а проскользнувшая мимо юная парочка захихикала.

– Вы шутите, – вымолвил наконец Шульгин.

– Ничуть. Советское государство демонстрирует всему миру предмет, имеющий огромную историческую ценность. Доблестные советские войска изъяли этот предмет у погибающего Третьего рейха, который, в свою очередь, похитил его у монахов-бенедиктинцев. Дело в том, что этот предмет принадлежит Великобритании.

– Ваше правительство уполномочило вас совершить преступление против Советского Союза?

– Совершить преступление? Это предстоит вам. А я планирую, если можно так выразиться, романтический акт возмездия. И совершаю я его по собственной воле, а не ради отечества, утратившего былое величие.

– Вы сошли с ума! Кража государственной собственности означает неминуемую смерть.

– Какое нам с вами дело до государства? Существует справедливость, которая не зависит от политического строя. Покидая Советский Союз, мы надежно спрячем этот предмет среди музыкальных инструментов. Наши таможенники, возможно, примут его за ударный инструмент. Кстати, в некотором роде это и есть ударный инструмент. Раньше с его помощью наносили удары по врагу.

– Тут без пол-литра не разберешься, – пробормотал Юрий Петрович. – Так вы говорите о мече Аттилы?

– Меч с буквой А на клинке. В деревянных ножнах. Как нам обоим хорошо известно, сейчас он па выставке. Я бегал взглянуть на него сегодня утром, как только мы приехали из Москвы. Прежде чем найти зал трофеев, я пропахал по Эрмитажу три версты, как говаривали мои предки. Заодно посмотрел и Фаберже, и импрессионистов. План таков: вы, как представитель Министерства культуры, показываете куратору свое удостоверение и письмо на официальном министерском бланке, в котором сказано, что несколько экспонатов с выставки приказано срочно перевезти в Москву. Ввиду спешности, о причинах которой вы говорить не уполномочены, некоторые предметы изымаются немедленно. Под расписку, разумеется.

– Мне дурно. Я должен присесть.

– Генералиссимус Сталин и большой злодей Лаврентий Павлович Берия, конечно, очень рассердятся. Но только на меня. По возвращении в Англию я все возьму на себя. Вы в этом не замешаны. Не стоит путать одно с другим. Вы не вор, вы всего лишь изменник. Простите, я хотел сказать, перебежчик.

– Я отказываюсь вам помогать.

– Интересно, почему? Из верности отечеству? Из страха? Или из-за того и другого? Опасаетесь, что такой поступок сделает ваш побег вдвойне подозрительным? Только мне на это плевать: вот возьму и брошу ваш поддельный паспорт в Неву.

– Когда? – тихо промолвил Шульгин.

– Вот это другой разговор. «Салтыков» отчаливает в восемнадцать ноль-ноль. У нас будет достаточно времени после обеда.

– Никогда не предполагал, что так все сложится.

– Понимаю, но все имеет свою цену, а за свободу приходится платить дороже всего. Парадокс, но время учит, и это правда.

– А я вот ничего не понимаю.

Редж с Ципой занимали большой неудобный номер в гостинице «Астория». Двуспальная кровать была продавлена, подушки тонюсенькие, простыни светились от ветхости. Бра над кроватью можно было погасить, только вывернув лампочки. Телефон барахлил, а когда снимали трубку, изрыгал непристойные звуки. Наступило время белых ночей, но жалюзи на окнах отсутствовали, и это мешало спать.

Ципа толкнула в бок задремавшего Реджа:

– Ты во сне говорил по-русски. Звал кого-то по имени. Кажется, Марию.

– Правда? Звал? Ничего не помню.

– Не могу уснуть. Дай-ка мне сигарету. Я здесь не в своей тарелке, жутковато как-то, все вокруг чужие.

– Здесь не все чужие, – он зевнул. – Триста валлийских хористов и девяносто оркестрантов. Ты просто обложена друзьями.

– Сейчас я бы хотела обложиться одеялами, а не друзьями. По ночам так холодно. Наверно, ты звал во сне ту русскую девушку. Неужели война никогда не кончится?

Редж протянул ей сигарету и закурил сам. Во рту он ощущал скверный привкус.

– Изжога замучила. Четыре часа ждал обеда, и тот оказался несъедобным. – Затянувшись, он добавил: – В Москве я встречался с человеком по имени Петр Лаврентьевич Соколов. Раньше он жил в Свердловске. Теперь работает инженером-электротехником в столице. Он сам ко мне подошел после концерта.

– И что же?

– Он сказал, что Мария Ивановна умерла естественной смертью в тяжелую зиму сорок седьмого года. Вот я и вспомнил ее во сне. Она работала врачом в лагере где-то в Сибири. Умерла от воспаления легких. Он видел патолого-анатомическое заключение и свидетельство о смерти.

– Ну и?…

– Я ему не верю. Точнее, не верю тому, чему верит он. Такой худенький невзрачный человечек в сломанных очках. Интересно, что она в нем нашла?

– Как он узнал о тебе?

– Мое имя тоже стоит в программке. Нуда, ты же не читаешь по-русски. Убили ее, не иначе. А мы здесь бисер мечем перед этими свиньями.

– Простые люди ни в чем не виноваты, а мы играем для них. Пора бы тебе забыть ее.

– Я пробовал забыть и попробую еще раз. Она мне действительно нравилась – это не было попыткой отомстить тебе. Как подумаешь, что все мы только мусор, который можно легко смести, жутко становится.

– Гарри разделяет твое мнение. Он ведь и диплом на эту тему защитил. А теперь учит израильтян сметать арабов.

– Однажды мне приснилось, что она – это ты. Мы ведь не властны над нашими снами, в том мире действует наше второе «я». Сколько же в нас всего намешано! Сны иногда пугают. Наверно, вся наша жизнь – попытка пробудить второе «я». Не то «я», что ест, любит и творит музыку, а другое, сокрытое. Господи, спаси нас от нас самих.

Ципа теперь хорошо понимала Реджа и многое ему прощала.

– Давай постараемся уснуть. В десять репетиция. У русских в медных ударных слишком много олова. Надо было привезти свои.

– Мы и так под завязку три самолета загрузили. А мне еще надо подготовить вступительное слово.

– Для этого тебя сюда и послали. О, господи, ты, наверно, опять что-то затеял. Подозреваю, что ты не ограничишься объявлением номеров. Пожалуйста, не делай глупостей, а то тебя отправят на Лубянку или еще куда подальше.

– Мы им покажем, что такое настоящая музыка. – Он оживился, затушил сигарету и, обняв жену, процитировал: – «И в тот час, что они пировали…»

– Не приставай. Мне надо выспаться, иначе утром я буду страшная, как ведьма.

– Нет, не будешь. Никогда. А сейчас подходящий момент.

– О чем ты?

– Просто чувствую, что момент подходящий.

Они уже крепко спали, когда раздался громкий стук в дверь. Редж проснулся и заботливо обнял нагое тело жены. Она распахнула карие глаза, спросонок не понимая, где они.

– Нам ничего дурного не сделают, – тихо сказал он, – Лежи спокойно. И молчи. Будто нас нет.

За дверью послышалось сопрано с ярким валлийским акцентом. Звали мистера Джонса. Завернувшись в простыню, он с облегчением подошел к двери и высунул голову. Три девушки-хористки пришли жаловаться на завтрак, состоявший из жиденького чая и подсохшей кровяной колбасы. Они требовали, чтобы Редж поговорил с администрацией.



Ленинград славен своими архитектурными шедеврами. Гастролеры надеялись, что им предоставят бывший зал Дворянского собрания во дворце, построенном Росси, но выступать пришлось в зале Филармонии, который вмещал больше слушателей. Редж, стоя на лестнице, наблюдал, как собирается публика. На улице накрапывал дождик. Ленинградцы были одеты бедно, но их дружелюбные лица сияли в предвкушении духовной пищи. Ципа права: простой народ – жертва кучки палачей. Появилась мать Реджа, одетая лучше остальных, в заграничное платье. Ее сопровождал приземистый мужчина средних лет в кепке. Он крепко обнял будущего пасынка, после чего у Реджа рассеялись последние сомнения относительно задуманного. Первым номером программы шли «Картинки с выставки» Мусоргского в переложении для оркестра Равеля.

– Он надеется, – сказала мать, указывая на своего спутника, – послушать приятную музыку.

– «Музыка – массам!» – произнес Редж по-русски, к великому удовольствию Григория, который ничем не напоминал бы покойного отца, если бы не исходивший от него запах подгоревшего масла да беспокойный взгляд – взгляд человека, привыкшего одновременно распоряжаться и следить за множеством кастрюль.

Редж проводил их в партер и, придав лицу надменное, как у Григория, выражение, направился на сцену. Хор, занятый только во втором отделении концерта, ожидал за кулисами. Оркестранты уже заняли свои места и настраивали инструменты. Поднявшись на сцену, Редж приветственно помахал скрытой за скрипачами и духовиками Ципе в красивом черном платье с глубоким вырезом. Ципа ответила ему негромкой барабанной дробью. Румяные отпрыски валлийских крестьян резко отличались от оркестрантов, в основном бежавших из Европы евреев, и довольную англосаксонскую физиономию, лишенную всяких признаков вселенской скорби, в оркестре с трудом можно было отыскать. Редж присел рядом с дирижерским пультом, чувствуя себя немного неловко в окружении фраков, хотя и весьма заношенных. Послышалась мажорная барабанная дробь. Ей ответил бас-тромбон. Граждане Советской России до отказа заполнили зал. Редж надеялся, что его закаленный войной голос долетит до каждого. С потолка свисали микрофоны: концерт транслировался по радио, значит, его услышат не только в зале. Наконец появились Меир Гиллон, первая скрипка, и дирижер Джек Этеридок. Их приветствовали жидкими аплодисментами. Русские не щедры на похвалу, особенно авансом. Настало время произнести вступительное слово.

– Товарищи! Граждане как свободного, так и несвободного мира! – обратился Редж к залу. – Этот оркестр, недавно созданный в Великобритании, объединяет людей, семьи которых пострадали во время гитлеровской агрессии, хотя в нем заняты и те, кто имел счастье родиться в свободной стране. Мы открываем концерт посвящением Лондону – произведением, написанным в те времена, когда этот великий город являлся столицей великой империи, которая сейчас упразднена правительством социалистов. Сочинение называется «Увертюра Кокни». Кокни – это сказочная страна изобилия и беспечности, а само слово «кокни» происходит от немецкого «пряник». В этой сказочной стране складывают дома из пряников. Но в английской традиции этим же словом довольно презрительно называют лондонский простой люд, а в буквальном переводе кокни означает «петушиные яйца».

Этеридок поправил очки и с сомнением поглядел на Редока: в Москве его речь была гораздо короче.

– Итак, «Увертюра Кокни» сэра Эдварда Элгара.

Этеридок взмахнул палочкой. Скрипки дружно взяли нижнее соль и понеслись вверх. Концерт начался. Вкушая бравурную мелодию, прославляющую великий город, публика озадаченно соображала, что же такое петушиные яйца. Не меньшей загадкой стала и симпатичная девушка, лихо заправлявшая ударными. По окончании увертюры слушатели неуверенно похлопали, видимо, пытаясь понять, чем эта капиталистическая музыка могла заслужить одобрение партии и правительства. Редж снова поднялся и пояснил:

– Медленная часть в середине произведения, прослушанного вами, рассказывает о Карле Марксе, раздумывающем о прибавочной стоимости в тиши библиотеки Британского музея.

После этой отсебятины он объявил следующий номер – «Картинки с выставки» Мусоргского в аранжировке Равеля – и скрылся за кулисами, прежде чем труба взяла первые такты «Прогулки».

Напротив входа в зал Филармонии была стоянка такси, но Реджу пришлось потомиться в очереди под моросящим дождем не менее четверти часа, прежде чем он сел в машину и попросил угрюмого водителя отвезти его на улицу Мизинчикова, 32. Таксист, куривший папиросу за папиросой, согласился подождать его не более пяти минут. Однако целых три минуты ушли у старого дяди Бориса на то, чтоб отворить дверь. В руках у дяди был томик Горького. Он читал, лежа в постели.

– Непредвиденные обстоятельства, – объяснил Редж, – строго секретно.

Он оставит в спальне матери один очень ценный предмет, о котором она пока не должна знать. Редж не мог придумать, куда бы его запрятать. Старик кашлял и бубнил, какой замечательный писатель Горький. В спальне матери, крошечной, но уютной, стоял грубо сколоченный комод. В верхнем ящике лежали вещи, напоминающие о Манчестере и Южном Уэльсе, фотографии и документы, перевязанные шерстяной нитью. Наконец Редж нашел, что искал, радостно обнял источавшего чудовищный запах дядю Бориса и выскочил на улицу. Таксист не уехал, но стал жаловаться, что у него кончились папиросы. В Филармонию Редж вернулся, когда хористы уже заняли места на сцене. Юноши в черных фраках и девушки в белых платьях странно смотрелись на фоне красного серпасто-молоткастого флага, растянутого на заднике. Приглашенные для следующего номера ленинградские духовики, нахмурив брови, уткнулись в партитуры. Редж с ходу начал:

– Сюжет произведения, которое вы сейчас услышите, взят из Ветхого Завета, первой и самой большой части Библии, которая в вашей стране официально запрещена. Поэтому вы можете следить только за нерелигиозной частью сюжета и не обращать внимания на упоминания о богах. Итак, древние евреи порабощены Валтасаром, бородатым вавилонским тираном. Впрочем, и в наше время многие народы не избежали подобной участи. Но не важно, бородатый это тиран, усатый или безусый – рано или поздно наступает час расплаты. Письмена, начертанные на священной стене, гласят, что тирана ожидает высший суд и меч карающий падет на его голову. Эту музыку написал не еврей. Пусть этот факт послужит утешением для тех, кто страдает антисемитизмом. Ее написал человек нерелигиозный, мой соотечественник, но она несет благую весть всему миру. Это клич свободы. Так пусть весь мир восстанет против тиранов!

Он ожидал услышать все что угодно: ропот недовольства, свист, крики негодования, но только не бурные аплодисменты. Некоторые даже прокричали «ура». О, боже, эти люди с промытыми мозгами и не заподозрили, о ком он говорил. Ведь Гитлер, который сдох в своем берлинском бункере, тоже был усат. Борьба за свободу – это прекрасно, только не в Советской России. Редж готов был выпалить прямо в зал: «Будь проклят Сталин, убийца женщины, которую я любил!», но перед его глазами вдруг встали образы лоснящегося Черчилля и прилизанного Энтони Идена. В следующую минуту он спиной ощутил исполненный ужаса взгляд жены, внезапно проникшей в тайны русского языка, и, опустив голову, сошел со сцены под бурные аплодисменты и одобрительные

возгласы. Он заперся в уборной (так здесь называли туалет), борясь с подступившей тошнотой, и ощутил неуместное сексуальное возбуждение. До Реджа долетел приглушенный звук первого тромбона, вслед за которым теноры и баритоны хора грянули: «Так говорит Господь устами Исайи: сыновей, что родишь ты, заберут у тебя, и будут они евнухами в доме царей вавилонских. Рыдай, рыдай, ибо день гнева Его настал».

Сидя на стульчаке и вытирая со лба холодную испарину, Редж думал о том, что все в этом мире имеет оборотную сторону. Вавилоняне, которые тоже считались евреями, молились золотым и медным истуканам, а ленинградские умельцы смешали медь с оловом и низвели священный металл до утильсырья. Богохульство здесь в чести. Тот ударный инструмент, который он похитил, помечен загадочной буквой а. Гобой взял чистое ля (или я), но та же нота прозвучала совсем по-другому, когда ее повторил оркестр. Звуки ударных нестройно спорили с духовыми, как тезис с антитезисом. Мысли путались. Он уже начал сомневаться, а нужен ли ему этот проклятый меч.

Следующие номера Редж объявлять не пошел: валлийские и английские народные песни а капелла и заключающий программу национальный гимн Кимру У матери последняя мелодия наверняка вызовет ностальгические слезы. Он подумал о том, что больше не увидится с матерью.



Стремление Юрия Петровича Шульгина во что бы то ни стало покинуть родину казалось вполне естественным, но об истинных причинах его бегства оставалось только догадываться. Ему не грозило наказание за долгосрочное пребывание на загнивающем Западе, поскольку он находился там в качестве сотрудника советского посольства. Более вероятным объяснением его неожиданного бегства представлялось то, что в свое время Шульгину было приказано докладывать органам госбезопасности о похождениях Марии Ивановны Шверник, которая была замечена в более чем дружеской связи с женой китайского посла (для китаянки однополая любовь была естественна в силу культурной традиции). Китайцы могли использовать эту связь в целях влияния на советскую политику на Дальнем Востоке, ведь родственник Марии Ивановны входил в Политбюро. Сталин Швернику доверял, но, как часто бывало, эти доверительные отношения становились единственным и достаточным поводом для будущей опалы и даже ареста. На самом деле должность Шульгина в Министерстве культуры являлась прикрытием для слежки за беглым английским дипломатом по фамилии Поттс, который занимал пост главного редактора советского журнала для англоязычных стран «Советские новости». Подозревали, что англичанин – западный агент и использует журнал для пересылки шифровок в виде вольных переводов Пушкина. Возможно, что и подчиненные самого Юрия Петровича заподозрили его в однополой связи и доложили об этом куда следует.

Как бывший дипломат, Шульгин располагал секретными сведениями о намерениях Советского Союза в отношении Западного Берлина. Решили, что он слишком ценен, чтобы оставлять его в утратившей былое влияние Британии, поэтому по просьбе дружественной американской разведки переправили в Вашингтон. Редж получил благодарственное письмо от шефа британской разведки Эм-Ай-6, переданное через Беатрикс. В письме говорилось, что Редж образцово выполнил сложную миссию по переправке ценного агента Шульгина на Запад. На самом деле все выглядело куда прозаичнее, чем в шпионских фильмах, где перебежчиков задерживают на сходнях парохода. Для Беатрикс передача письма брату стала последним поручением министерства: она оставила работу в Лондоне, чтобы уехать с мужем в Нью-Йорк.

Что касается похищения из Эрмитажа, то операция прошла на удивление гладко. В течение нескольких месяцев и Редж, и Советское правительство, полагавшее, что решиться на такое мог только идиот-самоубийца, хранили полное молчание: Советский Союз не желал выставлять себя на посмешище перед целым миром, а у Реджа были на то свои причины. Он ничего не рассказал даже жене. Обнаружив среди своих музыкальных инструментов старый меч в ветхих деревянных ножнах, Ципа приняла на веру слова мужа: это русская царская реликвия, что-то вроде иконы, которую он по дешевке купил в антикварном магазине, чтобы с выгодой перепродать в Англии.

Уже дома, когда Ципа уехала на очередные гастроли, однажды вечером, после закрытия бара, Редж, оставшись совсем один, с благоговением и некоторым страхом взял в руки Каледвелч. Если король Артур действительно существовал, он держал в руках именно этот меч, поднимая свое воинство на защиту христианской империи от варваров. Теперь меч принадлежал только Реджу. Он поглаживал старый клинок, и в нем сильнее разгоралась страсть, но это не было вожделением ценителя старины или искусства – скорее похоть, сродни той, которую вызывала картина Валтасарова пира.

Меч был длиною почти в половину его роста. Края его затупились и зазубрились, но острие не пострадало. Металл клинка потускнел от времени и от масла, в котором он хранился. Редж даже подумал, не вернуть ли ему былой блеск с помощью чистящего порошка, но затем решил, что в начищенном виде меч утратит прелесть старины и не будет внушать священного трепета. Ясно различимая на клинке буква А или альфа, украшенная стилизованными листьями, при электрическом освещении тускнела, как и весь меч, словно пугаясь неестественного света. Редж решил, что следует покончить с суеверием и прекратить вздыхать над ним, как над живым существом. В конце концов, это просто кусок старого кованого железа, а не волшебная палочка, прикоснувшись к которой можно творить чудеса. Деревянные ножны – вообще трухлявый брусок ясеня без всяких украшений и надписей и явно более позднего происхождения. Но, ложась спать, Редж все-таки не расставался с мечом. Дурных снов он не навевал, да и мыслей никаких, если не считать воспоминаний об американском фильме про рыцарей Круглого стола. Вернув Каледвелч из долгого изгнания, Редж испытывал физическое удовлетворение и упивался легкой победой над двумя ордами варваров. Оставалось только проверить, входит ли он в каменные ножны, открытые при раскопках. Ему предстоит совершить таинство вложения легендарного меча в его изначальное хранилище. От этой мысли Редж испытывал неведомый ему дотоле религиозный трепет. А вдруг то, что люди называют совпадением, есть часть божественного или, напротив, дьявольского замысла? Случайное совпадение? А что, если это не больше чем кусок древней, покрытой ржавчиной стали?

Редж дождался ясной лунной ночи, одолжил у брата Меган велосипед и, уложив меч на руль, отправился к месту раскопок. Бросив велосипед у разбитых ворот, он вынул меч из ножен. Клинок заблестел в лунном свете, словно соскучился по небесам за много веков, проведенных в темных подземельях. Редж поднял меч, взмахнул им раза три и, спотыкаясь о рытвины, пошел к развалинам. Ухнул филин. Часы на колокольне ближайшей церкви пробили полночь. Редж спрыгнул в раскопанную яму и отыскал каменную плиту с надписью GLAD ART REG.

Ему вдруг пришло в голову, что надо прочесть молитву или какое-нибудь заклинание, но он отогнал эти мысли и, затаив дыхание, вложил меч в каменные ножны. Меч вошел легко, по самую рукоятку, будто жаждал вернуться в давно покинутый дом. Теперь никаких сомнений в его подлинности не оставалось. Но когда Редж потянул оружие на себя, то с удивлением и страхом обнаружил, что не может вытащить его из каменной плиты. Это под силу лишь тому, кто обладал правом извлекать его из каменных ножен, rex quondam et futurus.[72] Да нет, чушь все это. Редж попробовал еще раз, но меч не поддался. От напряжения Редж взмок. Он опустился на колени и несколько раз глубоко вздохнул. Повертев рукояткой, он наконец понял, что существует угол поворота, при котором меч легко выходит из камня. Всему есть объяснение, чудес не бывает. Редж усмехнулся, но, увидев пролетевшую над самой его головой летучую мышь, снова замер от страха, как будто ему явился волшебник Мерлин. Наверняка внутри каменных пожен был стопор. Когда рукоятку поворачивали вправо, лезвие от него освобождалось. Трудно поверить, что люди во времена темного Средневековья могли быть столь изобретательны. А Мерлин, если такой существовал, был, вероятно, великим фокусником. Дрожа всем телом, Редж обеими руками сжимал Калед-велч. Он уверял себя, что, несмотря на темноту, различает зазубрину у самого острия, которая, скорее всего, и цепляется за каменные ножны. Все просто, ничего сверхъестественного.

Домой он вернулся усталый, запер дверь и поставил меч вертикально на стул. Меч не устоял и с глухим лязгом упал па пол. Редж бережно поднял его и вслух извинился. Он обращался с мечом, как с дорогим существом, говорил с ним, как с любимым сиамским котом. Жаль, что в этот символ королевской власти нельзя вдохнуть жизнь. В современном английском языке слова, обозначающие предметы, утратили родовую принадлежность, если не считать кораблей. Меч Зигфрида носил мужское имя Нотунг, хотя в немецком «меч» – среднего рода. Оставив попытки разгадать, какого рода Каледвелч, Редж по вечерам читал ему вслух на каталонском излюбленный роман Дон Кихота «Тирант Белый», который начинается словами: «Во славу Господа нашего Иисуса Христа, да святится Имя Его, и Пресвятой Богоматери Девы Марии». Стенные часы на кухне били так громко, что казалось, весь протестантский Уэльс содрогался от этого папского приветствия. А Каледвелч, хоть и оставался предметом неодушевленным, наслаждался текстом, словно кот жирными сливками. Редж не считал себя сумасшедшим. Днем он безропотно отдавал дань унаследованной от отца отнюдь не рыцарской профессии.

Когда Ципа после гастролей вернулась домой и Редж выложил ей все как на духу, к ней вернулись подозрения насчет душевного нездоровья мужа.

– Послушай, тебе следует посоветоваться с доктором.

– С доктором? Если только с профессором археологии. По-твоему, святая Елена была сумасшедшей, когда нашла крест, на котором был распят Христос? Пойми, это – подлинная вещь, меч настоящий. Ты ведь настоящий, правда? – сказал он, обращаясь к мечу.

– Унеси эту проклятую штуку из дома. Сдай ее в музей.

– Он уже побывал в музее в безбожной стране и в монастырских подвалах насиделся. Он слишком долго провалялся без дела, а теперь будет освящать наше супружеское ложе.

– Господи! Что ты несешь?

– Он будет лежать под подушкой.

– Ну уж нет, там ему точно не лежать. Ты понимаешь, что украл его? Нас всех могут за это посадить.

– Украл? Это русские его украли у немцев, а сами прикрываются болтовней о репарациях. Ты не путай. Бенедиктинцы хранили его по просьбе британцев, которые о нем забыли. Теперь я, осознавая всю его ценность, храню меч для своего народа. – И он поклонился оружию.

– Если он принадлежит британскому народу, отдай его королю или премьер-министру.

– А они вернут его русским и еще извиняться станут. Нет, я говорю совсем о другом народе. Когда англо-норманны называют себя британцами, это звучит оскорбительно для кельтов.

– Тогда отдай его валлийцам.

– Валлийцы смешались с англо-норманнами. Валлийской нации больше нет.

– Почему? Есть кучка одержимых, которые орут всякую чушь, грабят банки и доводят старушек до сердечного приступа. Порадуй их.

– Да кто они такие, чтобы представлять Британию? Шайка горячих голов? Затеяли игру от нечего делать, когда сидели в Гибралтаре. Нет уж. Каледвелч будет храниться у меня, а когда мир излечится от безумия, он снова станет символом веры и рыцарства.

– Подонок Генрих Гиммлер тоже любил рассуждать о рыцарстве. Он считал рыцарством уничтожение евреев. Надеюсь, вы будете счастливы вдвоем.

– Счастливы? При чем тут счастье? Что ты имеешь в виду?

– Если берешь эту чертову железяку к себе в постель, тогда и трахайся с нею. Или я, или она – выбирай.

– Ты все равно уйдешь греметь своими трещотками в такт с пархатыми, которых поперли из Европы.

Ципа, все это время барабанившая пальцами по столу, присела и посмотрела ему прямо в глаза:

– С пархатыми, говоришь? Очень в духе твоей матушки.

– Прости, я не хотел, – устыдился Редж, почувствовав себя последним мерзавцем. – Не знаю, что на меня вдруг нашло. Я повешу его на стену. Или уберу в шкаф, вместе с Библией. Прости, я не знаю, как у меня язык повернулся такое ляпнуть.

– На следующей неделе у меня концерт в Кардиффе. Я сама отвезу меч в русское консульство.

– Только попробуй, я тебя им же и прикончу. – Он снова смутился и обмяк. – Конечно, я не сделаю этого. Но и ты ничего не сделаешь. Я спрячу его подальше, пусть лежит среди бочек в подвале. Ты его больше не увидишь. Действительно, подумаешь, железка какая-то. – Он явно кривил душой, и она это поняла.

– Ты врун, а когда не лжешь, то просто скрываешь правду. Да еще, оказывается, и антисемит.

– Нет, нет же. Я люблю тебя. Каждый раз, когда ты уезжаешь, я безумно тоскую. – Он протянул к ней руки. – Вспомни, тогда ночью, в Ленинграде, я говорил тебе правду.

– Что ты тогда говорил?

– Я говорил, что следует тщательно подбирать слова, потому что боги любят ловить нас на слове. Я сказал тогда тебе: вот подходящий момент. Я это чувствовал.

Ципа глубоко вздохнула и ударила кулаком по деревянным ножнам. Лежавший на столе меч подпрыгнул.

– Когда я читаю ноты и считаю паузы, мне все ясно. Иногда мне кажется, что и твои мысли я могу прочесть, как поты, но потом выясняется, что я тебя совсем не понимаю.

– Ты должна понять главное: я боготворю тебя. Идем ляжем. У нас есть час до открытия бара.

– И после всего сказанного ты надеешься, что я отвечу согласием?

– Я спрячу его в подвале. Ты его больше никогда не увидишь.

Как только Ципа уехала в Кардифф репетировать, а затем играть «Путеводитель по оркестру для молодежи» Бриттена и Четвертую симфонию Брамса, Редж извлек из подвала Каледвелч, принес ему извинения за непочтительное обращение и смазал жидким парафином. Устроив меч в. кресле, почитал ему вслух «Смерть Артура» Мэлори. Редж ликовал, думая, что такое чувство, верно, испытывал император Константин, читавший Евангелие прямо в седле, в которое был вбит гвоздь от подлинного Распятия. Как странно, что предмет, описанный Мэлори, находился теперь в кресле Реджа, а Редж знал секрет, неизвестный Мэлори: дырочка, просверленная в клинке примерно в дюйме от острия позволяла каменным ножнам не выпускать меч. Редж владел истиной, освобожденной от мифического налета, доказательством подлинности меча, владел предметом, которым мог любоваться дважды в день. Однажды он проболтался о своей тайне вертихвостке Меган. Новость не произвела на нее никакого впечатления.

– А что толку-то от него? – спросила она в лоб, и Редж не нашелся что ответить.

Через два месяца после возвращения из Ленинграда Ципа точно знала, что беременна. По утрам ее мучила тошнота, и не требовалось медицинского подтверждения: наконец-то ее организм вел себя так, как предписано природой. Она занялась подсчетами, чего раньше никогда не делала, и как-то за завтраком, запихивая в себя яйцо всмятку, сказала об этом Реджу. От радости он пустился в пляс.

– Я же говорил, – кричал он, – что момент подходящий! Тут не обошлось без белых ночей и перцовки! – «Или того, что припрятано сейчас в подвале среди пустых бочек из-под пива», – подумал он про себя. – Хочешь прилечь, милая? Я принесу тебе кофе в постель. Отмени все репетиции. Никакого барабанного боя, договорились?

– Брось. Если верить медицинской энциклопедии, это случится не раньше чем через двести семьдесят четыре дня.

– Совсем недолго ждать. Ребеночек уже есть, а барабанный грохот ему вреден.

– Ты уверен, что это мальчик? Может, скажешь еще, что в Ленинграде тебе было откровение?

– Вообще-то мне все равно кто, просто каждый мужчина мечтает о сыне. Но главное – это мечта о новом поколении, которое не унаследует наших грехов.

Ципа посерьезнела и выпрямилась.

– Ты понимаешь, что это – еврейский ребенок? Отец не в счет. Напишу-ка я матери, хотя она мне и не пишет. Родители обрадуются.

– Для начала прекрати барабанить. Напиши матери, что уйдешь из оркестра.

– Через две педели у нас концерт в Альберт-холле. Я не могу отказаться. Там большие партии ударных – «Петрушка» Стравинского и «Болеро» Равеля, где малые барабаны звучат двадцать минут без остановки. Не волнуйся, игра мне не повредит.

– Я тебе запрещаю.

– Отстань.



Мне довелось послушать, как моя сестра орудовала на своей музыкальной кухне. Я был в Лондоне по «террористскому вопросу»: капитан в штатском с британским паспортом в кармане получил задание организовать доставку бомбы с часовым механизмом в иракское посольство. С Ципой мы встретились в номере гостиницы на Гросвенор-сквер, которую облюбовала компания «Эль-Аль», а палестинские арабы уже успели использовать как тренировочный полигон, к счастью, без последствий. Она заказала в номер бифштекс с кровью. Я заметил, что это не кошерно.

– Ты что, ортодоксом стал? – удивленно подняла она на меня глаза. – Не помню, чтобы Левит запрещал есть конину а это, несомненно, конина.

– Приезжай в солнечный Израиль. Там знают толк в настоящем мясе. Нет, серьезно. Папа жаждет увидеть внука. А если ты родишь там, он просто будет на седьмом небе от счастья.

– Я знаю. Он мне писал. А я писала матери. Почему он о ней ни словом не обмолвился? Она что, ушла от него?

Женское сердце не обманешь.

– Боюсь, что она ушла от всех нас.

– О, боже! – Ципа отодвинула от себя тарелку с кониной. – Когда? Что случилось?

– Сердце, – соврал я. – Отец побоялся сообщить тебе сразу, не хотел расстраивать. Оправдывался тем, что у тебя может выкидыш случиться.

– Так вот почему ты тогда так неожиданно уехал.

Она не плакала. Как и я, сестра провела не много времени в обществе матери. Отсутствие ее теперь воспринималось скорее как небытие, чем как смерть.

– Значит, отец один остался. Шаркает тапочками, сам себе кофе варит, – сказала она печально, словно не раз видела эту картину своими глазами. – Ты с ним живешь?

– Нет. Но часто навещаю. Жить я обязан в казарме.

– Стыдно признаться, но я не чувствую утраты. Только шок. Они же всегда были вместе. Для отца это страшный удар.

– Мысль о тебе вернула его к жизни. Ему бы стало еще легче, если бы ты приехала. Но у тебя своя жизнь. У тебя есть Редж.

– Редж сумасшедший.

– Ты всегда так говорила.

– Нет, правда, он совсем спятил. Разговаривает с этим чертовым мечом, как с собственным ребенком, зачатым от Святой Троицы.

– С мечом? Ну-ка, расскажи поподробнее.

Она рассказала.

– Да, бедовый парень, – задумчиво протянул я. – И па кой же дьявол он это сделал?

– Я как-то открыла их энциклопедию. Хотела посмотреть статью «Беременность», а книга сама раскрылась на слове «Бенедиктинцы». Я прочла там про британский королевский дом и монастырь в Монте-Кас-сино. Редж всегда болтал о какой-то семейной миссии, о незыблемых ценностях, хотя вся их семейка – такие непредсказуемые люди, каких мне встречать еще не приходилось. В общем, он хранит меч в подвале и навещает свое сокровище по нескольку раз на дню.

– Началось это с Испании, верно? Незыблемые ценности, честь и святой долг. Кто бы знал, что такое абсолютная ценность! Если он и спятил, это помешательство сродни донкихотству. А рассуждает он как настоящий иудей.

– Редж? Не смеши меня. – Кажется, ее рассердили мои слова. – Он бредит христианским рыцарством и жаждет крови варваров и язычников.

– Оскверняющих святыни, – уточнил я, – в том числе и сарацин. Кстати, «Освобожденный Иерусалим» написан христианским поэтом.

– Бедная мама. Бедный отец. – Ее женская интуиция и тут не подвела, связав смерть матери с Иерусалимом. – Вы обязаны были сказать мне сразу. Ты мне правду сказал про сердце? Я иногда тоже газеты читаю. Там часто пишут о евреях, убитых арабскими бомбами. Скажи мне правду.

– Это случилось в Иерусалиме. Любой человек умирает от остановки сердца. Она была до смерти напутана, вот сердце и не выдержало. Отец страшно переживал. Зона военных действий – не место для женщины. Поэтому он и не хотел, чтобы ты примчалась туда, как я.

– Значит, ты сейчас в увольнительной?

– Не совсем. Я не участвую в военных действиях. Служу в частях командос, учу других, что надо делать. Мне приходилось уже руководить нашим десантом в Рас-Буруне, по об этом в газетах не пишут. А здесь мне предстоит небольшая миссия на Квинсгейт, двадцать один. Это называется террор, то есть запугивание врага. О работе больше не спрашивай.

– И не собираюсь. Ты когда-нибудь слышал о Хайе и Деборе Кишон?

– На арабские имена не похоже.

– Они пианисты. Я с ними играла Бартока. Хаим переложил концерт Равеля для двух фортепиано и ударных. Они работают и над другими вещами. Это так необычно – фортепиано и ударные. Бриттен пишет для них кое-что.

– Что ж, неплохая перспектива для тебя, по неужели ты способна думать о карьере, когда природа требует свое?

– Ну, время еще есть. Я думаю, пришла пора съездить в Израиль. Я этого хочу.

– Там сейчас война.

– Тут тоже совсем недавно была война. Бомбы на нас падали градом.

– Отец будет очень рад. А как же Редж?

– Реджа это не касается. Я теперь думаю о себе и о ребенке. А Редж пусть наслаждается обществом Экскалибура. Он и спать с ним будет, когда я уеду. Сказал, что у него теперь тоже есть ударный инструмент. Я же говорю, свихнулся. Слушай, я эту конину, пожалуй, выкину в окно. Как полагаешь, на Гросвенор-сквер много собак?



– Случилось то, что и должно было случиться, – так однажды вечером, сразу после закрытия бара, сказал Реджу Алед Рис.

– С чего вы взяли? – возбужденно запротестовал Редж.

Рядом с Аледом стояли темноволосый смуглый тип, похожий на индуса, чье имя Редж не разобрал, и молодой человек по имени Терри Макмагон, названный так в честь своего отца.

– Ты же сам хвастался Меган Причард, – ответил Алед Рис. – Она решила, что это шутка, но ее брат Том рассудил иначе. Том один из наших, как и ты.

– Нет, я не один из ваших, я просто идиот.

– Каждый честный валлиец с нами заодно, – подтвердил тип из Тигровой бухты.

– Я молился в ожидании этого дня, – сказал Алед Рис. – Эта миссия была тебе предначертана. Твой брат знал, где искать меч. Наивные люди – кладезь информации.

– А где же остальные? – спросил Редж, стоя за стойкой бара как за баррикадой, с чистой пивной кружкой в руках. – Где этот придурок, которого вы зовете принцем Кимру?

– Забудь о нем, – ответил Рис. – Другие двое тоже оказались ни на что не годными. Только болтать горазды. Остальные при деле.

– Грабят банки или почту взрывают, как в Лланфинидде.

– Видно, что газеты читаешь. Лучше покажи его нам.

– Зачем? Разве он что-то для вас значит?

– А ты как думал? – сказал на это Терри Макмагон.

– На самом деле, – ответил Редж, – это просто старая железяка, которую я купил у антиквара в Ленинграде за пару фунтов. К тому же какое вы имеете право вламываться в частное владение и требовать, чтобы я показал вам вещь, которая принадлежит только мне?

– Это не праздный интерес, – ответил Алед Рис. – Где он?

Он поднялся из-за стола и направился к стойке бара. Редж выставил вперед пивную кружку как оружие.

– Если вы надеетесь пройти дальше стойки, вам это не удастся. Я привлеку вас к суду за посягательство на чужую собственность.

– Мы не хотим драки, – сказал смуглый тип. – У нас и так достаточно врагов. Не хватало нам еще устраивать братоубийственные бои.

– Ты что-то не очень похож на валлийца, – сказал ему Редж, – скорее на араба.

– Так ты еще и расист? Верно, мать моя с примесью арабской крови, из Восточной Африки, но отец – чистокровный кельт. Это он рассказал мне о всех несправедливостях, которые выпали на долю нашего народа.

– Послушай, – сказал Терри Макмагон. – Народу нужны вещественные доказательства. Нехорошо получается: говорим о свободном Кимру, а показать людям нечего. Флаг у пас есть, но Алед верно говорит, нам нужен меч Артура. Я сам вначале смеялся, когда он мне про него рассказал, но есть все-таки святыни, неподвластные времени, как Стоунхендж, например. Соберем народ и прессу, поднимем этот меч – и саксы станут принимать нас всерьез, верно? Это же великий символ свободы, а ты его от своих прячешь.

– Как только вы выставите его на всеобщее обозрение, – ответил Редж, – русские потребуют его обратно. Я сам назначил себя хранителем меча.

– Сам себя и выдал. – сказал Алед Рис. – Я знал, что ты наврал все про старую железяку. Как ты осмелился осквернить Каледвелч, запрятав его в кабаке? Меч принадлежит пароду Кимру. Ты совершаешь грех, скрывая его от наших людей. Отдай его законным представителям свободного Кимру.

– Докажите, что вы ими являетесь, – потребовал едва сдерживавший себя Редж. Он оскорбился бы не меньше, услышав, как треплют имя любимой женщины в общественном нужнике. – Кто сказал, что вы представители свободного Кимру? – повторил Редж. – И «Плэйд Кимру» заявляет об этом, и валлийские демократы в парламенте. Вы просто шайка головорезов. Обожаете насилие. Вы такие же представители валлийского народа, как моя задница.

– Грех сквернословия, – грустно покачал головой Алед Рис, – плюс цинизм и недоверие. Малые нации всего мира подымаются на борьбу за свободу, а ты думаешь только о своей заднице. Поставь кружку на место. Пока я здесь, я не допущу кровопролития. Займись им, Терри.

Редж отбил край кружки о стойку и выставил вперед острым концом.

– А ну попробуй, Терри.

Терри встал со стула, поднял его над головой и с размаху опустил на правую руку Реджа. Редж с проклятьями выронил кружку и левой рукой схватил металлический вантуз для раковины. Повторный удар стулом выбил и это оружие.

– Так-то лучше, – сказал Алед Рис. – Ну, веди. Если бы не упирался, нам бы не пришлось прибегать к крайним мерам. Ты не прав, мы не сторонники насилия.

В темноте Редж попытался закрыть вход па кухню, но его ловко отпихнули. Терри Макмагон нашарил рукой выключатель, и при свете все увидели Каледвелч в деревянных ножнах, лежавший на кухонном столе рядом с раскрытым томиком Мэлори. Редж хотел схватить меч, но похожий на индуса тип его остановил. Алед Рис осторожно, как к спящей собаке, приблизился к столу, нежно взял в руки ножны и вынул меч, тускло блеснувший в электрическом свете. Редж выругался. Его непрошеные гости благоговейно притихли. Алед Рис поднял меч, нацелив острие к потолку, и произнес:

– У меня нет сомнений, что это он. Смотрите и знайте: это самая священная христианская реликвия народа Кимру. Наш великий предок разил им саксов.

– А сам-то ты кто? – насмешливо спросил Редж. – Протестант небось?

– Я христианин, – сказал Терри Макмагон. – Моя мать приняла католичество, когда вышла замуж. Не это сейчас важно – важна свобода нашего народа.

– Важно то, – прорычал Редж, – что у вас в руках предмет, которому цены нет, а вы загоните его тому кто больше заплатит. Что вас, кроме денег, интересует? Ради них вы всю эту националистическую болтовню и затеяли.

– Опять цинизм, – сказал Алед Рис, делая выпад мечом в сторону Реджа. – Да, деньги нам нужны. Движению не хватает средств, но нам никогда и в голову не придет…

– Если это действительно он, – сказал смуглый тип, – то и вправду стоит целого состояния.

– Это, – сказал Алед Рис, направляя меч на восходящую луну в окне, – вещь бесценная. Разговоры о деньгах тут неуместны. Это – чудо. Пятнадцать столетий он пролежал во тьме. Вы только глядите, как он сияет в лунном свете.

– На вид ничего чудесного в нем нет, – возразил Терри Макмагон, – на свалку пора, но ты прав в одном: врагов мы повергнем в ужас. Народ теперь о нас узнает только потому, что мы владеем истинным оружием свободы.

Беатрикс сидела в своей квартире на десятом этаже дома на 69-й улице и читала журнал «Тайм». Ее муж порвал экземпляр журнала, купленный им самим: не хотел, чтоб она видела рецензию на его роман. По требованию издателя книга называлась «Кровь на снегу» – название для дешевого триллера, а не эпического повествования о войне. Рецензент язвительно отмечал, что роман выглядит крайне бледно на фоне недавно вышедшего произведения Нормана Мейлера «Нагие и мертвые». «Автору, господину Роту, явно не хватает убедительности, поэтому он пытается воздействовать на читателя вычурной манерой изложения, которой, в свою очередь, старается замаскировать абсолютную неправдоподобность сюжета. То, что сам господин рот провел войну за письменным столом, предоставив воевать другим, было бы не столь уж существенно, если бы не один очевидный факт: все события списаны с чужих слов. География Польши и Украины в романе Рота не имеет ничего общего с реальной картой Европы, с которой он мог бы, между прочим, свериться. Русские и нацисты напоминают персонажей, сошедших со страниц комикса. Американцы слишком стереотипны. Автор увяз в сугробах фолкнеровского языка, а его гнев по поводу нечеловеческих страданий, через которые проходят простые солдаты, выражен весьма фальшиво. У Мейлера стилизация под Дос Пассоса, по крайней мере, служит художественной цели автора – у господина Рота она делает роман еще более тяжеловесным. Книга Рота тяжела еще по двум причинам: она неудобоварима и не дает пищи для размышлений. На фоне могучей прозы Мейлера она выглядит пустышкой для младенцев. Господину Роту придется подождать следующей войны хотя бы для того, чтоб убедиться: настоящий снег не похож на резаную бумагу».

Рецензия не удивила Беатрикс. Заглянув как-то в письменный стол мужа, она нашла газетные вырезки, присланные издателем. Только в рекламных объявлениях о романе говорилось что-то лестное. Но в голове Рота уже зрел замысел второго романа. Это случилось после разговора о золотом самородке, который его фантазия превратила в семейное проклятие. Беатрикс была уверена, что Ирвин ошибся в выборе занятия. Однако ему это пока не мешало. Отец заявил, что готов снабжать их деньгами еще год, но если сын не добьется литературной славы по истечении этого срока, ему придется занять должность в отцовской компании. Жить с Ирвином было очень тяжело. К тому же Беатрикс маялась от безделья, занимаясь только надзором за приходящей прислугой, негритянкой, которая напевала на кухне, причем вечно фальшивя. Эхо ночных ссор молодой пары гулко разносилось по большой квартире. Беатрикс превратилась в боксерскую грушу, на которой Ирвин вымещал обиды за литературные неудачи. Затем, немного разрядившись, он терзал ее на двуспальной кровати, накрытой кроваво-красными простынями, а в довершение требовал, чтоб и она сделала ему больно.

После истязаний обессиленная Беатрикс лежала в мягком широком кресле и просматривала старые номера «Тайма». По телевизору показывали Рея Милланда в «Потерянном уик-энде». Ирвин тем временем совершал свой ежевечерний обход баров. Она уже решила, что терпеть его далее не намерена.

В разделе зарубежных новостей Беатрикс наткнулась на заметку о валлийских националистах. Писали о комическом фарсе, разыгранном ими на средневековых развалинах. Меч был извлечен из каменных ножен с большими затруднениями, что неудивительно, ведь вытащил его оттуда не сам король Артур, а пьяный валлиец, во всеуслышанье объявивший себя законным наследником легендарного короля. Эта комичная церемония вполне соответствовала мертворожденной идее валлийской независимости, тем более что новоявленный Артур упал носом в грязь прямо на глазах у собравшейся публики. Уэльс давно уже является неотъемлемой частью Великобритании (в сноске точно указывалось, как давно), что было официально закреплено восхождением валлийских Тюдоров на британский престол. Все это выглядит пародией на требования Ирландской республиканской армии, которые все-таки можно счесть законными, и сильно отдает романтикой, так свойственной валлийцам.

Пьяный Ирвин вернулся домой поздно. Он пробормотал что-то нечленораздельное и, спотыкаясь, отправился в туалет, где его стало громко и мучительно рвать. Явившись в гостиную в испачканном бирюзовом свитере, он поставил пластинку Брамса. При первых звуках «Вариаций на тему Гайдна» он оживился и потребовал ужин.

– В холодильнике есть курица, – сказала Беатрикс.

Он стал отчитывать жену за то, что она до сих пор не научилась готовить. Почему он должен есть холодное куриное дерьмо? Затем, с не свойственными ему, наигранными еврейскими интонациями и акцентом, он заявил, что раз так – пусть тащит свою гойскую жопу в постель и готовится к хорошей вздрючке, по через минуту он грохнулся на пол. Пластинка застряла на одной музыкальной фразе и без конца ее повторяла. Беатрикс выключила проигрыватель, набросила на мужа одеяло и отправилась спать.

Зачем она вышла за него? Наверно, ее женская природа устала повелевать и захотела покориться. Ирвин все еще нравился ей в постели, по крайней мере в трезвом виде. Но Беатрикс недаром изучала в университете экономику: она понимала, что проценты с вложенного ею капитала неуклонно падают. Американцы считали, что сексуальная гармония – необходимое условие для супружества, а новая сексуальная связь – достаточный повод для развода. Уйти от Ирвина было нетрудно, но ей казалось, что это слишком простой и не совсем честный выход. От матери с отцом она усвоила урок супружеской верности до гробовой доски. Она знала, что мать готовится дать клятву верности другому в той стране, где на развод, как и на брак, смотрели с большевистским цинизмом. Стопроцентная англичанка Беатрикс стала замечать, что в Нью-Йорке, где выходили русско-еврейские газеты, русская половина ее существа проявляла себя все больше. Отсутствие еврейской крови спасало Беатрикс: ей были неведомы чувства вечных изгнанников, Она хотела работать и уже начала получать письма с предложениями из Вашингтона – вероятно, с подачи Юрия Петровича Шульгина. Более заманчивое предложение пришло из Манчестера от профессора Намьера: для нее есть место преподавателя советской истории в родном университете. Разочарование по поводу брака с бездарным писателем оказалось не таким уж глубоким. Вкусив прелестей семейной жизни, она перестала ими дорожить. Пожив в Нью-Йорке, который здорово отличался от остальной Америки, нашла сто более скучным, чем Манчестер. Теперь ей нужна независимость, а значит, деньги.

Беатрикс услыхала, как Ирвин, кряхтя и спотыкаясь, пробирается в спальню. Он долго не мог нашарить выключатель, одежду разбросал по полу. Раздевшись донага, он подошел к ней, гордо демонстрируя свою мужскую состоятельность, и попытался взять ее сзади, но она его резко отпихнула: «С меня довольно, хватит!»

Я читал тот же самый номер «Тайм» значительно позже, сидя в офицерской столовой в Тель-Авиве, и думал о Беатрикс. Потом раскрыл лондонскую «Таймc», где обсуждались этические аспекты кражи из ленинградского Эрмитажа. В целом хищение национальных сокровищ – тема деликатная. Вопрос о подлинности и исторической ценности похищенного меча не затрагивался, хотя предпринятый в Англии лабораторный анализ деревянных пожен подтвердил их древнее происхождение. В статье поднималось несколько этических проблем. Являются ли хищение государственной собственности и обычная бытовая кража равными по тяжести преступлениями? Валлийские националисты с гордостью заявляли о возвращении национального достояния бриттов из России, которая, в свою очередь, считала меч одним из военных трофеев. Советское правительство было возмущено хулиганской выходкой Запада, требовало от Великобритании привлечения виновных к ответственности и в связи с этим наложило арест на ряд шедевров Национальной галереи, присланных в Москву в рамках программы дружественного культурного обмена. Автор статьи, некий П.Дж. Тревельян, считал, что британское правительство должно согласиться с требованиями Советов, но выступал против коллективной ответственности за воровство. Сумасбродная выходка частного лица не должна повлечь за собой политических осложнений, но кража есть кража, где бы и кто бы ее ни совершил, так что Британия обязана приложить все усилия для розыска принадлежащей дружественному государству собственности, тем более что ни одно здравомыслящее правительство не захочет наживать потенциального врага в лице Советского Союза.

Статья в «Дейли мейл» отражала противоположную точку зрения. В ней, как и в других популярных изданиях, придавалось огромное значение возвращению Экскалибура на британскую землю, хотя все газеты, и в первую очередь «Дейли мейл», писали об Артуре как о короле англосаксов и дружно настаивали на том, что его меч, один из символов британской нации, должен находиться в Вестминстерском аббатстве. О валлийцах даже не упоминалось. Вся эта история показалась мне нелепостью. С другой стороны, что значил бы для народа Израиля Ковчег Завета, если бы он все еще существовал? Деревянный ящик с двумя каменными скрижалями, который левиты унесли с собой после взятия Иерихона? Потом он попал к филистимлянам, которые выставили Ковчег на алтаре своего храма в Азоте. В конце концов Ковчег поместили в святая святых храма Соломона. Владеть такой реликвией – честь для религиозного народа, отстаивающего свои права. Может, и вправду Каледвелч имеет огромное значение?

Валлийское название «Каледвелч» всплыло в пригороде Ньюпорта. Эдвард Гоулайтли, англичанин, управляющий верфью, выходя из машины на Сент-Вулос-авеню, был захвачен в качестве заложника четырьмя неизвестными в масках, говорившими с валлийским акцентом. Сначала он решил, что это розыгрыш. Он недавно вернулся из отпуска в Италии, где захват заложников с незапамятных времен считался делом обычным, но кто бы мог подумать, что такое возможно в тихом Южном Уэльсе. Заложнику завязали глаза и увезли в машине, стоявшей около его собственного дома. Ехали долго, неизвестно куда. Когда повязку сняли, он увидел, что сидит у разбитого окна в грязной кухне, освещенной единственной лампочкой без абажура, в окружении \"похитителей.

– Мы вынуждены были на это пойти, – сказал один из них, не снимая маски, – вы не должны видеть наших лиц, чтоб не распространяться о приметах, когда мы вас отпустим.

– Когда вы меня отпустите?

– Надеемся, что скоро. Все зависит от того, как быстро раскошелится ваша супруга. Эти деньги пойдут на справедливое дело. Наш девиз «Уэльс – для валлийцев».

– Сколько?

– Наши руководители требуют десять тысяч. Это немного, но, как говорится, с миру по нитке…

– Она не станет платить, – просипел пятидесятилетний мистер Гоулайтли, страдавший астмой. – Но даже если и согласится заплатить, какие вы можете дать гарантии? Я слышал, что такого рода вещи происходят, но не здесь.