Фири Макфолен

Если бы я не встретила тебя

Mhairi McFarlane

IF I NEVER MET YOU



© Mhairi McFarlane 2020

© Крылова Е., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

— Это была впечатляющая драка, — сказал он.

* * *

— Он напал на меня в темноте, — объяснил Боуман.

Моей сестре Лоре, воплощению Лизы Симпсон


— А! — произнес ле Гран Дюк ехидно, затем добавил шепотом, который был слышен на расстоянии не менее полудюжины футов, на которые Боуман со спутницей уже отошли: — Как я и говорил, пора его расцвета уже миновала.

Сессиль предостерегающе сжала руку Боумана, но в этом не было необходимости. Он улыбнулся ей грустной улыбкой человека, которому уже хорошо досталось, и повел к столику. Официант принес бокалы с вином.

1

Боуман подкрепился и сказал:

— Итак, где мы будем жить, в Англии или во Франции?

— Что?

Дэн
Как думаешь, во сколько сегодня вернешься? Примерно?
Лори
Не знаю. НАДЕЮСЬ, СКОРО.
Дэн
Надеешься?
Лори
Они кладут малину в «Просекко».
Дэн
А я думал, ты любишь «Просекко». И малину.
Лори
Люблю! Даже заказала бокал. Но это только доказывает, что такой «вечер с подружками» не для меня. Они называют все это «дерзкими пузырьками».
Дэн
Проблема в том, что другим нравится то же, что и тебе? Представить не могу, чтобы я когда-нибудь раскритиковал вечеринку за то, что «другие заказали такое же вино, как у меня».
Лори
…если не считать того раза, когда ты сказал, что ненавидишь мальчишники, которые начинаются с того, что в семь утра в «Гатвик Спунс» все заказывают по десять пинт «домашнего тирана»[1].
Дэн
Ты ни на минуту не перестаешь быть адвокатом, да?
Лори
Ха. Ты, наверное, хотел написать «ты поймала меня с поличным», Ло.
Дэн печатает
…
Дэн печатает
…
Последний раз в Сети сегодня в 21:18


— Вы слышали, что сказала гадалка?

Надо было лучше продумывать свой ответ. Лори выключила телефон и положила обратно в сумку.

— О Боже!

Ее явно не волновали клише с претензией на остроумно едкую браваду – выпивка есть выпивка. Это сигнал бедствия. Лори будто очутилась в море, и телефон был чем-то вроде ниточки, соединяющей ее с берегом. Сегодняшняя вечеринка казалась ей каким-то нежелательным флешбэком, вернувшим ее на обеденную перемену в средней школе, ведь когда мама растит тебя в одиночку, то нет денег – нет веселья.

Боуман поднял свой бокал:

— За Дэвида!

К этому моменту девушки уже успели обсудить плюсы цветовой коррекции бровей («Эшли из «Стаг Коммуникейшенс» стала похожа на Эдди Мюнстера[2]»), а также является ли Маркус Фэйрбрайт-Пейдж из КПМГ[3] мерзавцем, разбивающим сердца и кровати (на основе услышанного Лори поняла, что ответ – однозначное «да», но, судя по всему, в вердикте никто не нуждался). Говорили также и о том, сколько отжиманий можно осилить на занятии ВИИТ[4] в «Верджин Актив» (без понятия, ни одного?).

— Дэвида?

Все они такие гламурные, женственные, ухоженные, словно созданы для того, чтобы красоваться на публике. Лори чувствовала себя каким-то растрепанным голубем в клетке с чирикающими тропическими птичками.

— Нашего первенца. Я выбрал ему имя.

Зеленые глаза, изучающие Боумана в упор, не были ни удивленными, ни сердитыми, а лишь задумчивыми. Очевидно, Сессиль Дюбуа была не просто хорошенькой девушкой; она была чем-то большим.

Эмили и правда перед ней в долгу. Сегодняшний вечер был одним из тех, что случаются раз в три месяца – ее лучшая подруга, а также владелец пиар-компании умоляла Лори присоединиться к ним и сделать эту вечеринку «не такой жутко скучной, а то мы весь вечер будем обсуждать новые аккаунты». Эмили, как хозяйка и генеральный директор, сидела во главе стола и заносила все на кредитную карточку компании, а также передавала по кругу оливки «Ночеллара» и соленый миндаль. Лори, приехавшая последней, сидела в углу.

– Так кто это был? – спросила Сюзанн – соседка справа. У Сюзанн были красивые прямые волосы до плеч цвета заварного крема и взгляд таможенника.

Лори обернулась и постаралась скрыть раздражение за глупенькой улыбкой чревовещателя:

Глава 2

– Кто это был?

Примерно через два часа никто не смог бы назвать лицо Боумана приятным. Можно было с уверенностью утверждать, что из-за переделок, в которые он попадал время от времени, оно и не могло быть таковым, а маска из черного чулка, натянутая до самых глаз, делала его просто ужасным.

– У тебя в телефоне! Ты казалась такой напряженной. – Сюзанн закатила наивные глаза и продемонстрировала что-то вроде обезьяньего транса, водя руками по воображаемому телефону. Она взорвалась девчачьим смехом, подогретым алкоголем – такой нередко бывает жестоким.

Он сменил свой серый габардиновый костюм на темный, а белую рубашку — на пуловер цвета морской волны. Спрятал свои очки, которые носил лишь для маскировки, в чемоданчик, выключил верхний свет и вышел на открытую веранду.

– Мой парень, – ответила Лори.

Все спальные комнаты на этом этаже выходили на одну веранду. В двух комнатах горел свет. В одной из ft них занавески были опущены. Боуман подошел к двери этой комнаты и повернул ручку; замок слабо щелкнул. Он знал, что это комната Сессиль. «Доверчивая душа», — подумал он. Он двинулся к следующему окну. Оно было не зашторено, и Боуман незаметна заглянул внутрь. Излишняя, хотя и необходимая предосторожность! Даже если бы он исполнил боевой танец апачей, двое в комнате вряд ли заметили бы это, а если бы и заметили, то не придали этому значения. Ле Гран Дюк и Лила сидели рядом за узким столиком. Их головы почти соприкасались. Ле Гран Дюк учил Лилу основам шахмат, держа рядом блюдо с поджаренными ломтиками хлеба. Казалось, что такое расположение сидящих не способствует быстрому обучению; но ле Гран Дюк выглядел как человек, который подходит к решению всех вопросов со своими мерками. Боуман двинулся дальше.

«Слово «парень» – какое-то глупое, – подумала Лори, – а «партнер» звучит как-то сухо и официально». Она подозревала, что ее собеседница именно такой ее себе и представляет.

Луна висела высоко, но тяжелая, вытянутая иерная туча наползала со стороны стен крепости Ле Бву. Боуман спустился к главной террасе около плавательного бассейна, но пересекать ее не стал; казалось, управляющие не гасили свет всю ночь, и любой, кто попытался бы пересечь патио и приблизиться к ступенькам, ведущим в переднюю часть двора, был обречен попасть в поле зрения любого не спящего к тому времени цыгана; а что таких цыган было предостаточно, в этом Боуман не сомневался ни минуты.

– О-о… начало отношений? – Сюзанн пальцами убрала сказочные, словно у принцессы, волосы за уши и поднесла ко рту соломинку.

Он пошел по боковой тропинке, уводящей влево, обойдя гостиницу, достиг задней ее стены и, поднявшись вверх, подобрался ко двору с запада.

– Ха-ха! Еще бы. Мы встречаемся с восемнадцати лет. Познакомились в университете.

Боуман двигался медленно и бесшумно в башмаках на каучуковой подошве, держась все время в густой тени. Конечно, у цыган не было веских причин выставлять наблюдателей, но он чувствовал, что именно в этом месте они есть. Боуман подождал, пока облако закрыло луну, и вошел в передний дворик.

– О боже! – сказала Сюзанн. – И сколько тебе лет?

Все цыганские кибитки, кроме трех, были темными. Ближайшая большая освещенная кибитка принадлежала Кзерде. Яркий свет струился из полуоткрытой двери и закрытого, но незанавешенного окна. Боуман осторожно, словно кот, подкрадывающийся к птичке по залитой солнцем лужайке, подошел к окну и заглянул в него.

Лори напрягла мышцы живота и ответила:

Вокруг стола сидели трое цыган; Боуман узнал их: это были Кзерда, его сын Ференц и Коскис — человек, которому ле Гран Дюк в тот день так шумно выражал свою признательность за полученную информацию. На столе перед ними лежала карта, по которой Кзерда водил карандашом, что-то объясняя. Карта была такого мелкого масштаба, что Боуман не мог понять, что на ней обозначено, а тем более, что именно Кзерда указывал. Кроме того, через закрытое окно он не мог расслышать, о чем говорил Кзерда. Единственное, что он знал точно: речь идет не о добрых делах. Боуман бесшумно отошел от окна.

– Тридцать шесть.

– О боже! – снова гаркнула Сюзанн, да еще так громко, что привлекла всеобщее внимание. – И вы все это время были вместе? Без расставаний и интрижек? Ведь он же твой первый парень?

Боковое окно второй освещенной кибитки было открыто, а занавески только слегка приспущены. Подойдя к окну, Боуман сначала никого не увидел внутри кибитки. Придвинувшись ближе и наклонившись вперед, он мельком глянул направо и увидел двух человек, сидевших за маленьким столиком у двери и игравших в карты. Один из них был неизвестен Боуману, однако второго он узнал сразу. Это был Говал, цыган, который так бесцеремонно выкинул его этим вечером из кибитки, окрашенной в зеленый и белый цвета. Боуман на мгновение задумался, почему Говал оказался здесь и что он делает? Боль, которую он продолжал чувствовать, могла бы послужить ясным ответом на последний вопрос. Но почему?

– Да.

Боуман повернул голову налево и увидел небольшую комнату, расположенную при входе. Однако с того места, где он находился, он ничего не мог в ней рассмотреть. Он перешел к другому окну, занавески на котором были полностью опущены, но верхняя рама была приоткрыта, безусловно, для вентиляции. Боуман осторожно раздвинул занавески и заглянул внутрь. Там было почти темно, так как свет проникал только из другого конца кибитки. Но этого было вполне достаточно, чтобы разглядеть трехъярусную койку, на которой лежали трое мужчин, очевидно спавших. Двое из них лежали лицом к Боуману, но очертания лиц расплывались. Боуман сдвинул занавески и направился к кибитке, которая представляла для него особый интерес. Это была кибитка, окрашенная в зеленый и белый цвета.

– У меня бы так никогда не получилось. О боже! Ничего себе. И он был твоим первым… – Она понизила голос: – …то есть самым первым?

Задняя дверь кибитки была открыта, но внутри было темно. Боуман уже знал, что темных тамбуров в кибитках следует опасаться, поэтому его больше заинтересовало полуоткрытое боковое окно с приспущенными занавесками. Это было то, что нужно.

У Лори все сжалось внутри.

– Не слишком лично после пары бокалов, а?

Комната, в которой находились четыре женщины, была ярко освещена и со вкусом обставлена. Две женщины сидели на небольшом диване, а две другие — за столом. Боуман узнал золотоволосую графиню Мари и сидевшую рядом с ней седую женщину, которую он видел раньше, в тот момент, когда она ссорилась с Кзер-дой. Это была мать Мари и пропавшего Александре. Двух других женщин, сидевших за столом, Боуман видел впервые. Одной из них можно было дать лет тридцать, у нее тоже были золотисто-каштановые волосы; другая, почти подросток, была смуглая, с короткой, необычной для цыганок стрижкой. Несмотря на поздний час, они, похоже, не собирались ложиться спать. Все четверо выглядели грустными, их лица выражали отчаяние. Мать Мари и смуглая девушка, которая прятала лицо в ладонях, плакали.

Но Сюзанн было не остановить.

— О Боже! — Девушка рыдала так горько, что трудно было разобрать слова. — Когда все это кончится? Где это все кончится?

– Боже! Ну, нет! Гос-споди! – весело сказала она, будто просто шутила, а вовсе не осуждала и бестактно не совала нос не в свое дело. – Но вы же не женаты?

— Мы не должны отчаиваться, Тина, — сказала Мари, однако ее голос звучал неуверенно и был лишен оптимизма. — Нам не остается ничего другого!

– Нет.

— Да нет же никакой надежды! — Темноволосая девушка в отчаянии покачала головой. — Вы же знаете, нет никакой надежды. О Боже, почему Александре пришлось сделать это? — Она повернулась к девушке с золотисто-каштановыми волосами: — О Сара, Сара, твой муж только сегодня предупреждал его...

– А ты хотела бы?

— Да, да, — ответила женщина по имени Сара таким же грустным голосом. Она обняла Тину. — Мне так жаль, моя дорогая, так жаль! — Она помолчала. — Но Мари права: жить — значит надеяться.

– Не особо, – вздрагивая, ответила Лори, – я не за и не против брака.

В кибитке воцарилось молчание. Боуману очень хотелось, чтобы они заговорили снова, и как можно скорее. Ему нужна была информация, он пришел за ней, однако все, что он пока узнал, к своему удивлению, было то, что они говорили по-немецки, а не на своем родном языке. Но он хотел узнать гораздо больше, и побыстрее, поскольку пребывание около освещенного окна не сулило ничего хорошего — нависшая атмосфера трагедии внутри этой кибитки и угроза снаружи действовали на нервы.

— Нет никакой надежды, — с трудом произнесла седовласая женщина. Она вытерла слезы платком. — Мать-то чувствует.

– Может, когда у вас появятся дети? – добавила Сюзанн. О, как вежливо. Отвали.

Мари возразила:

– А ты-то замужем? – спросила Лори.

— Но, мама...

– Нет! – Сюзанн покачала головой, тряхнув прекрасными волосами. – Я хочу выйти замуж до тридцати, это точно. Осталось четыре года, чтобы найти мистера Совершенство.

— Нет надежды, потому что нет жизни, — продолжала женщина устало. — Мари, ты никогда не увидишь своего брата, а ты жениха, Тина. Я знаю, что мой сын мертв.

– Почему до тридцати?

Снова воцарилось молчание, но на этот раз оно сослужило Боуману добрую службу: он услышал тихое по-хрустывание гравия — звук, который, возможно, спас ему жизнь.

– Просто не хочу оказаться в старых девах. – Она замолчала. – Ничего личного.

Боуман повернулся. К сожалению, он оказался прав: угроза действительно существовала. Коскис и Говал застыли, словно звери перед броском, на расстоянии пяти футов от него. Оба злорадно улыбались, у каждого в руке поблескивал кривой нож.

– Конечно.

Боуман понял, что они ждали его. Более того, они начали следить за ним, как только он вошел в передний дворик, а может быть, и задолго до этого. Они затеяли с ним игру в кошки-мышки, чтобы убедиться в своих подозрениях и, убедившись, ликвидировать его; их поведение яснее ясного свидетельствовало о неблагополучии в караване, следовавшем в Сен-Мари.

Лори ненадолго задумалась, не сказать ли: «Слушай, ты же знаешь, что это нереально грубо, да? И понимаешь, что просто добавить в конце «ничего личного» вовсе не меняет саму суть оскорбления?» А потом, по обычному британскому расчету, решила, что десять секунд торжества не стоят часов смущения и вражды.

Боуман моментально оценил ситуацию. Казалось, у него не было выхода, и бандиты не сомневались в этом. Коскис и Говал, одержимые мыслью об убийстве, не скрывали своих жутких намерений и были полностью уверены в их неотвратимости, но эта уверенность и связанное с ней промедление сработали не на них. Поэтому, когда Боуман ринулся к Коскису, для того подобный поступок явился полнейшей неожиданностью и он инстинктивно отпрянул, высоко вскинув руку с ножом. Такие действия Боумана каждый нормальный человек расценил бы как попытку самоубийства. Однако Боуман все рассчитал точно и, резко свернув вправо, бросился через передний двор к ступенькам, ведущим в патио.

– Где ты делаешь загар? Просто роскошный, – сказала Карли в блестящем топе, которая сидела по другую сторону от Сюзанн, и Лори чуть не фыркнула от недоумения. Что дальше? Где ты делаешь завивку?

Позади он слышал тяжелые шаги Коскиса и Гова-ла, преследовавших его. Он слышал их ругательства, и, хотя они произносились по-цыгански, их смысл был ему хорошо понятен. Одним прыжком Боуман преодолел четыре ступеньки, резко остановился, с трудом удержав равновесие, и в стремительном развороте нанес удар ногой первому из преследователей. Жертвой оказался Коскис. Охнув от боли и выпустив нож, который отлетел далеко в сторону, он рухнул в передний двор спиной на гравий.

Лори даже не знала, чему тут удивляться. Если бы каждый раз, когда кто-то открыто высказался насчет ее цвета кожи, она получала бы по фунту, то ипотека в Чорлтоне обходилась бы ей гораздо дешевле. Люди, которые крутятся в обществе как обыкновенные белые, нормального роста, со всеми конечностями, понятия не имеют, насколько резкие и прямые вопросы может услышать человек с любым явным физическим отличием, подумалось ей.

Говал подбежал к ступенькам как раз в тот момент, когда Коскис слетел с них. Держа нож в правой руке лезвием вверх, он принялся ожесточенно наносить им удары сбоку. Боуман почувствовал, как нож Говала задел ему левую руку, и нанес бандиту более мощный удар, чем получил от него при попытке посетить кибитку, окрашенную в зеленый и белый цвета. И это было вполне понятно, так как Говал расправлялся с Боуманом для собственного удовольствия, Боуман же защищал свою жизнь. Говал, как и Коскис, слетел со ступенек, однако оказался более удачливым, упав сверху на своего поверженного товарища.

– Моя мама из Мартиники, – ответила Лори, ожидая увидеть на лице Карли тень ужаса от того, что она только что сказала.

Боуман разорвал левый рукав пуловера. Рана длиной около семи дюймов хотя и сильно кровоточила, но была лишь не очень глубоким и опасным порезом. Боуман надеялся, что она не причинит ему вреда. И тут же забыл о ней, завидев новую опасность.

И ждала, судя по всему, напрасно.

Через передний двор к лестнице, ведущей в патио, бежал Ференц. Боуман повернулся и побежал к ступенькам, ведущим на верхнюю террасу. Там он на мгновение остановился и оглянулся. Ференц помог подняться Коскису и Говалу, и не было сомнений, что через несколько секунд все трое возобновят погоню.

– Что?

Трое на одного. И все трое вооружены. У Боумана не было никакого оружия, и перспектива от этого становилась совсем уж непривлекательной: трое решительных мужчин, вооруженных ножами, всегда справятся с одним безоружным, особенно если применение этого оружия является для них делом естественным.

– Мартиника! Моя мама из Мартиники! – резко ответила Лори, перекрикивая музыку и указывая на свое лицо. Неужели так сложно распознать темнокожего человека в искусственном освещении?

В комнате ле Гран Дюка все еще горел свет. Боуман снял свою черную маску и рванулся к двери, понимая, что у него нет времени постучать, чтобы соблюсти приличия. Ле Гран Дюк и Лила, вероятно, все еще играли в шахматы. Что ж, придется прервать партию.

– Твою маму зовут МАРТИНИ ИК?

Черт.

— Бога ради, помогите мне! — Он считал, что затрудненное дыхание, хотя и несколько преувеличенное, в данном случае выглядело естественным. — Они гонятся за мной!

– Видимо, я становлюсь старомодной, – сказала Лори, внезапно вставая. Думай, что хочешь.

Ле Гран Дюк не выглядел взволнованным, а еще меньше — напуганным. Он лишь недовольно нахмурился и сделал ход шахматной фигурой.

А потом она увидела их – случайно, в толпе гостей. Лори невольно усмехнулась от постыдного восторга, когда неожиданно видишь кого-то, кого не должна была увидеть, уютно устроившимися на банкетке, в шести метрах от тебя.

— Вы что, не видите, что мы заняты? — Он повернулся к Лиле, которая смотрела на Боумана большими круглыми глазами, приоткрыв от удивления рот. — Осторожно, моя дорогая, осторожно. Твой слон под ударом. — Он бросил на Боумана беглый пренебрежительный взгляд: — Кто за вами гонится?

— Цыгане, вот кто! Посмотрите! — Боуман засучил левый рукав. — Меня ударили ножом.

Ее коллега, Джейми Картер, в компании прелестной девушки. Чему тут удивляться? Но дело в том, что это была вовсе не какая-то неизвестная красотка, а, в чем Лори была на девяносто девять процентов уверена, племянница их босса Ив, к которой еще за день до ее приезда ему лично строго-настрого запретили даже приближаться. Динамит офисных сплетен. А может, и расторжение трудового договора в придачу в зависимости от того, насколько рьяным защитником окажется мистер Солтер.

Выражение пренебрежения на лице ле Гран Дюка усилилось.

Предупреждение вызвало в офисе бурное веселье: Джейми и вправду был угрозой, от которой стоило «запирать» дочерей.

— Очевидно, вы дали повод для этого.

– Не удивлюсь, если он еще и снабдит Картера экшен-камерой, – рассмеялась она, – тайная жизнь соседского кота.

— Да, я был там...

В тот момент Лори вытаскивала красные виноградинки без косточек из пакета, а по лицу стажерки Жасмин, невольно ставшему таким же красным, можно было с легкостью догадаться, что она в Картера влюблена.

— Хватит! — Ле Гран Дюк сделал рукой повелительный жест. — Чересчур любопытный человек не вызывает у меня симпатий. Уходите отсюда сейчас же!

— Уходить? Но они расправятся со мной...

И что бы ни говорили ему вышестоящие, это явно возымело катастрофический эффект. Всего за неделю Джейми добился того, что двадцатичетырехлетняя малышка, студентка юридического факультета, без сопровождающих потягивала в его компании «Гавана Клаб».

— Мое сокровище...

Боуман не отнес это обращение к себе и был прав. Ле Гран Дюк успокаивающе похлопал Лилу по колену:

Лори невольно восхитилась его храбростью. И наверняка не только она.

— Извини меня, но мне надо сообщить об этом администрации отеля. Уверяю тебя, что нет оснований для беспокойства.

Помимо весьма рискованного выбора спутницы, «Приют» был тем самым местом, где ожидаешь увидеть такого, как Джейми, в пятничный вечер. В зале звучала песня Chic Goodtimes, а прямо над их головами черно-белыми плитками была выложена мозаика: заводские трубы на горизонте и надпись «МАНЧЕСТЕРСКИЙ ГЛАМУР». Они с Ив идеально подходили под это описание.

Боуман выбежал из комнаты, быстро огляделся, нет ли кого-нибудь на террасе.

Сверкающий роскошный бар в отеле девятнадцатого века находился всего в пятнадцати минутах ходьбы от их офиса в Динсгейте. Не то чтобы Джейми был под глубоким прикрытием. Но зачем так рисковать?

Ле Гран Дюк крикнул ему вслед:

Может, он просто поспорил, что никто из старых сплетников или местных интриганов среди коллег его здесь точно не поймает? Да, наверное, так и было, ведь, судя по тому немногому, что Лори знала о Джейми, он любил рисковать. И вероятность того, что он заметит ее на своем наблюдательном пункте в толпе женщин на другом конце зала, была очень маленькой по многим причинам.

— Может быть, вы закроете за собой дверь?!

— Но Чарльз! — Это был голос Лилы.

Джейми явно находился в своей стихии: его красивое лицо оживилось во время разговора, в какой-то момент он театрально хлопнул ладонью по лбу, чтобы подчеркнуть тревогу или стыд. Ив с каждой минутой влюблялась в него все больше и больше. Ее глаза буквально превратились в звездочки, как у эмодзи (разве, он обычно не носит очки? Ха, тщеславие.).

— Шах и мат, — донесся жесткий ответ ле Гран Дюка. — В два хода.

В этом Джейми – эксперт, опытный хищник в своей естественной среде обитания. А вот знает ли Ив, что она антилопа на выходные, уже другой вопрос.

Послышался топот ног людей, бегущих через патио к ступенькам террасы. Боуман быстро направился к ближайшему убежищу.

У него были короткие темные волосы, немного волнистые, а скулы острые, как обувные колодки. Они пришли сюда прямо из офиса, он в белой рубашке. А Ив… хмм, Ив знала об этом походе заранее, потому что на ней был синий брючный костюм в полоску, без пиджака, а также красная шелковая блузка, длинные сережки, остроносые туфли на шпильках цвета кетчупа, в том же стиле. Практичные лодочки на время с девяти до пяти, без сомнения, лежали в этой вместительной сумочке (не «Биркин», случайно? Вот что значит богатый дядя!).

Сессиль тоже не спала. Она рассматривала журнал, сидя на кровати в очаровательном пеньюаре, и в более благоприятных условиях могла бы вызвать восхищение. Она открыла рот, то ли от удивления, то ли намереваясь позвать на помощь, затем закрыла его и начала с поразительным спокойствием слушать историю, которую Боуман рассказал ей, стоя спиной к запертой двери.

Лори вздрогнула от восхищения тем, как хорошо Джейми и Ив вписывались сюда, в шум и суету всех этих прекрасных юных созданий, с их брачными играми, выпендрежем и дерзкой самоуверенностью.

— Вы все это придумали, — сказала она наконец.

Представь, каково это, быть одинокой, подумала она. Когда от тебя ожидают того, что ты вернешься домой и разденешься перед первым встречным. Ужас. И заниматься этим в качестве хобби, как у Джейми Картера, было ей чуждо. Слава богу, у нее есть Дэн. Слава богу, она вернется домой к тому, кто уже будет дома.

Боуман снова засучил левый рукав, что теперь было довольно болезненно, так как ткань, пропитанная кровью, присохла к ране.

И, ожидая у барной стойки в окружении четырех человек, она задумалась о феномене Джейми Картера.

— Включая это? — спросил он. Сессиль изменилась в лице:

Его приезд вызвал оживление с первой же рабочей недели на ее юридической фирме, чего и можно было ожидать от появления неоспоримо красивого мужчины, а также от офисных работников, проводивших большую часть времени «взаперти», как в зоопарке, живя подобными событиями. Лори заметила, что перекур в наши дни заменило просматривание профилей в соцсетях в поисках материала для сплетен. Лори постоянно благодарила судьбу за то, что ее жизнь была слишком скучной для того, чтобы привлечь чье-то внимание.

— Это ужасно. Но почему они...

Сначала у кулера в адвокатской конторе «Солтер & Роусон» был слышен взволнованный шепот о том, что кто-то настолько привлекательный, как Джейми, был при этом не женат и был ли он завидными женихом, как будто из романа Джейн Остин. И, как сказала Диана, у него не было «багажа», что всегда казалось Лори очень грубым названием для бывших жен и детей.

— Тсс! — Боуман услышал голоса, которые по мере приближения становились все громче. Затем расслышал ссору, не сомневаясь, что она касалась его. Он повернул ручку двери, приоткрыл ее и осторожно посмотрел в узкую щель.

Ле Гран Дюк, стоя в дверях с поднятыми руками, подобно регулировщику движения в часы пик, не дан вал Ференцу, Коскису и Говалу войти в комнату. Лила молча наблюдала эту сцену, стоя рядом с ле Гран Дюком. То, что Боуман не сразу узнал бандитов, явилось следствием использования ими грязных платков и еще каких-то тряпок в качестве примитивных, но достаточно эффективных масок. Вот почему Боуман получил короткую передышку.

Спустя какое-то время взволнованно шептались уже о том, что Джейми, судя по всему, не заинтересован в серьезных отношениях, но иногда, вечером, его замечали с X или Y. (Эти X и Y, как и Ив, обычно были красивыми стажерками или подругами коллег.) Лори казалось, что такое могло удивить только того, кто еще никогда не встречал мужчину с кучей возможностей и нулем обязательств.

— Это частная собственность, только для гостей, — говорил ле Гран Дюк строго.

Сколько ему, тридцать? Он жаждал не только многочисленных свиданий, но и карьерного роста, если верить второму слою перешептываний.

— Отойди! — требовал Ференц.

Единственной отличительной чертой репутации Джейми как хитрого бабника было то, что он выбирал цель с умом. Стажерки уже точно прошли стажировку, друзья друзей никогда не были близкими друзьями, да и того, что называется компроматом, было очень мало. Поэтому, несмотря на то что о нем говорили как о покорителе сердец, его никогда не обвиняли в разбивании этих самых сердец, а обиженные женщины никогда не отзывались плохо о его сексуальных способностях. Джейми Картер никогда не попадал в неприятности. Во всяком случае, до сегодняшнего дня.

— Отойти? Мне?! Я Дюк де Кройтор...

— Сейчас ты будешь мертвым. Дюк де...

2

— Как ты смеешь! — Ле Гран Дюк, сделав шаг вперед, ловко и профессионально провел хук справа, что было удивительно для человека его комплекции. Ференц, ошеломленный и совершенно не ожидавший удара, отлетел назад и упал бы, если бы не помощь его партнеров. Это вызвало кратковременное замешательство, затем все трое повернулись и побежали прочь, поддерживая Ференца, все еще не пришедшего в себя.

– Привет, – где-то поблизости послышался мужской голос.

— Чарльз, — произнесла Лила, молитвенно сложив руки в классической манере всех женщин, выражающих восхищение. — Какой ты смелый!

– Привет, – ответила Лори, вздрогнув от появления предмета своих размышлений, как будто специально его позвала. Она вдруг почувствовала приступ не-обоснованной вины за то, что шпионила и думала о нем.

— Пустяки! Аристократия против негодяев. Класс говорит сам за себя. — Он указал в направлении двери: — Пойдем, нужно закончить игру.

– Вечеринка? – спросил Джейми. Он хорошо это скрывал, но Лори все равно заметила его тревогу. На работе они никогда не разговаривали и знали друг друга только в лицо. Он не имел о ней ни малейшего понятия и не ожидал помощи.

— Но... но... Как ты можешь быть так спокоен? Я имею в виду, ты не собираешься звонить администрации или в полицию?

Оба они были адвокатами: она знала все стадии его мыслительного процесса вплоть до того, как он решил к ней подойти. Джейми ее увидел, а значит, есть большая доля вероятности, что она увидела его с Ив. Лучше подойти к ней напрямую и вести себя так, будто он не сделал ничего неправильного, чем оставить Лори без надзора, со свежей сплетней.

— Зачем? Они же были в масках и теперь находятся далеко отсюда.

Они зашли в комнату и закрыли дверь. А Боуман закрыл свою.

– Ага. Тусуюсь с фирмой подруги. А ты?

— Ты слышала? Сессиль кивнула.

– Зашел выпить после работы.

— Добрый старый герцог.

Хе-хе, ну прямо. Ей захотелось спросить «с кем?», но она была слишком пьяна, чтобы рассудить, не чересчур ли это.

На какое-то время все успокоилось. Боуман взялся за ручку двери:

– Что тебе заказать? Если меня вдруг обслужат первым, – спросил он.

— Что ж, спасибо за приют.

Взятка, вот что.

— Куда ты направляешься? — Она была обеспокоена или разочарована, а возможно, то и другое вместе.

– «Олд фешен».

— Далеко отсюда.

— На своем автомобиле?

— У меня его нет.

— Ты можешь взять мой. Наш, я хотела сказать.

— Ты это серьезно?

— Конечно, глупо...

— Когда-нибудь ты сделаешь меня очень счастливым человеком. Что же касается автомобиля — как-нибудь в другой раз. Спокойной ночи.

Боуман закрыл дверь ее комнаты и почти уже подошел к своей, но вдруг остановился. Три фигуры появились из темноты.

— Сначала тебя, мой друг. — Ференц говорил почти шепотом, может быть, потому что перспектива иметь дело с герцогом казалась ему непривлекательной. — Затем мы займемся маленькой леди.

Боуман находился в трех шагах от своей двери и рванулся к ней вопреки уверенности Ференца, что его выслушают. Иногда люди ошибаются. Боуман оказался у своей двери прежде, чем бандиты успели пошевелиться. Очевидно, Коскис и Говал ждали команды от Ференца, считая его начальником. Ференц же, по всей видимости, еще полностью не пришел в себя после встречи с ле Гран Дюком. Так или иначе, но Боуман успел закрыть за собой дверь, когда Ференц ударил в нее плечом, а также повернуть ключ, прежде чем Ференц схватился за ручку.

У Боумана не было времени даже на то, чтобы смахнуть пот со лба, а тем более восторгаться своей ловкостью. Он пробежал в глубь своих апартаментов, открыл окно и выглянул наружу. Ветки довольно крепкого дерева находились от него на расстоянии меньше шести футов. Боуман втянул голову обратно и прислушался^ Кто-то пытался открыть дверь, с силой дергая ручку. Затем этот звук резко оборвался и сменился шумом удаляющихся шагов. Боуман больше не колебался: имея дело с этими людьми, он знал, что промедление чревато большими неприятностями.

Упражнения на деревянной трапеции мало походи^ ли на то, что ему предстояло сделать. Он встал на наружный подоконник, наклонился вперед, отчаянно вытянулся и ухватился за толстую ветку. Затем, с силой оттолкнувшись от подоконника, качнулся и достиг ствола дерева, по которому и спустился на землю. Он вскарабкался на крутую насыпь, ведущую к дороге, которая проходила позади отеля, как бы окружая его. Наверху он услышал тихий и возбужденный разговор и обернулся. Луна опять вышла из-за облаков, и в ее свете ясно были видны трое мужчин, взбиравшиеся по насыпи; очевидно, ножи, которые они держали в руках, нисколько не мешали их движению.

Перед Боуманом стояла дилемма: бежать вниз или вверх по склону. Внизу находилась открытая местность, вверху лежал Ле Боу с его извилистыми улочками, боковыми аллеями и лабиринтом руин. Боуман не колебался. Как сказал один боксер-тяжеловес о своих противниках после боя, «они могут бегать, но спрятаться им некуда». В Ле Боу Боуман имел бы возможность делать и то и другое. Он побежал вверх по склону.

Он бежал вверх по извилистой дороге по направлению к заброшенной деревне настолько быстро, насколько позволяли крутизна склона, состояние его легких и мускулов ног. Он уже в течение многих лет не занимался ничем подобным. Он оглянулся на бегу: трое цыган, очевидно, тоже были не в форме. Они не приблизились к нему, но, насколько Боуман мог судить, и не отстали. Возможно, они берегли свои силы, считая, что впереди еще долгий путь. «Если дело именно в этом, — подумал Боуман, — то, наверное, лучше сразу остановиться».

По обеим сторонам прямой дороги, ведущей к деревне, располагались автостоянки, однако ни одной машины на них не было, и, соответственно, спрятаться было негде. Боуман вбежал в деревню.

После еще ста ярдов изнурительного бега он подбежал к развилке дорог. Дорога, уходящая вправо, вела к деревне и наверняка заканчивалась тупиком. Дорога, ведущая влево, узкая, извилистая и очень крутая, уходила вверх по склону и терялась из виду, и, хотя Боуман испытывал ужас перед дальнейшим бегом вверх по склону, он выбрал именно этот путь, по его мнению, более безопасный. Он снова оглянулся и увидел, что его кратковременное замешательство привело к сокращению расстояния между ним и преследователями. Ножи в их руках ритмично поблескивали на бегу, и теперь они находились менее чем в тридцати ярдах от него.

Впервые за все время Боуман слышал позади себя тяжелое, хриплое дыхание цыган. Ясно, что они тоже дико устали. Но, бросив беглый взгляд через плечо, он понял: оснований радоваться нет. Он явственно слышал преследователей, потому что сейчас они были намного ближе, чем раньше. Они тяжело дышали, их лица были искажены от напряжения и покрыты потом, они иногда оступались на неровном булыжном покрытии, потому что ноги уже не слушались их. Но теперь они находились на расстоянии только пятнадцати ярдов, потому что Боуман часто замедлял бег в поисках возможного укрытия. Однако их приближение привело его к единственному неизбежному решению: у него больше нет времени и необходимости искать укрытия где бы то ни было, ведь он находится в пределах их видимости, и они, безусловно, увидят его маневр и последуют за ним. Единственное спасение он мог найти только в руинах древней крепости Ле Боу.

По-прежнему тяжело поднимаясь вверх по булыжному покрытию, Боуман подбежал к металлическому ограждению, очевидно полностью преграждавшему тропу, в которую постепенно превратилась дорога.

«Мне придется повернуться и драться, — подумал он. — Мне придется повернуться, и все будет кончено через пять секунд». Однако в этот момент он заметил узкий проход между металлическим ограждением и будкой в неглубокой нише, вероятно служившей кассой для взимания платы с туристов, желающих осмотреть развалины древней крепости. Увидев эту лазейку, Боу-ман почувствовал значительное облегчение, но даже в этот момент две мысли пришли ему в голову: первая, совсем не подходящая к ситуации, заключалась в том, что место для кассы выбрано неудачно, так как скупые люди могли бы воспользоваться лазейкой, чтобы не платить за вход; вторая — что это удобное место, чтобы принять бой, так как преследователи могли протиснуться в эту щель боком и по одному и будет нетрудно выбить ногой зажатый в руке нож. Но, к счастью, его осенила и другая мысль: пока он будет наносить удар одному из них, двое других будут иметь возможность точно метнуть в него свои ножи через ограду со стопроцентной вероятностью попадания, так как расстояние До него всего лишь два-три фута. Итак, Боуман продолжал бежать, спотыкаясь и оступаясь на каждом шагу, с трудом переставляя ноги. Вряд ли вообще можно было назвать это бегом.

Небольшое кладбище тянулось справа от него. На мгновение он представил жуткую перспективу смертельной игры в кошки-мышки среди могил и тут же выбросил эту мысль из головы. Он пробежал еще пятьдесят ярдов, увидел перед собой открытое плато Ле Боу, где спрятаться было невозможно и единственным путем к спасению была возможность спрыгнуть с одной из отвесных скал, которые окружали это плато, в пропасть. Боуман резко повернул налево, пробежал вверх по узкой тропинке, идущей мимо разрушенной часовни, и вскоре оказался среди каменных развалин крепости Ле Боу. Он оглянулся и увидел, что расстояние между ним и преследователями увеличилось до сорока ярдов, что было неудивительно: ведь это он, а не они, боролся за свою жизнь. Он взглянул вверх, увидел высоко в чистом небе яркую луну и крепко выругался, вероятно страшно оскорбив этим всех поэтов, и живущих, и уже отошедших в мир иной. В безлунную ночь он мог бы довольно легко оторваться от своих преследователей среди нагромождения внушающих страх развалин.

А они бесспорно внушали страх. Находиться среди разрушенных каменных строений не доставляло Боуману никакого удовольствия. Но, когда он взбирался, падал, карабкался и оступался среди этих развалин и ему явно было не до восхищения окружающим ландшафтом, его все же не покидало ощущение величия и грандиозности этого места. Трудно было представить, что где-то еще могут существовать подобные развалины: запущенные, грубые, наводящие ужас своей дикой красотой. Насколько хватало глаз, были видны груды обломков, разрушенные строения высотой до пятидесяти футов; огромные, устремленные в ночное небо разрушенные опоры; столбы, возвышавшиеся на вертикальных отвесных скалах и казавшиеся их естественным продолжением, — в некоторых случаях это так и было; природного происхождения ступени в изуродованных трещинами скалах; печные трубы, торчащие из развалин бывших строений; сотни отверстий в горных образованиях — в некоторые из них с трудом мог бы протиснуться человек, а другие свободно могли бы вместить двухпалубное судно. Причудливые тропинки, проходящие по горам, одни — естественные, а другие — сделанные руками человека, вертикальные и горизонтальные, некоторые достаточно широкие, позволяющие проехать экипажу, запряженному четверкой лошадей, другие узкие, извилистые, по которым боятся ходить даже глупые горные козы. Кругом громоздились обломки, одни — с кулачок ребенка, иные — размером с загородный дом. И все здесь было белым, зловещим и мертвым. В чарующем лунном свете все выглядело жутким, чужим и внушающим страх, подобного места Боуман никогда раньше не видел и, конечно, никогда не выбрал бы добровольно для своего пристанища, но сегодня именно здесь он должен был или выжить, или погибнуть.

И они — Ференц, Коскис и Говал — должны были здесь выжить или умереть. Когда Боуман пришел к такому выводу, у него не осталось больше сомнений: он должен сделать выбор. Этот выбор был основан не только на инстинкте самосохранения, хотя Боуман и не отрицал его важности. Эти люди были существами, творящими зло, ими владела одна всепоглощающая страсть — убить Боумана, что для них не составляло труда с точки зрения морали. В этот момент и для самого Боумана не существовало ни морали, ни законности — одна голая логика. Если они сейчас убьют его, они и впредь будут — Боуман не сомневался в этом — совершать свои гнусные преступления. Если он убьет их, то предотвратит другие преступления. Все очень просто. Некоторые люди, совершившие тяжкое преступление, заслуживают смерти, однако закон не может их покарать до тех пор, пока не будут раскрыты эти преступления. И дело не в том, что закон несовершенен, а в том, что каждая демократическая конституция защищает права человека, и закон, пока преступление не совершено, не в состоянии наказать тех, чьи злобные намерения направлены на совершение тяжких преступлений. Это одна из тысячи историй о добре и зле. И по простой случайности, отметил про себя Боуман грустно, он оказался в роли того, над кем должно совершиться зло.

Его страх прошел. Ум работал четко и хладнокровно. Ему необходимо подняться выше. Если он поднимется на такую высоту, где они не смогут достать его, ситуация изменится: даже если они не оставят попыток добраться до него, опасность значительно уменьшится. Он взглянул на высокие, изрезанные трещинами скалы и руины, купающиеся в белом лунном свете, и начал взбираться наверх.

Боуман никогда не считал себя отличным альпинистом, но в эту ночь взбирался легко и быстро, словно за ним гнался сам черт, а так как позади их было целых три, он старался двигаться еще быстрее. Время от времени оглядываясь назад, он видел, что расстояние между ними медленно, но неуклонно увеличивается, хотя и не настолько, чтобы преследователи потеряли его из виду больше чем на пять секунд. Теперь каждого из них можно было узнать в лицо: они сняли свои самодельные маски. Бандиты, по всей вероятности, пришли к правильному заключению, что глубокой ночью маски ни к чему. Даже если бы кто-нибудь и увидел их при возвращении, это не имело бы никакого значения — ведь жертва преступления исчезнет навсегда и никакого обвинения не удастся выдвинуть против них, разве что в бесплатном проникновении на территорию крепости, стоимость посещения которой один франк с человека. Возможно, они были бы удовлетворены такой платой за хорошо выполненную этой ночью работу.

Боуман остановился. Он понял, что выбранный им путь завел его в тупик. Но в этом не было его вины — ведь он совсем не знал крепости. Конечно, он видел, что стены колодца, по которому он пробирался, становились все круче, но не придавал этому особого значения, так как уже дважды оказывался в подобной ситуации. Однако теперь, завернув за угол, натолкнулся на абсолютно вертикальную стену — это был тупик, выбраться из которого можно было только карабкаясь вверх, но эти отвесные стены были практически неприступны.

Глухая стена, перед которой остановился Боуман, была испещрена трещинами и щелями, однако даже беглого взгляда на некоторые из них было достаточно, чтобы понять: они не имеют сквозных проходов.

Боуман бегом вернулся обратно, понимая, что теряет драгоценное время. Так оно и было. Трое преследователей, вне всякого сомнения, успешно продвигались к тому месту, где он исчез, и приблизились на сорок ярдов. Они увидели Боумана, остановились на мгновение, затем вновь продолжили преследование, но теперь уже не особенно торопились. Сам факт, что Боуман вернулся посмотреть, где они находятся, говорил о том, что он попал в безвыходное положение.

Человек не умирает раньше, чем придет его час. Боуман снова вернулся к скале, в отчаянии окинул взглядом трещины и отверстия. Только два из них были достаточно большими, чтобы вместить человека. Если бы ему удалось протиснуться в отверстие и там повернуться! В этом случае темнота, по крайней мере, стала бы его союзником против человека с ножом, и, конечно, только один бандит смог бы подобраться к нему. Без всякого на то основания Боуман выбрал первое из двух отверстий, вскарабкался и практически вполз в него.

Известняковый туннель почти сразу начал сужаться. Но необходимо было продвигаться дальше, так как здесь бандиты могли обнаружить его. Когда же Боуман понял, что скрылся из виду, туннель был уже не более двух футов в ширину и едва ли столько же в высоту. Невозможно было здесь даже повернуться. Единственное, что ему оставалось, — это лежать и ожидать своей участи. Разрежут его на куски или просто завалят вход камнями и спокойно отправятся домой спать? Боуман прополз еще немного вперед.

Вдруг он заметил бледный лучик света. «Видно, померещилось», — подумал он. Он понимал, что у него может случиться и галлюцинация, но когда увидел поворот в туннеле, то понял, что это не игра воображения. Он дополз до поворота и с трудом протиснулся дальше. И увидел перед собой клочок усыпанного звездами неба.

Туннель внезапно перешел в пещеру. Это была крошечная пещера высотой в человеческий рост и шириной около шести футов, но все же пещера. Боуман подполз к краю и заглянул вниз. Лучше бы он этого не делал! Внизу, на расстоянии сотен футов, лежала равнина с рядами серовато-коричневых оливковых деревьев, которые казались игрушечными.

Боуман осторожно подался вперед еще на несколько дюймов и посмотрел вверх. Вершина скалы находилась над ним на высоте не более двадцати футов, двадцати абсолютно гладких вертикальных футов без единого выступа или расщелины, о которые можно было опереться или зацепиться.

Он взглянул направо и увидел то, что ему было нужно. Это была тропинка, по которой не рискнул бы пройти даже горный козел. Узкая, с обвалившимся краем, она спускалась с вершины не слишком круто и проходила ниже края пещеры. Если пройти по ней, можно попасть прямо на вершину скалы.

Но даже глупый горный козел, которым Боуман вовсе не считал себя, не рискнет пойти по этой смертельно опасной тропинке. И лишь обреченная жертва, каковой Боуман, без сомнения, был, могла отважиться на подобный шаг: ведь в данном случае не имело значения, каким образом наступит смерть.

Боуман не колебался, так как знал наверняка, что потеря времени приведет его к потере выбора: он будет вынужден остаться и сражаться в этой крошечной пещере. Поэтому он осторожно развернулся, спустил ;ноги через край и нащупал ногой выступ, по которому и начал медленно продвигаться вверх.

Лицом к скале, он ощупью переставлял ноги, широко раскинув руки в стороны и опираясь ладонями о твердую стену. Не потому, что он искал точку опоры, которой просто не было, а потому, что он не был скалолазом и, естественно, не имел никакого опыта. От высоты у него кружилась голова, и он знал: если посмотрит вниз, то неизбежно сорвется и кубарем полетит к оливковым рощам. Опытный альпинист, возможно, счел бы этот подъем воскресной прогулкой, но для Боумана это была самая трудная вершина в жизни. Дважды он оступался, дважды из-под его ног срывались и уносились в пропасть куски известняка, но в течение двух минут, показавшихся ему вечностью, он прошел по краю пропасти и оказался в безопасном месте, обливаясь потом, как в турецкой бане, и дрожа, как одинокий листок в осеннюю бурю. Он подумал, что ему нечего больше бояться, но ошибся; однако теперь он стоял на твердой поверхности и чувствовал себя значительно более уверенно.

Боуман рискнул бросить беглый взгляд через край пропасти. Никого не было видно. Он на мгновение задумался: что могло задержать его преследователей? Возможно, они подумали, что он прячется в темном тупике; возможно, выбрали другой путь — все возможно. У него не было времени для размышлений, ему надо было немедленно выяснить, как спуститься с вершины скалы, на которой он теперь находился. Ему необходимо было это выяснить по трем очень важным причинам. Если отсюда нет другого выхода (он чувствовал сердцем, что никакая сила в мире не заставит его вернуться к пещере), то ему придется торчать здесь до тех пор, пока канюки не обглодают его кости. Правда, он сомневался, что в это проклятое место залетают хоть какие-нибудь птицы. Если же имеется спасительная тропинка, ему необходимо сделать все возможное, чтобы цыгане не перекрыли этот путь. И наконец, если такой путь имеется и они считают его недоступным, то, возможно, его оставят здесь и отправятся вершить расправу над Сессиль Дюбуа, которую ошибочно считают его, сообщницей.

Боуман прошел не более десяти ярдов по ровной известняковой поверхности, лег на живот и посмотрел через край. Осторожность была излишней. Спасительная тропинка, очень крутая, покрытая обломками известняка, постепенно терялась в нагромождении обломков, которое, в свою очередь, выходило на плато Ле Боу. Непривлекательно, но доступно.

Боуман вернулся к краю пропасти и услышал голоса, сначала неясно, затем более отчетливо.

— Безумие! — это сказал Говал, и впервые Боуман был с ним согласен.

— Безумие для тебя, горца, жителя Высоких Татр? — Теперь это был голос Ференца. — Если он прошел этим путем, мы тоже сможем. Вы же знаете, если мы не убьем его, мы все потеряем.

Боуман взглянул вниз. Он ясно увидел Говала и головы Ференца и Коскиса.

Коскис, очевидно пытаясь оттянуть принятие решения, сказал:

— Мне не хотелось бы убивать, Ференц.

— Сейчас не время для сомнений, — отозвался тот. — Мой отец приказал не возвращаться до тех пор, пока мы его не убьем.

Говал нехотя кивнул, нагнулся и, ощупав край, начал медленно двигаться вперед. Боуман поднялся, огляделся вокруг, нашел известняковый обломок весом по крайней мере фунтов пятьдесят, поднял его на уровень груди и подошел к самому краю пропасти.

Говал, очевидно, имел опыт альпиниста, так как поднимался в два раза быстрее, чем это удавалось Бо-уману. Ференц и Коскис, головы и плечи которых были сейчас хорошо видны, озабоченно посматривали по сторонам, наблюдая за продвижением Говала и не проявляя особого желания последовать за ним. Боуман подождал, пока Говал оказался прямо под ним. Говал однажды уже пытался убить его и теперь собирается сделать это снова. Боуман, не испытывая угрызений совести, разжал руки. Булыжник, на удивление беззвучно, ударил по голове и плечам Говала: результатом была мертвая тишина. Говал не издал ни единого звука, падая вниз, — очевидно, смерть наступила мгновенно, — и сюда не донесся шум падения тела Говала и булыжника, которые пролетели далеко вниз, к оливковым рощам. И тело и камень просто беззвучно исчезли из виду, погрузившись в небытие.

Боуман взглянул на Ференца и Коскиса. В течение нескольких секунд они стояли съежившись, на их лицах было написано потрясение, и хотя впечатление от катастрофы редко отражается на лицах мгновенно, но лицо Ференца почти сразу стало свирепым. Он вытащил из кармана куртки пистолет, направил его вверх и выстрелил. Ференц знал, что Боуман наверху, но не имел ни малейшего представления о его точном местонахождении; он выстрелил в приступе слепой ярости. Тем не менее Боуман быстро отступил на два шага назад.

Наличие пистолета по-новому осветило положение Боумана. Ясно, что, отдавая предпочтение ножам, они хотели избавиться от Боумана тихо и не привлекая внимания, но Ференц, в этом Боуман был уверен, не стал бы носить с собой пистолет просто так, без намерения использовать его в качестве последнего средства: бандиты хотели избавиться от него любой ценой. Боуман отметил про себя: пистолет или нож — все равно это для него вопрос жизни и смерти; поэтому он повернулся и побежал. Ференц и Коскис должны были бы уже двинуться обратно по туннелю; в любом случае было бы неразумно для них оставаться там, где они были: это могло обернуться для них безвременной, — разумеется, с их точки зрения, — кончиной.

Боуман мчался вниз по крутой каменистой насыпи, делая огромные прыжки, с трудом сохраняя равновесие. Преодолев три четверти пути к находившейся внизу куче известняковых обломков, он потерял равновесие, упал и покатился вниз по склону, отчаянно и безуспешно пытаясь зацепиться за что-нибудь. Наконец он остановился, больно ударившись правым коленом о первый же встретившийся на его пути булыжник.

Боуман был уверен, что разбил коленную чашечку правой ноги, так как при попытке встать его правая нога подвернулась и он снова плюхнулся на землю. Он попытался еще раз — эта попытка была ненамного успешнее первой; с третьей попытки он понял, что коленная чашечка лишь на время онемела и что позднее она сильно распухнет и будет болеть. Он поковылял, хромая, по тонкой каменистой осыпи, двигаясь в два раза медленнее, чем раньше: из-за боли в колене нога плохо подчинялась ему.

Одновременно со звуком выстрела Боуман увидел впереди себя легкий дымок от удара пули о булыжник. Ференц все правильно рассчитал. Боуман решил не прятаться и не дать Ференцу возможности выстре лить в упор. Боуман изо всех сил, насколько это было возможно, бросился наутек, петляя между обломками и не давая Ференцу точно прицелиться; он даже не пытался выяснить, где находятся его преследователи, все равно это было бесполезно. Несколько пуль легли рядом, одна из них ударила в камень возле его правой ступни, подняв легкое облачко пыли. Однако сочетание петляющего бега Боумана с бегом самого Ференца, вынужденного лавировать между камней, сделало Боумана трудно поражаемой целью. Кроме того, общеизвестно, что меткая стрельба вниз по склону представляет большую сложность. Между выстрелами Боуман слышал топот ног и понимал, что бандиты настигают его, но ни разу не оглянулся: уж если ему суждено получить пулю в затылок, не стоит об этом беспокоиться заранее.

Теперь он находился на открытой местности и не разбирая дороги мчался прямо к огороженному входу в деревню. Ференц, который бежал следом, нагоняя его, получил свой шанс, но стрельба прекратилась, и Боуман мог только предполагать, что у того кончились патроны. Боуман допускал, что, возможно, у Ференца есть запасной магазин, но, даже если это так, было бы необычайно трудно перезарядить пистолет на бегу.

Колено у Боумана болело, но это не влияло в такой степени, как раньше, на его скорость. Он оглянулся. Расстояние между ним и его преследователями все же продолжало сокращаться. Однако теперь медленнее. Боуман миновал огражденный верхний вход в деревню и подбежал к развилке дорог, где на мгновение замешкался, размышляя, какую дорогу выбрать. Цыган еще не было видно, однако звук их быстрых шагов был слышен отчетливо. Они подумают, надеялся Боуман, что он выберет нижний вход в деревню, поэтому он выбрал левую дорогу, ведущую к городским развалинам. Дорога привела его на маленькую площадь, которая оканчивалась тупиком, однако Боумана это не беспокоило. Он, сам не понимая почему, отметил в сознании старинный кованый железный крест, стоявший в центре площади. Слева от него находилась такая же старинная церковь, обращенная в сторону низкой стены, позади которой, очевидно, находилась пропасть. Между церковью и стеной возвышалась вертикальная скала с углублениями, сделанными рукой человека непонятно для каких целей.

Боуман пробежал через площадь к низкой каменной стене и заглянул через нее. Там была пустота: стена отвесно обрывалась, внизу, у ее подножия, рос кустарник, расстояние до которого составляло почти двести футов.

Ференц оказался умнее, чем предполагал Боуман. Он все еще смотрел через стену, когда услышал звук шагов одного бегущего человека, который приближался к площади: бандиты разделились, чтобы перекрыть оба выхода из деревни. Боуман выпрямился, бесшумно пересек площадь и спрятался в одном из углублений в скале.

Появился Коскис. На площади он замедлил шаг, его хриплое дыхание было хорошо слышно в ночной тишине, прошел за железный крест и заглянул в открытую дверь церкви, затем, как будто повинуясь природному инстинкту, направился прямо к той нише, где, вжавшись в нее изо всех сил, прятался Боуман. Была странная обреченность в этом нерешительном приближении.

Бандит держал руку с ножом в своей излюбленной манере: на уровне пояса, крепко сжимая рукоятку и упираясь в ее конец большим пальцем.

Боуман выждал, пока цыган почти подошел к тому месту, откуда наверняка заметит его. Затем, выскочив из темной ниши, схватил Коскиса за запястье руки, в которой тот держал нож.

Боуман надеялся скорее на везение, чем на расчет. Оба тяжело упали на землю в схватке за обладание ножом. Боуман попытался вывернуть запястье правой руки Коскиса, но оказалось, что у того стальные канаты вместо мускулов. Боуман почувствовал, как Кос-кис медленно освобождает запястье от его захвата, и, когда тот почти освободил руку, внезапно отпустил ее и, упав, вскочил на ноги одновременно с бандитом. На мгновение они замерли, уставившись друг на друга, затем Боуман медленно попятился, пока его руки не дотронулись до низкой стены. Дальше отступать было некуда.

Коскис надвигался. На его безжалостном лице появилась злорадная ухмылка. Коскис, мастерски владевший ножом, наслаждался моментом.

Боуман ринулся вперед, затем резко вправо. Однако Коскису уже был знаком этот маневр. Он бросился наперерез, высоко подняв нож, но и Боуман знал (а бандит забыл об этом), что Коскис знаком с этим приемом. Боуман резко затормозил, припал на левое колено, почувствовав, как нож совсем близко прошел над головой, и ударил цыгана правым предплечьем ниже пояса. Затем, выпрямляясь, резко толкнул Коскиса, что в комбинации с атакующим движением цыгана придало тому дополнительную скорость; в результате цыгана подбросило высоко в воздух, и он беспомощно перелетел через низкую стену в темноту пропасти, все еще сжимая в руке уже бесполезный нож. Боуман, повернувшись, наблюдал за падением Коскиса: цыган кувырком летел !вниз, уменьшаясь, как в замедленной съемке; его падение сопровождалось затихающим в ночи криком. Крик оборвался, когда цыган исчез в пропасти.

Несколько секунд Боуман стоял в оцепенении, но только несколько секунд. Если Ференц внезапно не оглох, он должен был слышать этот дикий, полный ужаса вопль и немедленно попытаться выяснить, что случилось.

Боуман побежал к главной улице; на полпути юркнул в темную аллею, так как услышал шаги приближающегося Ференца и на мгновение увидел его, пробегающего в конце аллеи с пистолетом в одной руке и ножом в другой. Он не знал, успел ли Ференц перезарядить пистолет и применит ли его, находясь так близко от деревни. Но даже в этот момент наивысшего напряжения Ференц, обладавший необыкновенным инстинктом самосохранения, держался середины дороги, чтобы не попасть в засаду, устроенную безоружным человеком. Его губы были растянуты в злобном оскале, на лице отражались ярость, ненависть и страх; это было лицо безумца.

Глава 3

Не каждая женщина, разбуженная среди ночи, сядет на кровати, выпрямившись, и, закутанная по шею в простыню, с растрепанными волосами и слипающимися глазами, будет выглядеть так же привлекательно, словно она собралась на бал. Сессиль Дюбуа была одной из немногих. Она похлопала ресницами немного дольше, чем сделала бы, притворяясь, танцовщица, затем внимательно и оценивающе посмотрела на Боумана — возможно, потому, что в результате лазания среди руин и падения по каменистому склону его одежда потеряла свой первоначальный блеск. Фактически он впервые за ночь обратил внимание на свою одежду, которая превратилась в грязные, покрытые пятнами лохмотья. Он ожидал ее реакции — саркастической, возможно, циничной или просто раздраженной, но она оказалась непредсказуемой женщиной.

Она произнесла:

— Я думала, что ты уже в другом графстве.

— Я чуть не побывал на том свете. — Он убрал руку с выключателя и прикрыл дверь, оставив небольшую щель. — Но я вернулся. За автомобилем. И за тобой.

— За мной?

— Именно за тобой. Побыстрей вставай и одевайся. За твою жизнь я не дам и ломаного гроша, если ты останешься здесь.

— Моя жизнь? Но почему я...

— Вставай, одевайся и собирай свои вещи.

Боуман подошел к кровати, посмотрел на девушку; хотя выглядел он непривлекательно, но говорил достаточно убедительно, поэтому сначала Сессиль слегка поджала губы, затем кивнула. Боуман вернулся к двери и посмотрел через щель, которую специально оставил. «Мисс Дюбуа, хотя и темноволоса, но очень привлекательная женщина», — отметил он про себя. Однако это не означало, что она соответствует его идеалу красивой брюнетки; просто она быстро принимала решения, соглашалась с тем, что считала неизбежным, и стандартная в подобной ситуации фраза: «Если вы думаете, что я буду одеваться, пока вы находитесь здесь...» — очевидно, даже не приходила ей в голову. Не то чтобы Боуман всерьез возражал против всего этого — просто в данный момент все его мысли были прикованы к неизбежному возвращению Ференца.

Его интересовало, что могло задержать его. Он должен был помчаться со всех ног к отцу с сообщением, что они встретили неожиданные трудности при выполнении своего задания. Возможно, он уже направлялся туда, когда Боуман видел его крадущимся по переулкам Ле Боу с пистолетом в одной руке, ножом в другой и с жаждой убийства в сердце.

— Я готова, — сказала Сессиль.

Боуман обернулся в некотором изумлении. Она даже слегка причесалась, закрытый чемодан с ее вещами лежал на кровати.

— И упаковалась? — спросил Боуман.

— Вчера ночью. — Она замолчала в нерешительности. — Послушай, я не могу так просто уйти...

— Лила? Оставь ей записку. Напиши, что вы встретитесь на почте в Сен-Мари. Я вернусь через минуту. Мне нужно собрать свои вещи.

Он оставил ее, быстро прошел к своей комнате и на мгновение остановился перед дверью. Он слышал, как южный ветер пробегает по кронам деревьев, как струи фонтана падают на поверхность бассейна, и это было все, что он услышал. Он вошел в свою комнату, кое-как запихал вещи в чемодан и вернулся в комнату Сессиль ровно через минуту, как и обещал. Она все еще быстро и старательно писала.

— Почта, Сен-Мари — это все, что тебе нужно написать, — сказал Боуман язвительно. — Историю твоей жизни она, очевидно, знает.

Сессиль мельком взглянула на него без всякого выражения, как на надоедливое насекомое, и, не обращая внимания на его слова, продолжала писать. Она была в очках, что не особенно удивило его. Еще секунд через двадцать она подписала записку своим именем, что показалось Боуману вовсе излишним, учитывая сложность и срочность момента, спрятала очки в футляр и кивнула, показывая, что готова. Он взял ее чемодан, и они вышли, выключив свет и закрыв за собой дверь. Боуман прихватил свой чемодан, подождал, пока Сессиль подсунула сложенную записку под дверь Лилы, затем оба быстро и бесшумно прошли по террасе и по тропинке вышли на дорогу, которая огибала отель. Девушка молча шла рядом с Боуманом. Он начал уже в душе поздравлять себя, как быстро она усвоила его методы воспитания, когда она схватила его за левую руку и остановила. Боуман взглянул на Сессиль и нахмурился, но это не произвело на нее никакого впечатления. «Близорукая», — подумал он снисходительно.

— Мы здесь в безопасности? — спросила она.

— На какое-то время — да.