Разумеется, я согласился. Кухня у Марии в точности повторяла кухню на половине Анны, и даже мебель и посуда были старыми, но разница все-таки ощущалась. Если то, что я видел у Анны, выглядело просто старым, ветхим, потертым и давно употребляемым, то у ее соседки все эти предметы были не старыми, а старинными. Не столетней давности тарелки, а старинный сервиз. Не десятилетиями используемые приборы, а аристократическое столовое серебро. И это отличие чувствовалось в каждой детали, в каждой мелочи, начиная от люстры и заканчивая солонкой.
– И что же?
– Вы бы могли тут жить?
Мария поручила мне работу попроще - нарезать лук и почистить картофель и морковь. Признаться, я давно уже этого не делал, с юности, наверное, ведь я довольно рано стал известным, хорошо зарабатывал и питался в ресторанах, а потом одновременно с женой в моем доме появилась и кухарка, которую деликатно называли помощницей по хозяйству. Объем работы меня поразил: старуха положила передо мной такое количество лука, моркови и картофеля, что впору было готовиться к большому приему.
- Вы ждете гостей? - осторожно спросил я.
– Ну, откровенно говоря, нет. Однако отели высшего разряда, для тех, кто занимает руководящее положение, например, для меня. Для двух скромных машинисток эта квартирка вполне подходяще. А двум молодым девушкам, не являющимся машинистками, за которых себя выдают, это обеспечивает такую полную анонимность, какую только можно пожелать… – Я прервал тираду. – По крайней мере, есть у меня такая надежда. Допускаю, что пока вас никто не подозревает. Узнали кого-нибудь в самолете?
- Я никого не жду. Все сами приходят, - Мария загадочно улыбнулась. - Уже много лет я не обедаю в одиночестве.
- Почему же вы не заведете кухарку? - удивился я. - Неужели вам не трудно каждый день готовить такое угощение?
– Нет, – ответили обе одновременно, одинаково покачав головой.
- Мне? - она легко рассмеялась. - Голубчик, я уже говорила, что мне ничего не трудно. У меня колоссальный запас сил. Знаю, какой вопрос вертится у вас на языке, и знаю, что вы мучительно стесняетесь его задать. И правильно, дорогой мой, не задавайте, я все равно не отвечу вам. И вообще, никогда не выясняйте, сколько лет женщине. Это бессмысленно.
– А на Схипхоле?
- Почему?
– Нет.
- Потому что женщина мало чем отличается от мужчины. Вам либо интересно с ней общаться, либо нет. При чем же тут возраст? Он не имеет ровно никакого значения.
– Кто-нибудь особенно интересовался вами в аэропорту?
- А если не только общаться? - я сформулировал свой вопрос весьма туманно, но старуха меня прекрасно поняла.
– Нет.
- Все равно. Вам либо хочется с ней спать, либо не хочется. Возраст - это объективный параметр, интерес и желание - субъективные категории. Не нужно смешивать их в одну кучу, от этого получается разброд в выводах.
Ну и старуха! Конечно, ее соседка красива и безумно привлекательна, но разговаривать с Марией куда занимательнее. Анна постоянно, как мне показалось, уклонялась от моих вопросов, Мария же производила впечатление человека, готового обсуждать любые (кроме возраста) проблемы, только спрашивай.
– Эта комната прослушивается?
- Но ведь существует общественное мнение, - возразил я. - И оно не одобряет, например, любовную связь старика и молоденькой девушки. И еще больше не одобряет отношения очень молодого юноши и очень немолодой дамы. Я допускаю, что этот юноша может искренне хотеть плотской близости со своей избранницей, но что же ему делать с общественным мнением? Наплевать на него?
– Нет.
– Вы были в городе?
- Именно, голубчик, именно, - Мария, повязав вышитый фартук поверх своего яркого одеяния, энергично месила тесто. - Что такое, в сущности, общественное мнение? Это оценки, высказанные кем-то со стороны. А твое желание - это голос твоей души. Кто сказал, что голос твоей души менее важен, нежели чьи-то оценки? Только тот, кому выгодно, чтобы ты думал, что ты сам - ничто, и твои мысли и чувства не имеют никакого значения. А кому это может быть выгодно? Тому, кто хочет подчинить тебя себе и управлять тобой. Идею о том, что чужое мнение важнее твоего собственного, изобрели как инструмент власти, как средство для навязывания определенного поведения. Вам что, приятно чувствовать себя пешкой, куклой, которой манипулируют чьи-то невидимые руки?
– Да.
- Нет, конечно, - откликнулся я, старательно, хотя и неумело орудуя ножом.
– За вами следили?
- Тогда забудьте об общественном мнении. Слушайте только свою бессмертную душу.
– Нет.
– В ваше отсутствие номер не обыскивали?
- А уж она такого наговорит... - шутливо подхватил я.
– Нет.
– Ты выглядишь веселой, Белинда. – Нельзя сказать, чтобы она смеялась, но испытывала мелкие трудности с лицевыми мышцами. – Ну, говори. Я тоже хочу повеселиться.
- Не беспокойтесь, душа ничего плохого вам не наговорит. Вот разум - да, разум может вам напеть всякие глупости, из которых вы потом много лет не выпутаетесь. А душа - никогда. Проблема в том, что люди не умеют ее слушать и слышать. Они все больше к общественному мнению прислушиваются да к своему разуму, а это...
– Ну что ж… – Внезапно она вроде передумала, возможно, вспомнив, что очень мало меня знает. – Ничего, ничего. Извините.
– За что ты извиняешься, Белинда? – Мой отеческий и благожелательный тон привел к тому, что она беспокойно завертелась.
Мария внезапно умолкла и повернула голову, словно прислушиваясь.
– Ну, все эти таинственные меры предосторожности для двух таких девушек, как мы. Не вижу надобности…
- Кажется, Эспера проснулась. Пойду посмотрю. - Она вышла из кухни, и вскоре из гостиной донеслись приглушенные голоса хозяйки и девочки. Потом скрипнул диван, легкие шаги зашелестели вверх по лестнице, ведущей на второй этаж.
– Успокойся, Белинда! – это сказала Мэгги, всегда моментально встающая на защиту шефа, бог знает почему. У меня были свои профессиональные успехи, составляющие довольно внушительный список, но список этот бледнел и терял всякое значение в сравнении с множеством промахов, так что лучше было о нем не вспоминать. – Майор Шерман всегда знает, что делает, – добавила Мэгги строго.
- Я отправила ее в библиотеку, - сообщила Мария, возвращаясь и снова принимаясь за тесто. - Девочка любит читать, а у них в доме ни одной книги.
– Майор Шерман, – произнес я искренне, – отдал бы все свои коренные зубы, чтобы в это поверить, – я задумчиво поглядел на обеих девушек. – Не собираюсь менять тему, но как насчет капельки сочувствия к искалеченному хозяину и владыке?
В ее голосе я не уловил осуждения или хотя бы сожаления, просто констатация факта: у соседки книги не водятся.
– Мы знаем свое место, – скромно откликнулась Мэгги. Она встала, осмотрела мой лоб и снова села. – Знаете, это, пожалуй, слишком маленький кусочек пластыря для такого обильного кровотечения.
- Почему вы не попросили Эсперу помочь нам с обедом? поинтересовался я. - Еще одни руки совсем не помешали бы. Боюсь, что я со своими скромными темпами за вами не угонюсь.
– Правящие классы легко истекают кровью. Это, говорят, связано с тонкостью кожи. Слышали, что случилось?
Мария оторвалась от своего занятия и резко повернулась ко мне.
Мэгги кивнула:
- Эспера очень больна. Безнадежно больна. Она целые дни проводит у меня, спит, читает или разговаривает со мной. Даже Анна не заставляет ее ничего делать по дому.
– Это ужасное убийство… Мы слышали, что вы пытались…
Безнадежно больна... Sine espera, без надежды, если по-латыни. Так вот откуда ее имя. Я-то думал, что оно означает надежду, а оказалось безнадежность.
– Вмешаться. Пытался, как ты справедливо заметила. – Я взглянул на Белинду. – Это должно было произвести на тебя сильное впечатление. Первый выезд с новым шефом, и вот шеф получает по голове, едва ступив на землю в чужой стране.
- Неужели врачи ничего не могут сделать? - сочувственно спросил я. - Теперь медицина очень многое умеет. Может быть, здесь вопрос денег? Мне показалось, что ваша соседка стеснена в средствах. Если бы кто-то мог ей помочь...
Она невольно взглянула на Мэгги и покраснела – правда, платиновые блондинки краснеют очень легко, и ответила как бы защищая и оправдывая:
В моих словах был, конечно, подтекст. Ты, такая богатая и одинокая старуха, вместо того, чтобы пассивно обсуждать безнадежность состояния Эсперы, взяла бы лучше да помогла материально, оплатила бы лечение девочки. Не знаю, откуда взялась эта внезапная злость на Марию, и уже через секунду я пожалел о своих словах, но ничего не поделаешь, что сказано - то сказано. А вдруг она сейчас обидится и выгонит меня?
– Ну что ж, он был слишком быстр для вас.
– Действительно, – произнес я. – А также и для Джимми Дуклоса.
- Ей ничто и никто не может помочь, - грустно произнесла Мария, пристально глядя мне в глаза. - Вы думаете, я не пыталась? Думаете, я сидела сложа руки, молча смотрела на несчастного ребенка и ничего не делала? Уверяю вас, я сделала все, что могла. А могу я очень многое. Нам остается только принять это как святую волю господа.
– Джимми Дуклоса? – они едва не лишились дара речи.
- Да, вы правы, - пробормотал я удрученно. - Будем надеяться, что ее душа попадет в рай.
- А вот в этом я не уверена, - неожиданно откликнулась старуха. Хотя, конечно, все может быть. Но пока не похоже.
– Так звали убитого. Один из лучших наших агентов и мой давний друг. У него была срочная и, полагаю, очень важная информация, которую он хотел передать мне в аэропорту. А я был единственным человеком в Англии, который знал, что он туда придет. Но тут, в Амстердаме, кто-то об этом узнал. Моя встреча с Дуклосом организовывалась по двум совершенно закрытым для посторонних каналам, но некто не только узнал, что я приезжаю, он точно знал и номер рейса, и час, а потому был заблаговременно на месте, чтобы добраться до Дуклоса прежде, чем он доберется до меня. Ты согласна, Белинда, что я вовсе не сменил тему? Теперь ты понимаешь, что коль скоро было столько известно обо мне и одном из моих сотрудников, то этот же некто может быть ничуть не хуже осведомлен и о некоторых других.
- Что вы говорите? - от изумления я пару раз ударил ножом в опасной близости от собственного пальца и мгновенно покрылся холодным потом: я ужасно боюсь крови и еще больше боюсь боли, для меня порезанный палец всегда превращался в источник невыносимых мучений. - Почему Эспера не попадет в рай? Она же еще ребенок, вряд ли она успела существенно нагрешить, ну, может, взяла без спроса пару конфет или несколько раз обманула кого-то, вот и все.
Мгновение мы глядели друг на друга, и Белинда спросила:
- Кто вам сказал, голубчик, что брать конфеты без спроса - это грех? И кто вам сказал, что обманывать - это грех?
– Дуклос был одним из нас?
- Понимаю, - я засмеялся, - вы опять хотите сказать, что это утверждают другие, что это чужое мнение.
– Ты плохо слышишь? – откликнулся я раздраженно.
- Вот именно. Вы сами, когда были ребенком, воровали из буфета конфеты и сладости?
– То есть мы… это значит, Мэгги и я…
- О, сколько раз!
– Именно.
- И в тот момент, когда вы это делали, вы считали, что поступаете правильно?
Они сумели принять заключенную в этом слове угрозу собственной жизни довольно спокойно, но, впрочем, они и были обучены для выполнения некоего задания и находились здесь затем, чтобы его выполнить, а не падать в обморок.
– Мне жаль вашего друга, – сказала Мэгги.
Я кивнул.
– А я сожалею, что глупо себя вела, – Белинда говорила действительно сокрушенно и искренно, но это не могло длиться долго. Не того она типа. Она смотрела своими удивительными зелеными глазами под темными бровями и медленно произнесла:
– Они покушаются на вас, да?
- Конечно! Я считал, что если я хочу сладкого, то имею право его есть. А все взрослые, которые мне это запрещают, - дураки и сволочи.
– Добрая девочка, – ответил я удовлетворенно, – печалится о своем шефе. Ну, если нет. то в таком случае добрая половина персонала в Рембрандте не спускает глаз не с того, с кого надо. Даже боковые выходы под наблюдением: ангел-хранитель сопровождал меня сегодня вечером.
– Наверно, ему недолго пришлось идти за вами, – безграничная вера Мэгги решительно начинала меня смущать.
- Вот видите! Ваша душа говорила одно, а чужое мнение твердило другое. Вы прислушались к голосу души, а теперь утверждаете, что это грех. Как же вам не совестно, дорогой мой! Вы же композитор, творец, разве не было в вашей жизни такого, что вам нравится ваше произведение, а пресса кричит на каждой странице, что вы сочинили отвратительную, бездарную музыку? Наверняка было, можете не отвечать, с каждым творцом это бывает. Вам нравится то, что вы сделали, а кому-то - нет. И что же, вы бросили сочинять свои мюзиклы? Публично покаялись, поклялись больше не брать в руки нотную бумагу и не подходить к инструменту? Да ничего подобного! Вы спокойненько принимаетесь сочинять дальше. Это что же, по-вашему, грех? Вы не прислушались к общественному мнению, не признали себя бездарностью, вы прислушались к голосу своей души и сказали себе: то, что я сочинил, это хорошо. Потому что это честно и искренне, потому что, когда я это сочинял, я не халтурил, не лепил ноту к ноте абы как, лишь бы получилось подобие музыки, а вкладывал в работу свои чувства. В этой ситуации вы пренебрегли общественным мнением, и правильно сделали. А чем эта ситуация, в сущности, отличается от любой другой? Да ничем. Всегда есть голос вашей души и голос чужого мнения, и от того, раб вы или творец, зависит, к какому из этих двух голосов вы прислушаетесь. Видите, как все просто.
– Он был слишком бездарен и бросался в глаза. Как и другие в этом городе. Люди, действующие на периферии государства наркоманов, нередко такими и бывают. С другой стороны, они могли умышленно стараться спровоцировать реакцию. Если замысел таков, успех его несомненен.
Да уж, просто... У этой разодетой в красное и зеленое старухи с руками, увешанными кольцами и перстнями, всегда все просто. Кстати, о кольцах. Мария, принимаясь за обед, сняла их и ссыпала в красивое керамическое блюдце, стоящее на полке прямо перед моими глазами. Бросая то и дело взгляд на это ювелирное изобилие, я не мог не отдать должное и их дороговизне, и вкусу их обладательницы. Это ж надо, к красным брюкам и зеленой блузке надеть украшения с рубинами и изумрудами! Все в тон. Не удивлюсь, если у нее и белье окажется соответствующего цвета. Ай да бабка - божий одуванчик! Но и у нее, такой умной, не все гладко выходит.
– Провокация? – Голос Мэгги был печален, Мэгги меня знала.
– Постоянная. Можно влезть, вбежать или наткнуться на что угодно. С закрытыми глазами.
- Но если следовать вашей логике, грехов вообще не существует. Тогда почему душа Эсперы не попадет в рай? - злорадно спросил я. - Куда еще может попасть ее душа, если девочка не грешила?
– Мне это не представляется самым мудрым или научным методом ведения следствия, – промолвила Белинда с сомнением. Ее раскаяние быстро рассеивалось.
– Джимми Дуклос был умен. Самый умный, кто у нас был. И действовал по науке. Сейчас он в городском морге.
Мария едва заметно пожала плечами, словно удивляясь моей бестолковости.
Белинда поглядела на меня удивленно:
- Вы что же, дорогой мой, думаете, что души размножаются простым делением, как клетки?
– И вы тоже хотите положить голову на топор?
– Под топор, моя дорогая, – поправила ее Мэгги рассудительно. – И не говори своему новому шефу, что он должен делать, а чего нет.
Вопроса я не понял и вынужден был честно признаться в этом. Мария к этому моменту уже закончила колдовать с тестом и принялась с удивительной сноровкой шинковать капусту и морковь, которую я все-таки почистил с горем пополам.
- Я объясню, - с готовностью кивнула старуха. - Когда тело перестает жить, его хоронят. Душа, по вашим представлениям, отправляется в рай или в ад. То есть на земле стало меньше на одно тело и одну душу. Но вот мужчина и женщина соединились и зародилось новое тело, происходит это при помощи способности клеток к делению. А душа-то откуда появилась? Какие такие клетки соединились и начали размножаться, чтобы во вновь родившемся теле образовалась душа? Ну-ка ответьте!
Однако сердца в эти слова она не вложила – в глазах стояла тревога.
- Не знаю. А откуда, в самом деле?
– Это самоубийство, – упиралась Белинда.
- Как у вас все просто, - с этими словами она ехидно посмотрела на меня и неожиданно подмигнула. Меня даже в жар бросило, до такой степени я был уверен в этот момент, что она прочла или услышала внутренним слухом мои недавние мысли. - Вы хотите, чтобы я отвечала на ваши вопросы, как учитель в школе. А сами подумать не хотите?
– Да? Переход на другую сторону улицы в Амстердаме тоже самоубийство, во всяком случае, выглядит очень похоже. А делают это в день десятки тысяч людей.
- Да я уж и не знаю, что и думать.
Я не сказал им, что имею основания полагать, что моя безвременная гибель не первая в списке у этих мерзавцев, – не потому что хотел усилить свой героический образ, просто это привело бы лишь к дальнейшим объяснениям, а пускаться в них уже не было никакой охоты.
- Но вы хотя бы попробуйте порассуждать. Уверяю вас, голубчик, вывод, к которому вы неизбежно придете сами, покажется вам куда более правдоподобным, нежели те слова, которые я вам скажу. Я не должна быть для вас авторитетом, вы должны слушать только себя. Что ж вы никак этот урок не усвоите, а?
– Вы не привезли бы нас сюда без необходимости, – сказала Мэгги.
- Все-все-все, - я попытался замахать руками, но получилось ножом, и мы оба рассмеялись. - Я усвоил. Дайте мне только первую посылку, первый толчок, подскажите, с чего начать рассуждения.
– Так оно и есть. Но пока что за мной ходят по пятам. Вы не показывайтесь. Сегодня вы свободны. Завтра тоже, я только хочу, чтобы Белинда выбралась со мной вечерком на прогулку. А потом, если обе будете хорошо себя вести, возьму вас с собой в неприличный ночной ресторан.
- Начните, как принято у ученых, с двух противоположных гипотез. Так вам будет легче. Гипотеза первая: если вместе с телом исчезает душа, то должна быть некая субстанция, из которой появляются новые души, точно так же, как есть субстанция, из которой появляются новые тела. Гипотеза вторая: такой субстанции не существует, душ на свете ровно столько, сколько есть, и новые не появляются. Ну, дальше?
- Субстанции, из которой появлялись бы новые души, ученые пока не нашли, так что можно пока что первую гипотезу отбросить, - храбро начал я. - Но если душ ровно столько, сколько есть, и новые не появляются, то встает вопрос: этих душ больше, чем физических людей, во все времена живших на нашей планете, или меньше? То есть я хочу спросить, если этих душ больше, то есть все, кто жил, имел душу, и оставшихся хватит еще на много поколений, то где хранится этот запас душ. И на сколько поколений еще его хватит?
– Приехать из Парижа, чтобы отправиться в неприличный ночной кабак? – Белинда снова развеселилась. – Зачем?
- Хороший вопрос, - похвалила меня Мария. - Шагайте дальше, не останавливайтесь. Не ждите от меня ответов, рассуждайте и двигайтесь вперед.
– Я скажу вам. Скажу вам такие вещи о ночных ресторанах, каких вы не знаете. Скажу, зачем мы здесь. В сущности, – добавил я откровенно, – скажу вам все. – Под «всем» я подразумевал то, что, по-моему, им следовало знать, а вовсе не все, что можно было бы рассказать; разница тут довольно существенная. Белинда смотрела на меня с надеждой, а Мэгги с чуть усталым, ласковым скепсисом. Но Мэгги меня знала.
- Место, где существовал бы запас душ, пока не обнаружено, продолжал я, - и можно предположить, что такого места нет. Тогда придется вернуться к гипотезе, что душ все-таки изначально было меньше, чем людей, проживших жизнь на нашей планете. Тогда получается, что какому-то количеству людей душ хватило, они оказались первыми в очереди, а остальным не повезло. Но в этом случае придется признать, что все мы уже давно рождаемся бездушными существами. А с этим я согласиться не могу.
– Прежде всего дайте мне виски.
- И правильно, - одобрительно кивнула Мария. - С этим не надо соглашаться. Идите дальше.
– У нас нет виски, майор, – в Мэгги иногда проглядывало что-то очень пуританское.
- Дальше? - я застопорился в своих рассуждениях. До сих пор все шло строго в рамках материальных наук, и мне было легко. Теперь же я стоял на пороге неких допущений, которые мой мозг отвергал напрочь. Но я ввязался в игру, и мне было интересно. - Дальше получается, что если количество душ - это константа, постоянная величина, а мы все рождаемся и будем рождаться существами одушевленными, то, стало быть, после смерти физического тела душа переселяется в другое физическое тело.
– Ты не имеешь понятия даже об основных принципах разведки. Придется почитать соответствующие книжки, – я кивнул Белинде. – Телефон. Закажи. Ведь даже правящие классы иногда нуждаются в разрядке.
Я подумал немного и растерянно добавил:
- В другое тело. А вовсе не в рай и не в ад. То есть никакого рая и никакого ада не существует. Я прав?
Белинда встала, пригладила свое темное платье, глянула на меня с каким-то странным холодком и сказала медленно:
- Не совсем. Души действительно переселяются. И ада нет. А рай есть. Туда попадают души, которые полностью завершили свой путь на земле, испытали себя во всех ипостасях и поняли, что они - часть бога, то есть, по существу, что они и есть бог. Тогда им уже больше нечего делать на земле, их работа закончена, и они возвращаются домой, к богу. Но таких мало, голубчик, ужасающе мало по сравнению с теми, кто остается.
– Когда вы говорили о своем друге в морге, я приглядывалась, и по вас ничего не было заметно. Он по-прежнему там, а вы сейчас – как это говорится? – беззаботны. Вы говорите, разрядиться. Как вам это удается?
- Значит, вы считаете, что душа Эсперы свою работу еще не закончила и ей пока рано возвращаться в рай? - спросил я, не уставая поражаться самому себе. Господи, что это я такое несу? Какой-то метафизический бред. И я на полном серьезе стараюсь, амортизирую свои мозги, пытаюсь делать какие-то логические выводы и что-то формулировать. Да что же это со мной такое происходит?!
– Практика. Да, и сифон содовой…
- Эспера? - Старуха вскинула на меня окруженные глубокими морщинами яркие глаза. - О нет, ваши рассуждения к Эспере не применимы.
- Но почему?
Глава 3
- Потому что Эспера - не как все. Она - ребенок Анны. Это совсем, совсем другое дело... Когда-нибудь вы поймете.
Это был вечер классической музыки перед отелем «Рембрандт». Пятая Бетховена лилась из шарманки в таком исполнении, что старый композитор пал бы на колени, вознося небу благодарность за свою почти полную глухоту. Даже с расстояния в пятьдесят ярдов, откуда я осторожно присматривался ко всему сквозь моросящий дождь, эффект был потрясающий. Свидетельством необыкновенной терпимости амстердамских любителей музыки было то, что они не заманили старого музыканта в какую-нибудь таверну и не сбросили его шарманку в ближайший канал. Старик по – прежнему позвякивал банкой на конце трости, чисто машинально, потому что в этот вечер поблизости не было никого, даже портье, который, либо был загнан внутрь дождем, либо любил музыку.
- Объясните мне сейчас, - попросил я.
Я свернул в боковую улицу рядом со входом в бар. Никто не таился в соседних воротах, ни в самом входе в бар, да и я не ожидал никого там увидеть. Выйдя по маленькой улочке к пожарной лестнице, я вскарабкался на крышу и отыскал на другой ее стороне карниз, который находился прямо над моим балконом. Выглянув через край, я ничего не увидел, но что-то почувствовал. Сигаретный дым – но не тех сигарет, что производятся одной из многих почтенных табачных фирм, а других, – сигарет с марихуаной. Я наклонился еще сильней, так что едва не потерял равновесия и только тогда кое-что увидал, не много, но достаточно: два носка ботинок, а также полукруг горящего кончика сигареты, видимо, зажатой в опускаемой руке. Осторожно и потихоньку я отодвинулся, встал, вернулся к пожарной лестнице, спустился на шестой этаж, проник внутрь через дверь, ведущую с лестницы, запер ее на ключ, неслышно подошел к двери номера шестьсот шестнадцать и прислушался. Тихо. Я бесшумно отворил дверь отмычкой, которую прежде опробовал, и замкнул ее так быстро, как только мог, потому что сквозняк может развеять дым и это обратит на себя внимание чуткого курильщика. Разве что наркоманы не отличаются чуткостью.
- Нет, - Мария отрицательно качнула головой. - Вы сами поймете. Должны понять. Иначе все не имеет смысла.
Этот не составлял исключения. Как и следовало предполагать, это был коридорный с моего этажа. Он удобно устроился в кресле, уперев ступни в порог балкона, и курил сигарету, зажатую в левой руке, правая свободно лежала на колене, держа револьвер.
Очень трудно подойти к человеку сзади, даже самый неслышный шаг не гарантирует удачи, ибо нечто вроде шестого чувства непременно заставит его оглянуться; однако есть много наркотиков, притупляющих этот инстинкт, и коридорный курил именно такой.
Я уже стоял с револьвером, нацеленным в его правое ухо, а он все еще ни о чем не ведал. Тогда я коснулся его правого плеча. Он конвульсивно обернулся и вскрикнул от боли, потому что его правый глаз наткнулся на дуло моего револьвера. Обе его руки вскинулись к поврежденному глазу, и я отобрал у него оружие без сопротивления, спрятал в карман, схватил его за правое плечо и резко толкнул. Коридорный кувыркнулся и тяжело свалился на спину и затылок, пролежал так с десять секунд, совершенно оглушенный, после чего приподнялся на руке. Из горла его вырвался странный свистящий звук, под побледневшими губами приоткрылись пожелтевшие от табака зубы, ощеренные волчьим оскалом, а глаза потемнели от ненависти. Особых шансов на приятельскую болтовню с ним я не видел.
– Круто играем, а? – прошептал он. – Наркоманы – большие любители фильмов ужасов, и жаргон у них соответствующий.
– Круто? – удивился я. – С чего ты взял? Вот попозже сыграем круто. Если не заговоришь.
ГЛАВА 11
Не исключено, что я бывал на тех же фильмах, что и он. Подняв сигарету, тлеющую на ковре, я с отвращением раздавил ее в пепельнице. Коридорный двигался с трудом, он встал, покачиваясь, но я не очень-то доверял ему. Когда он заговорил опять, ни в лице, ни в голосе не было бешенства. Действительно, почему бы не разыграть все спокойно: тишина перед бурей, старый и проверенный сценарий, возможно, нам обоим следовало бросить ходить в кино и начать – в оперу.
\"Что это?\"
– О чем вы хотите поговорить? – спросил он.
Эти слова Муси, произнесенные растерянным глуховатым голосом, до сих пор звучали у меня в ушах, хотя с того момента, когда она задала свой вопрос, прошли вечер, ночь и утро.
– Сначала о том, что ты делаешь в моей комнате. И кто тебя сюда послал.
- Что это? - спросила она, оторвавшись от включенного компьютера и снимая очки.
Он лениво улыбнулся:
- Я же объяснял тебе: не знаю, - терпеливо повторил я. - Но вот такое написалось...
– Закон уже пробовал заставить меня говорить. Я знаю закон. Вы не можете меня заставить. У меня свои права. Так гласит закон.
- Удивительно, - задумчиво пробормотала Кошечка. - Не ожидала от тебя. Совсем не в твоем стиле. И мысли не твои.
– Закон о стался там, за дверьми. По эту сторону двери мы оба за чертой закона. Ты знаешь об этом. В одном из самых больших цивилизованных городов мира мы оба живем в наших собственных маленьких джунглях. Но и в них тоже есть какой-то закон. Вернее – право. Убить или быть убитым.
- Мысли-то мои, только я и сам не ожидал, что они появятся в моей голове.
- Откуда-то они должны были появиться, - покачала головой Муся. Может быть, ты что-то читал или с кем-то общался в тот период, о котором сейчас не помнишь. Слова упали в твою голову, проросли и сейчас дали всходы. Ты забыл, как они туда падали, а результат налицо. Ладно, не в том суть, откуда все это вылезло.
Возможно, с моей стороны было ошибкой подсунуть ему такую мысль. Внезапно он низко пригнулся, уклоняясь от дула моего револьвера, но не достаточно низко, чтобы его подбородок оказался ниже моего колена. Колено заболело довольно сильно, из чего следует, что удар должен был его опрокинуть, но он твердо держался на ногах, схватил меня за другую ногу и мы оба свалились. Револьвер вылетел из моей руки, и некоторое время мы катались по полу, энергично обрабатывая друг друга. Он был сильным парнем, но ситуация оказалась для него вдвойне невыгодной: постоянное курение марихуаны притупило ловкость, и хотя он обладал высоко развитым инстинктом рукопашной схватки, все же никогда не учился ей основательно. Через минуту мы были опять на ногах, а моя левая рука завела его правое запястье вверх, куда-то между лопаток.
- А в чем? - с тревогой спросил я.
Я повел ее еще выше, и он страдальчески дернулся, что, вероятно, не было притворством, потому, что в его плече что-то странно хрустнуло, но уверенности у меня все еще не было, так что пришлось еще немножко выкрутить руку, устраняя все сомнения. После этого я вытолкнул его перед собою на балкон и перегнул через перила, так что его ступни оторвались от пола, он тут же вцепился в перила левой рукой, как если бы от этого зависела его жизнь, что впрочем, соответствовало действительности.
- В том, что это интересно. Это будут читать. И будут обсуждать. Более того, это великолепно подтвердит твою легенду. Ты стал совершенно другим, тебя теперь волнуют абсолютно иные проблемы. И о книге про милицию можно забыть. Но ты мне скажи, Корин, ты на самом-то деле собираешься над ней работать или нет?
– Ты клиент или продавец? – спросил я.
- Конечно, собираюсь. Я обязательно ее сделаю, Муся, даже не сомневайся. Только сначала разберусь, кому и почему она мешает. А потом мы с тобой устроим вокруг нее такой скандал, что чертям тошно станет. Мы с тобой заработаем на ней кучу денег, - я улыбнулся, заметив тень недоверия на ее округлом мягком лице. - Ты что, не веришь мне? Не смотри на меня так, я знаю, о чем ты думаешь.
Он буркнул какую-то гнусность по-голландски, но я знаю этот язык, включая и те выражения, которых знать не обязан. Я заткнул ему рот рукой, потому что возглас, который он должен был теперь издать, могли расслышать даже в уличном шуме, а мне не хотелось без надобности беспокоить мирных граждан Амстердама. Потом я уменьшил нажим и убрал ладонь.
- О чем же?
– Ну?
- О том, что я всегда старался избегать конфликтов, а тем более скандалов. Это странно, но теперь я не боюсь. Правда. Честное слово, не боюсь. После аварии я понял, что есть только одна вещь, за которую имеет смысл бояться: это жизнь. Все остальное не стоит ни малейших волнений...
– Продавец, – его голос скорее походил на хриплое рыдание. – Сбываю это.
Вот так мы поговорили вчера. Конечно, я покривил душой, заявив Мусе, что не знаю, откуда в моей голове появились столь необычные мысли. Я прекрасно знал откуда. Из разговоров с Мимозой Еленой. Но мне отчего-то не захотелось в этом признаваться моему литагенту.
– Кто тебя прислал?
А Елену я застал в тренажерном зале. Сегодня она выглядела великолепно и даже показалась мне почти красавицей и ничем не напоминала дрожащий от страха хрупкий пушистый шарик. Разговаривать с ней мне не хотелось по вполне понятным причинам. Но и поворачиваться назад и уходить повода не было, да и не хотелось пропускать тренировку. Все-таки результаты моих стараний были очевидны, я замечал их не только в зеркале, но и в своем поведении, и мне казалось, что пропусти я хотя бы один день - и все пойдет насмарку. Так что, увидев бодро шагающую по беговой дорожке Елену, я внутренне скис.
– Нет! Нет! Нет!
Однако же чутье у Мимозы оказалось просто феноменальным. Нет, все-таки она экстрасенс. Даже если ее ко мне подослали, предварительно подробно расписав особенности моего характера, все равно она не смогла бы вести себя так точно и деликатно, если бы не улавливала какой-то невидимой встроенной антенной мое настроение. Елена спокойно улыбалась, охотно откликалась на мои реплики, но сама никаких разговоров не заводила и вообще вела себя как доброжелательная, хорошо воспитанная незнакомка, не старающаяся завязать отношения. А меня это более чем устраивало. Полтора часа, проведенные в зале, меня совершенно не напрягли.
– Как хочешь. Когда соберут с тротуара то, что от тебя останется, решат, что ты был еще одним курильщиком гашиша, который перебрал и выбросился попутешествовать в небе.
– Это убийство! – Он все еще стонал, но голос его был уже только хриплым шепотом, возможна, от высоты у него кружилась голова. – Вы этого не сделаете…
Вернувшись на свой этаж, я еще издалека заметил, что дверь в мою комнату открыта. Но я ведь точно помнил, что плотно притворил ее, когда уходил. Никаких лекарств днем мне не положено, и уборщица тетя Зина тоже еще не поправилась. Начинается...
– Нет? Ваши люди сегодня после полудня убили моего друга. Ангельское терпение – это не для меня. Семьдесят футов – долгое падение и никаких признаков насилия. Разве что у тебя будут переломаны все кости. Семьдесят футов. Смотри! Я перегнул его чуть ниже через перила, чтобы лучше видел, и вынужден был уже обеими руками втаскивать обратно.
– Будешь говорить?
Переполненный яростной решимостью, я двинулся к сестринскому посту, имея твердое намерение учинить разбирательство, но дежурная сестричка меня опередила.
Что-то забулькало у него в горле, поэтому я стащил его с перил и толкнул в комнату.
- Андрей Михайлович, к вам пришли.
– Кто тебя натравил на меня?
- Кто? - я надеялся, что у меня получилось грозно сдвинуть брови, но, скорее всего, я ошибся, потому что сестричка совсем не испугалась.
Я уже говорил, что парень он был твердый, но оказался куда тверже, чем я себе представлял. Страх и боль должны были оглушить его, и я не сомневался, что так и было, но это не удержало его от резкого рывка вправо, благодаря чему он вырвался из моих рук. Произошло это так неожиданно, что застало меня врасплох. Он снова бросился на меня, нож, вдруг появившийся в его левой руке, поднялся, бешеным жалом метя в точку чуть пониже моей груди. В нормальных условиях он, вероятно, прекрасно выполнил бы задуманное, но условия не были нормальными: у него уже не было ни чувства времени, ни реакции. Я перехватил и стиснул запястье руки с ножом, бросился навзничь, подставив под него прямую ногу и одновременно рванул его руку вниз, и перекинул его через себя. Грохот его падения сотряс не только мой номер, но, верно, и несколько соседних. Обернувшись, я тут же вскочил на ноги, но уже не было нужды торопиться. Он лежал с головой, закинутой на балконный порог. Я приподнял его за лацканы пиджака, и голова откинулась так, что почти коснулась лопаток. Я опустил его обратно на пол. Мне было жаль, что он мертв, потому что он унес с собой информацию, которая могла быть для меня бесценной, но это была единственная причина моего сожаления.
- Ваш доктор.
- Эмма Викторовна? - удивился я. С какой это стати она ждет меня в комнате? Такого никогда не бывало.
Потом я обыскал его карманы, они содержали много любопытных предметов, но только два из них представляли для меня интерес: коробочка, до половины наполненная ручной работы сигаретами с марихуаной, и несколько клочков бумаги. На одном из них – отпечатанные на машинке буквы и цифры ММО 144, на другом два числа: 910020 и 2789. Мне это ровным счетом ничего не говорило, но, здраво рассудив, что коридорный не стал бы носить их при себе, если это не имело для него какого-то значения, я сунул бумажки в безопасное место, обеспеченное мне услужливым портным – маленький кармашек, пришитый к изнанке правой штанины, на каких-нибудь шесть дюймов выше щиколотки.
- Нет, толстый такой, который к вам все время ходит. Только раньше он приходил после обеда, а сегодня вот пораньше пришел.
Уничтожив следы борьбы, я взял револьвер покойника, вышел на балкон, перегнулся спиной через перила и швырнул оружие вверх и влево. Оно перелетело через карниз и бесшумно упало на крышу примерно двадцатью футами дальше. Я вернулся в комнату, выкинул сигаретный окурок в унитаз и спустил воду, вымыл пепельницу и поотворял все окна и двери, чтобы дурманящий запах выветрился как можно скорей. Затем поволок труп в маленькую прихожую и приоткрыл дверь. Коридор был пуст. Я прислушался внимательно, но не услышал ничего никаких приближающихся шагов. Подошел к лифту, нажал кнопку, подождал, пока он подъехал, открыл дверцы, пристроил спичечный коробок, чтобы они не захлопнулись и не замкнули контакта, после чего поспешил обратно в комнату, доволок труп до лифта, открыл дверцы, без церемонии впихнул его в кабину, вынул коробок и позволил дверям захлопнуться. Лифт остался на месте, очевидно никто его в этот момент не вызывал.
Бегемот! Но почему? Зачем? Я же попросил Мусю сказать ему, чтобы больше не приходил, и она обещала мне сделать это еще вчера. Неужели забыла? Или не застала дома? Да нет, глупости, у него есть мобильный телефон. Черт! Зачем он явился? Отношения выяснять? Требовать объяснений моего отказа? И что я ему скажу? Пожалуй, я погорячился накануне, отважно заявив Мусе, что больше не боюсь конфликтов и скандалов. Может быть, тех скандалов, которые еще неизвестно когда будут, я и не боюсь сегодня, а вот неприятного разговора, который предстоит прямо сейчас, я все-таки испугался.
Заперев отмычкой дверь своего номера, я вернулся на пожарную лестницу, которая уже успела стать моим верным и испытанным другом. Спуск мой на улицу прошел незамеченным, как и путь вокруг отеля к парадным дверям. Старик с шарманкой исполнял теперь Верди, который на этом инструменте выходил тоже отвратительно. Шарманщик стоял спиной ко мне, и я бросил гульден в его банку. Он обернулся, чтобы поблагодарить, губы его уже раздвинулись в беззубой улыбке, но тут он увидел, кто перед ним, и челюсть его на миг отвалилась. Он пребывал у самого подножья лестницы, и никто не дал себе труда проинформировать его о том, что делает Шерман. Я мило улыбнулся ему и вошел в отель.
Но деваться некуда, надо идти. Оставшиеся до двери два десятка шагов я потратил на то, чтобы судорожно перебрать в голове слова, которые я знаю, и выбрать из них самые подходящие, дабы минимизировать конфликт.
За конторкой спиной ко мне стояли несколько служащих в ливреях, и с ними портье. Я громко потребовал:
Бегемот Викторович встретил меня сияющей улыбкой.
- Простите, что нагрянул без предупреждения, Андрей Михайлович. Мария Владимировна сказала, что вы больше не нуждаетесь в занятиях со мной, и я заехал попрощаться. Сегодня вечером я улетаю в командировку.
– Прошу шестьсот шестнадцатый.
- Как в командировку? - опешил я, моментально забыв все только что с трудом собранные в кучку и скрепленные на живую нитку слова. - А если бы Мария вам не позвонила?
Портье резко обернулся с высоко, но недостаточно высоко вскинутыми бровями. А потом одарил меня своей сердечной крокодиловой улыбкой:
- Тогда я отказался бы ехать. Все очень удачно получилось, Андрей Михайлович. Как раз вчера мне позвонили и попросили приехать в Волгоград, чтобы помочь одной женщине выбраться из тяжелейшего кризиса. Несколько дней назад у нее при трагических обстоятельствах погибла вся семья. И поскольку вам я больше не нужен, то я принял это предложение. Видите, как все удачно получилось!
– Господин Шерман! Я не знал, что вы были в городе.
– Ну да. Прогулка для здоровья перед ужином. Знаете, это такая старая английская традиция.
- Да, конечно, - пробормотал я. Все получилось удачно. Но зачем ты все-таки явился, Бегемотик? Что-то я никак не пойму. Может, Муся забыла сказать тебе насчет денег и ты приехал за своим гонораром? Нехорошо вышло, у меня здесь таких денег нет.
– Конечно, конечно, – теперь он улыбнулся лукаво, как будто находил что-то чуть игривое в этой старой английской традиции, после чего позволил себе заменить улыбку миной, выражавшей легкое удивление. Фальшив он был на редкость. – Не припомню, чтобы видел вас выходящим.
- Я попросил Марию вручить вам ваш гонорар, у меня здесь нет... начал было я, но Бегемот замахал руками:
- Да-да, конечно, она сегодня утром расплатилась со мной. Бог с вами, Андрей Михайлович, неужто вы думаете, что я приехал за деньгами? Я действительно приехал попрощаться. Поймите меня, я ведь не коновал какой-нибудь, мы с вами провели столько сеансов, что стали почти друзьями. Мне важно оставить вас в хорошем расположении духа, в состоянии гармонии с самим собой и с миром. Я должен увидеть ваши глаза, увидеть, как вы улыбаетесь, прощаясь со мной.
– Ну что ж, – рассудительно откликнулся я, – невозможно ведь требовать, чтобы вы все время занимались всеми своими гостями, не правда ли?
- Разве можно улыбаться, прощаясь с другом? - невольно съязвил я, не веря ни одному его слову. - По-моему, в таких ситуациях люди расстраиваются, а не улыбаются.
Я ему вернул его фальшивую улыбку, забрал ключ и двинулся к лифтам. Почти на полпути меня остановил вопль ужаса, после которого повисла тишина, длящаяся ровно столько, чтобы закричавшая женщина набрала воздуха для второго вопля. Вопли эти издавала крикливо одетая женщина средних лет-карикатура на американскую туристку за границей, – она стояла перед лифтом, с губами, застывшими в виде буквы \"о\", и с глазами как блюдца. Тучный господин в полотняной одежде рядом с ней силился ее успокоить, но и сам выглядел не слишком беззаботно, и создавалось впечатление, что он тоже не против немного проверещать. Портье пронесся мимо меня, я последовал за ним, и, когда достиг лифта, он уже опустился перед ним на колени, наклонившись над распростертым телом мертвого коридорного.
- О, вот тут вы не правы, - его бесчисленные подбородки мелко затряслись. - Настоящий друг - это тот, без кого вы можете обходиться. Не хотите - это другое дело. Но можете. Потому что если не можете, значит, вы попали в зависимость от этого человека. Это ваша беда, а его вина. Он это допустил. Если вы не улыбаетесь, прощаясь с другом, стало быть, вы боитесь остаться без него, вы от него зависимы. А это уже плохо. Поэтому для меня как для врача самая большая радость - это когда мои пациенты говорят: все, доктор, спасибо, я в вас больше не нуждаюсь. Это означает, что человек либо справился со своей проблемой, либо считает, что у него достаточно сил жить с ней, не испытывая особых неудобств. То есть в конечном итоге это означает, что я свою задачу выполнил.
– Ой-е-ей! – произнес я. – Вы полагаете, он в обмороке?
Да уж, выполнил ты... Хотя, может быть, ты не так уж и не прав, Бегемотик мой драгоценный.
– В обмороке? Вы говорите – в обмороке? – вылупился на меня портье. – Посмотрите, господин, что с его шеей. Этот человек уже мертв.
- С вашей парамнезией мы пока не справились, - продолжал он, - и после звонка Марии Владимировны я решил, что приеду к вам. Мне важно понять, почему вы решили прекратить наши занятия. Это ваше искреннее решение, вы действительно считаете, что можете дальше справиться без моей помощи, или у вас возникли объективные затруднения... Ну, скажем, финансового характера. Я ведь понимаю, что мои услуги стоят недешево. Или вы огорчены отсутствием результата и пригласили другого специалиста, которого вам рекомендовали как более опытного. Поймите меня правильно, Андрей Михайлович, я никоим образом не буду в обиде, если это окажется именно так. Но для меня действительно важно понимать, выполнил я свою задачу или нет. Если выполнил - то я могу уезжать в Волгоград с легким сердцем.
– Боже мой, кажется, вы правы, – я наклонился и пригляделся к трупу. – Не видел ли я где-нибудь этого человека?
- Михаил Викторович, - торжественно произнес я, - вы можете быть абсолютно спокойны. Я не собираюсь заниматься с другим психоаналитиком, я вам бесконечно признателен за все, что вы для меня сделали, я смог разобраться в себе и начать намного лучше понимать истинные побудительные причины собственных поступков. И теперь, как мне кажется, я могу обходиться без посторонней помощи. Тем более, признаюсь вам честно, у меня появилась задумка новой книги, совершенно не похожей на все, что я писал раньше, в жанре фэнтези, про всякие потусторонние штучки, и мне не терпится плотно заняться работой, ни на что не отвлекаясь и не тратя времени.
– Это коридорный с вашего этажа, – ответил управляющий.
Бегемот расплылся в улыбке, крепко пожал протянутую мной руку и отбыл в состоянии глубокого удовлетворения.
Слова эти, право, дались ему нелегко, трудно говорить, когда у тебя так стиснуты зубы.
Когда дверь за ним закрылась, я с облегчением перевел дух. Ну вот, кажется, обошлось. Уж не знаю, зачем он на самом деле приезжал, и не знаю, подставной он врач или случайно найденный, но конфликт, к счастью, не состоялся, а я на всякий пожарный еще и про новую книгу ему впарил. То есть из ситуации я вышел не просто без потерь, а даже с прибылью.
– То-то он показался мне знакомым. В расцвете жизни… – я печально покачал головой. – Где у вас ресторан?
Совершенно довольный, я быстренько залез в душ, смыл наработанный на тренажерах пот, надел джинсы и футболку и уселся в кресло, пытаясь решить, идти мне в бассейн или поработать. И если работать, то над текстом или над тем, что я собираюсь сказать журналистам, до встречи с которыми оставалось всего четыре часа.
– Где… где что?
– Ничего-ничего, – успокоил я его. – Понимаю, что вы перенервничали. Я найду его сам…
В бассейн я решил не ходить, включил компьютер, но тут запищал мобильник.
Ресторан отеля «Рембрандт», быть может, и не является, как утверждают его хозяева, лучшим в Голландии, но я не стал бы подавать на них в суд за дезинформацию. От икры до свежей клубники – от нечего делать я поразмышлял, отразить ли это в счете расходов как представительство или как взятку – еда была роскошной. Мелькнула мысль, впрочем, без чувства вины, о Мэгги и Белинде, но такие вещи неизбежны. Красное плюшевое канапе на котором я сидел, было знаком ресторанного комфорта. Выпрямившись на нем, я поднял рюмку коньяку и сказал:
- Сынок, я подъезжаю, буду через десять минут, - матушка говорила торопливо и напряженно. - Подойди, пожалуйста, к воротам.
– За Амстердам!
- Что случилось? - перепугался я.
– За Амстердам! – откликнулся полковник де Граф.
Полковник, заместитель шефа городской полиции, подсел ко мне без приглашения минут пять назад. Он устроился в большом кресле, которое, казалось, было ему мало. Очень широкоплечий, хотя и среднего роста, с седовато-стальными волосами и глубоко изрезанным морщинами обветренным лицом. За такой внешностью чувствовался несомненно твердый и уверенный образ жизни и какая-то почти лишающая окружающих смелости компетентность во всем. Он сухо продолжал:
- Ничего не случилось, просто у меня нет ни одной лишней минуты, мы простояли в пробках полтора часа, и я не смогу к тебе зайти, мне нужно срочно возвращаться, у меня в два часа конференция, - тараторила она. - Я везу тебе новое лекарство, американское, для стимуляции памяти. Специально для тебя привезли.
– Я рад, что вы веселы, майор. После такого насыщенного событиями дня.
Ничего не попишешь, придется идти. А у меня в голове уже первые фразы сложились...
– «Срывайте розы, пока возможно», полковник. Жизнь так коротка. Но о каких событиях вы говорите?
Я резво потрусил через парк. Такси - песочно-желтая \"Волга\" - уже стояло перед воротами, и моя Ольга Андреевна нетерпеливо постукивала ножкой, то и дело поглядывая на часы.
– Мы не так уж много сумели узнать об этом Дуклосе, которого застрелили сегодня в аэропорту. – Полковник ван де Граф был человеком терпеливым и нелегко поддающимся на словесные уловки. – Знаем только, что он прибыл из Англии три недели тому назад, зарегистрировался в отеле «Шиллер» на одну ночь, а потом исчез. Похоже, майор, что он ожидал вашего самолета. Или это стечение обстоятельств?
- Я опаздываю, - она чмокнула меня в щеку и сунула мне в руки довольно объемистый пакет. - Как ты себя чувствуешь?
– Он ждал меня. – Де Граф все равно рано или поздно узнает об этом, скрывать не стоило. – Это один из моих людей. Думаю, он откуда-то добыл поддельный полицейский пропуск… ну, чтобы пройти через иммиграционный зал.
- Нормально. Это что, столько лекарства?
– Вы меня поражаете, – он тяжело вздохнул, но ничуть не выглядел пораженным. – Дорогой друг, это ведь очень затрудняет дело, если мы не знаем таких вещей. Меня должны были проинформировать о Дуклосе. Коль скоро есть указание из парижского Интерпола оказывать вам посильную помощь, не находите ли вы, что будет лучше, если мы наладим сотрудничество? Мы можем помочь вам, вы – нам. – Он пригубил коньяк, его серые глаза глядели вполне дружелюбно. – Можно предположить, что у вашего человека была какая-то информация, которая теперь пропала.
- Не валяй дурака, неужели ты думаешь, что мать может приехать к тебе с пустыми руками? Здесь котлетки, как ты любишь, куриные, и гранаты, тебе обязательно нужно есть гранаты, это очень полезно.
- Мама, здесь прекрасно кормят, - сердито начал я, - не нужно...
– Возможно. Ну что ж, начнем с вопроса о посильной помощи. Не могли бы вы проверить, нет ли в вашей картотеке некоей мисс Астрид Лимэй? Она работает в ночном ресторане, но говорит не как голландка и не выглядит голландкой. Быть может, у вас на нее что-то есть.
- Все, сынок, я помчалась, я уже опаздываю. - Матушка с удивительной резвостью нырнула в салон и захлопнула дверь. Машина умчалась, вздыбив вокруг себя клубы пыли, а я остался у ворот, держа в руках идиотский пакет, источающий ничем не перебиваемый запах еще теплых куриных котлет, изрядно сдобренных чесноком. Чеснок я терпеть не могу, но матушка неизменно кладет его во все блюда в немалых количествах, считая, что это очень полезно для здоровья. Меня же от одного только запаха с души воротит. Но ведь родная маменька, не кто-нибудь, так что приходится молчать и делать вид, что ем и нюхаю с удовольствием.
– Это девушка, которую вы сбили с ног в аэропорту? Откуда вы знаете, что она работает в ночном ресторане?
Прижимая пакет к груди, я смиренно поплелся назад. И, пройдя несколько шагов, остолбенел. Вдалеке, на скамеечке под липами, виднелись две фигуры. Одна принадлежала Мимозе. Другая - Бегемоту. Ошибиться я не мог. Но на всякий случай прошел чуть вперед, чтобы яснее видеть. Да, никаких сомнений, это были Елена и мой благородный доктор. Вот те на! Оказывается, они знакомы. И о чем-то увлеченно беседуют. Ай да Мимоза, нежная и дрожащая! А ну как я спрошу тебя за обедом, почему ты не была в бассейне? Как будешь выкручиваться?
– Она сама мне сказала, – соврал я, не моргнув глазом.
Значит, мои подозрения с самого начала были небезосновательными. Оба они - и Мимоза, и Михаил Бегемотыч - мне подставлены. И сейчас судорожно перестраивают план совместных действий с учетом того, что доктору ко мне больше хода нет. Интересно, что они запоют завтра, когда в газетах появится мое интервью? Наверняка окажется, что Муся, как всегда, права, и Мимоза тихо исчезнет. Ну и хорошо. Стало быть, я придумал правильную стратегию обеспечения собственной безопасности.
– Служащие аэропорта, – он нахмурился, – не передавали мне, чтоб она что-то такое говорила.
Но Бегемот-то каков, а? Приперся в такую даль, времени не пожалел, исключительно якобы для того, чтобы посмотреть мне в глаза и убедиться, что со мной все в порядке. На самом-то деле после вчерашнего Мусиного звонка ему просто нужно было срочно встретиться с Еленой и все обсудить, а появляться в санатории без достаточного повода опасно: вдруг нарвется на меня, как потом объяснять свое присутствие там, где его не ждут? Вот он и изобрел причину.
– Служащие аэропорта – это сборище старых баб.
Запах чеснока вдруг показался мне совершенно нестерпимым, меня даже затошнило. Наверное, от злости. Быстро развернувшись, я потопал к корпусу, мечтая о двух вещах одновременно: о том, чтобы воркующая на скамейке парочка меня не заметила, и о том, чтобы как можно быстрее отделаться от вонючего пакета. Оказавшись у себя в комнате, я вынул из пакета упаковку с лекарством, а котлеты завернул в несколько других пакетов и сунул в холодильник. Потом придумаю, кому их скормить.
– А! – это могло означать что угодно. – Такие сведения могу поискать. Что еще?
До встречи с журналистами оставалось три с половиной часа.
– Ничего.
* * *
– Мы забыли о другом мелком происшествии.
– Слушаю вас.
– Этот коридорный с шестого, этажа… неинтересный тип, о котором мы кое-что знаем… Это был не ваш человек?
Обед у Марии произвел на меня сильное впечатление. Впрочем, сильное - вряд ли правильно. Скорее, удивительное.
– Полковник!
За три часа старуха ухитрилась приготовить с десяток блюд, при этом никакой особой суеты я не наблюдал. Мне даже казалось, что она двигается не так уж и быстро, хотя, спору нет, ловко и почти грациозно, насколько это вообще возможно в ее возрасте.
– Я ни секунды так не думал. Вы знаете, что он умер, сломав себе шею?
Гроза закончилась довольно быстро, громы и молнии утихли, но ливень так и продолжал шелестеть за окном, и я подумал, что старухин оптимизм насчет гостей, которые являются сами, без приглашения, сегодня уж точно не оправдается. Ну кто потащится в такую погоду куда-то на обед, если нет никаких обязательств и можно спокойно отсидеться дома?
– Должно быть, тяжкий несчастный случай, – заметил я сочувственно.
Однако я жестоко ошибался. Хозяйка еще не начала накрывать на стол, а уже стали подтягиваться гости. За каких-то полчаса набежало восемь человек, а вместе с Марией и спустившейся вниз Эсперой нас за столом оказалось одиннадцать. Из восьмерых гостей пятеро были старичками и старушками лет по восьмидесяти или около того, причем я был уверен, что всех их или почти всех я видел накануне в том баре, где встретил Лаки и Буллита. Еще двое - мужчина и женщина - показались мне мужем и женой, хотя на самом деле таковыми вряд ли являлись, ибо в разговоре несколько раз упоминали о своих супругах в третьем лице. Мужчине было около пятидесяти, женщина выглядела моложе, но оба производили впечатление людей глубоко нездоровых. Наверное, поздние любовники. Восьмым гостем был подросток лет шестнадцати, который прямо с порога спросил, где Эспера, и умчался наверх в библиотеку. Странная, одним словом, компания.
Де Граф допил коньяк и встал.
Беседа за столом текла ровно, Мария умело держала бразды правления в своих сухих морщинистых ручонках, то ловко меняя тему разговора, то подкладывая добавку в опустевшие тарелки. Сидящие рядом Эспера и самый молодой гость о чем-то тихонько переговаривались и, как только позволили приличия, покинули общий стол. После того, что мне сказала Мария, я повнимательнее присмотрелся к девочке и удивился, как же я сам не понял, что она больна. Ведь ее бледность и явную физическую немощность я отметил еще вчера. Наверное, меня сбил с толку блеск ее живых глаз и выражение доброжелательности и открытости на тонком иконописном личике. Я почему-то всегда думал, что лица тяжелобольных детей должны быть отмечены печалью и нездешностью. Оказалось, я заблуждался.
– Мы еще не познакомились с вами, майор, но вы уже достаточно долго в Интерполе и снискали себе в Европе изрядную репутацию, чтобы мы не были знакомы с вашими методами. Смею вам напомнить: то, что проходит в Стамбуле, Марселе и Палермо – назову только эти несколько городов, – не проходит в Амстердаме.
- У Эсперы есть поклонник? - спросил я Марию, когда подростки вышли из комнаты.
– Вы действительно неплохо информированы, – похвалил я.
- О да, - старуха усмехнулась, - она пользуется большим успехом. Гораздо большим, чем хотелось бы. Впрочем, лучше пусть успех будет у нее, чем у Лаки.