— Если бы это была она, это бы сработало?

Они притормозили еще раз. И вновь автоматический пистолет уперся в то же место на шее полковника АВО, но теперь задержка оказалась еще короче. Больше они не останавливались, катили по извилистой гладкой дороге. Приглушенный звук двигателя, как понял Рейнольдс, говорил о том, что они выехали из пригородов Будапешта и теперь дорога шла по сельской местности. Рейнольдс знал, что в городе обычно звук двигателя отражается эхом от ближайших зданий и звучит громче. Он заставлял себя не заснуть ненароком, цеплялся за ускользавшие нити сознания, для чего постоянно напрягал взгляд и старался рассмотреть внутренности фургона. Его глаза привыкли к темноте. В тусклом свете фонаря он уже мог различить две фигуры в низко надвинутых на глаза шляпах. Оба незнакомца, сгорбившись, сидели неподвижно со стволами и фонариками в руках. В их напряженной сосредоточенности чувствовалось что-то почти нечеловеческое. Рейнольдс впервые стал по-настоящему понимать, как Янчи и его друзьям удалось выжить и просуществовать такое длительное время. Снова и снова Рейнольдс поглядывал на лежащих у своих ног людей и видел недоуменное выражение их лиц, волны страха, охватывающие их время от времени, дрожание рук, затекших от длительного неудобного держания их на затылке. Один лишь Гидаш оставался всю дорогу совершенно неподвижным, с каменным и лишенным всякого выражения лицом. Невзирая на хладнокровное отношение к страданиям других, этот человек имел в характере нечто, как признался себе Рейнольдс, что было достойно удивления и даже восхищения. Без какого-либо намека на страх и жалость к самому себе Гидаш воспринял свое нынешнее положение с той же отчужденной холодностью, какая была ему присуща и в момент торжества. Один из людей в задней части фургона направил луч фонарика на кисть своей руки, возможно, чтобы посмотреть на часы, хотя на таком расстоянии Рейнольдсу трудно было определить это. Потом человек заговорил низким голосом, с приложенным ко рту платком, закрывающим нижнюю половину лица. Такой голос мог принадлежать кому угодно.

Я сделала паузу, обдумывая сказанное.

– Всем снять обувь, но по очереди. Положить обувь на первую скамейку.

Военачальники были поставлены Королем Пифора, но они были корыстны и слабы сами по себе. Я сомневалась, что горстка оставшихся у власти сможет оказать серьезную поддержку, если Король Пифора исчезнет, и не была склонена жертвовать собой ради короля, который слишком мертв, чтобы произвести впечатление.

— Да, — сказала я. — Но как мы это сделаем?

На миг Рейнольдсу показалось, что полковник Гидаш собирается отказаться выполнять приказания, – сомнений в том, что у него хватит мужества поступить так, не было, – но пистолет Рейнольдса ткнулся в него, поторапливая и показывая явную бесполезность любого сопротивления. Даже Коко уже вполне пришёл в себя, чтобы, опираясь на локоть и помогая себе обеими руками, снять ботинки за какие-то тридцать секунд.

Король Пифора не был похож на Таркана, живущего в замке в центре шумного города. Он был невероятно уединен, его дворец окружали горы.

– Отлично, – сухо произнес человек у двери фургона. – Теперь, джентльмены, снимите шинели. И будет достаточно. – Человек помолчал, наблюдая за выполнением своего приказа. – Благодарю... Теперь внимательно слушайте. Мы сейчас едем по очень тихой и пустынной дороге. Скоро мы остановимся в маленькой хижине у дороги. Ближайшее жилье в любом направлении отсюда – не ближе трех миль. Если вы это жилье попытаетесь искать без обуви в одних носках, то, скорее всего, отморозите ноги, прежде чем найдете его, и совершенно определенно, что обе ноги вам впоследствии ампутируют.

Атриус потянулся к груде бумаг в ящике и извлек оттуда потрепанный рулон пергамента, который развернул на земле — карту Глаэи.

— Ты — местный проводник, — сказал он. — Расскажи мне. Подскажи мне способ добраться до Короля Пифора, не пробиваясь через еще трех военачальников.

Не сочтите это какой-то драматической угрозой, просто предупреждаю вас. Если же у вас имеется желание попробовать так поступить, то – ради Бога! С другой стороны, – продолжал человек, – в хижине сухо, ветер не продувает и там есть достаточный запас дров. Так что можете вполне поддерживать там теплоту. Утром мимо обязательно проедет какая-нибудь крестьянская телега.

Он сказал это так просто. Как будто существование такого способа было само собой разумеющимся. Как будто это было само собой разумеющимся, что у меня есть ответ. И его нити были непоколебимы — никаких сомнений, никаких вопросов.

– Зачем вы все это делаете? – спокойно и почти со скукой в голосе спросил Гидаш.

В груди защемило от горько-сладкого чувства, когда я поняла, насколько Атриус искренне верит в меня.

– Зачем вас оставляют в безлюдной местности? Это вы имеете в виду? Или речь о том, что мы пощадили ваши ничего не стоящие жизни?..

– И то и другое...

Я склонилась над картой, проводя пальцами по линиям, нанесенным чернилами. Видение сквозь нити иногда мешало воспринимать чернила на бумаге, но я так хорошо знала расположение своей родины, что карта мне почти не понадобилась. Кончики пальцев проследили наше местоположение: сначала они шли на север по западному тракту, через Каризин и Ралан. Затем они устремились на запад, к неровным, яростным чернильным полосам, представлявшим собой. Скалы Задра — обширный лабиринт скалистых гор, тянувшихся до самого северного побережья. На дальнем восточном склоне, скрытый в коварных скалах, возвышалась Соленая Крепость.

– Вы могли бы и сами достаточно легко догадаться. Ведь никто не знает, что у нас имеется принадлежащий АВО грузовик. Если вы не окажетесь у телефона, то никто не будет знать об этом, пока мы не доберемся до австрийской границы. Этот грузовик сам по себе является надежным документом по всему маршруту. Что же касается ваших жизней, то с вашей стороны такой вопрос вполне естествен. Те, кто живут мечом, должны ожидать, что от меча они и погибнут. Но мы не убийцы.

Король Пифора решил построить свой замок сразу за Скалами Задра, потому что они были самой надежной защитой. Ни одна душа не могла пробраться сквозь них. А те пути, что пролегали между ними, были узкими и коварными и кишели сливиками² — гигантскими рептилоидными тварями, которых дети выдумывали в кошмарах. Хуже того, по этим дорогам невозможно было ориентироваться — как из-за их извилистости, так и из-за сильного тумана, уничтожавшего всякую видимость.

И все же мой палец задержался там, над этими горами.

Почти сразу, как человек кончил говорить, грузовик остановился. Через какое-то время послышались шаги и задняя дверца распахнулась. Рейнольдс увидел двух людей, стоящих на дороге на фоне занесенных снегом стен маленькой хижины. После приказа «выходить» Гидаш и его люди выбрались из машины, помогая все еще с трудом передвигавшемуся Коко. Рейнольдс услышал легкий щелчок, когда подняли капот для проверки двигателя, но лица рассматривающего двигатель человека он не увидел – просто какое-то серое пятно в темноте. Он выглянул из задней дверцы, увидел последнего из людей АВО, которого загоняли в хижину, увидел, как за ними заперли дверь, вновь услышал щелчок на этот раз опускаемого капота, и почти сразу же три фигуры забрались в фургон, и грузовик вновь уже был в пути.

Я чувствовала, как аура Атриуса становится все более самодовольной.

* * *

— Эти тропы могут привести нас к Королю Пифора, — сказал он.

Вспыхнул свет. Все торопливо снимали с лиц прикрывавшие носовые платки, и Рейнольдс услышал, как Юлия охнула, посмотрев на него. Это довольно понятно, сухо подумал Рейнольдс, если лицо его выглядело таким же, каким он его ощущал. Первым заговорил Граф:

Всегда утверждает, никогда не задает вопросов.

– У вас такой вид, мистер Рейнольдс, словно вы попали под автобус. Или это, или вы полчаса развлекались с нашим добрым другом Коко.

— Может быть. Но они непроходимы.

– Вы знаете его? – хрипло и невнятно спросил Рейнольдс.

Но даже когда слова покинули мои губы, я не был уверен, что это правда. История полна рассказов об армиях, которые пытались перебраться через скалы и потерпели неудачу, прокляв себя.

– В АВО все знают его. И половина Будапешта тоже с ним лично познакомилась. Он находит себе приятелей, где бы ни появился. Что, кстати, произошло с нашим большим другом? Кажется, он не был в обычном для себя добром расположении духа?

Человеческих армий.

– Я ударил его.

— Ты не веришь в это, — сказал Атриус.

Я выпрямилась, глядя на него. Ухмылка теперь постоянно искривляла его рот, удовольствие отзывалось в его душе. Несмотря на все, что сейчас было против нас, я должна была признаться себе, что мне нравится наблюдать за ним в таком виде.

– Вы ударили его?.. – Граф удивленно поднял бровь. Для любого другого человека это движение брови было равнозначно огромному удивлению. – Даже дотронуться пальцем до Коко является само по себе поразительным достижением, но нанести ему боевой удар...

— Вампиры выносливее людей, — сказала я. — Это будет трудное путешествие, но твои воины выдержат его гораздо лучше, чем люди. Самое сложное — это навигация.

– О, прекратите! – устало и расстроенно попросила Юлия. – Посмотрите на его лицо. Мы должны что-то сделать.

Это было настоящим убийством. Теоретически, если двигаться быстро, можно пройти через перевал за несколько недель или даже меньше. Проблема заключалась в том, что никто никогда не двигался быстро, потому что невозможно было определить, куда ты направляешься.

– Оно и в самом деле некрасиво, – признался Граф, потянувшись за своей фляжкой на боку. – Тут поможет только универсальное средство.

Глаза Атриуса сверкнули.

– Скажите Имре, чтобы он остановился, – глубоким, низким и властным голосом сказал Янчи. Он внимательно посмотрел на закашлявшегося Рейнольдса, когда жидкость обожгла тому рот и горло, и он поперхнулся. От кашля выступили слезы на глазах, которые он вытирал после очередного приступа. – Вы сильно ранены, мистер Рейнольдс? Куда?

— Но у нас есть помощь хорошего провидца, — сказал он, озвучив то, что я еще не сказал. — Тот, кто вообще не полагается на видимость.

Рейнольдс сказал ему, и Граф выругался.

– Мои извинения, дружище, я должен был сам сразу это понять. Этот чертов Коко... Давайте выпьем еще немного «барака». Он продирает горло, но это помогает.

Это было глупо. Это было гениально.

* * *

Это была лучшая идея из всех, что у нас были.

Рейнольдс не обманывался, полагая, что в лице Янчи и Графа он имеет самых лучших в мире помощников, однако надежды на полный успех у него не было, скорее наоборот: очень мало шансов было в этом деле для выигрыша. Кто предупрежден, тот вооружен. Он вспомнил о тайном микрофоне в номере Дженнингса с глубоким раздражением, которое не скоро пройдет. Коммунисты были на самом деле прекрасно предупреждены. У них имелась возможность перекрыть все дороги. Они могли проверять все машины, въезжающие и выезжающие из Будапешта. Они могли упрятать профессора в недоступную зону, в тюрьму или концентрационный лагерь в сельской местности. Они даже могли отправить его обратно в Россию. И помимо всего этого, был еще один важный момент, придающий особый нюанс всей проблеме: ему ведь ничего не известно, что произошло с молодым Брайаном Дженнингсом в Штеттине. Балтийский порт, мрачно подумал Рейнольдс, мог быть прочесан в тот день так, как его редко прочесывали раньше. И достаточно было всего лишь маленького просчета, совсем малой потери бдительности двумя агентами, ответственными за безопасность парня, у которых не имелось возможности узнать о сигнале тревоги, о том, что сотни сотрудников польской госбезопасности будут обыскивать каждую дыру и каждый закоулок в городе. Любая малейшая оплошность с их стороны приведет к полному провалу всей задуманной операции. Такие мысли крайне угнетали, почти сводили с ума. А ему приходилось лежать здесь и беспомощно ожидать, как расставляются сети в тысяче миль от него.

И мы с Атриусом оба ухмылялись — ухмылялись этому нелепому проблеску надежды. Никому из нас не нужно было подтверждать вслух, что мы это сделаем. Конечно, мы сделаем. Это было безумием, и это был наш единственный шанс.

Рука Атриуса легла на мою, и это прикосновение отрезвило меня. Внезапно суровая реальность того, что я собиралась сделать, обрушилась на меня, ошеломив.

Жжение в его спине постепенно утихло. Острая режущая боль оставила, его внимание привлекло странное пощелкивание за окном. С каждой минутой это пощелкивание становилось все четче и все чаще. Рейнольдс уже не мог сдержать своего любопытства. Более того, ему срочно нужно было умыться, ибо когда они прошлой ночью приехали, то он, совершенно обессиленный, просто рухнул в постель и сразу же уснул. С чрезвычайной осторожностью он вытянул ноги, спустил их с кровати и сел. Натянул брюки от своего серого костюма, уже изрядно помятые за те три дня, которые прошли со времени его отъезда из Лондона. Сконцентрировавшись, поднялся на ноги и проковылял к маленькому окошку, расположенному над умывальником.

Моя улыбка померкла.

Его глазам предстал удивительный спектакль. Скорее, не весь спектакль, а лишь его главное действующее лицо. Человек под окном, просто юнец, выглядел так, будто возник из какой-то музыкальной комедии. В вельветовой шляпе с высоким пышным плюмажем, в длинном развевающемся плаще, который заменила желтая скатерть, в роскошно вышитых высоких сапогах со сверкающими серебряными шпорами, бросающимися в глаза своей ослепительностью даже на белом снежном фоне. И в самом деле, колоритная фигура в этой мрачной серой коммунистической стране, просто ослепительная.

Атриус долго смотрел на меня. Я услышала эхо его слов — ты слишком много видишь, — потому что внезапно почувствовала, что и он тоже.

— Последние несколько месяцев я много думал, — сказал он, — о том, как выглядело бы правление этим королевством.

Его занятие было столь же невероятным, как и внешний облик. Затянутой в перчатку рукой он держал длинный тонкий кнут. Легко и привычно двигая кистью, он заставлял подскакивать лежащую в пятнадцати футах пробку, а потом отбрасывал ее футов на десять в сторону. Потом опять заставлял пробку подпрыгивать и возвращаться точно на прежнее место. Подобным образом он манипулировал с десяток раз, хотя Рейнольдс так и не увидел, как кнут касается пробки, ибо удар был слишком быстр, чтобы глаза успели его заметить. Точность удара молодого человека была фантастической, а сосредоточенность абсолютной.

Его рука перевернулась ладонью вверх, так что он держал мою.

Рейнольдса так захватило это представление, что од даже не услышал, как за его спиной бесшумно отворилась дверь. Он услышал ошеломленный возглас: «О-о!» – и резко развернулся у окна и тут же сморщился от боли, которая ножом пронзила его спину.

— Я никогда не собирался отнимать эту страну у ее народа, — продолжал он. — Да, я должен был выполнить договор, но на самом деле я хотел править ею. И править хорошо. Но каковы бы ни были мои намерения, я чужеземец. Вампир. Мне нужен кто-то еще рядом со мной. Кто-то, кто представляет народ, которым я правлю, гораздо больше, чем я сам.

– Прошу прощения, – смущенно сказала Юлия. – Я не знала...

Мои губы разошлись.

Рейнольдс улыбнулся.

На минуту мне показалось, что он намекает, но он не мог сказать…

– Входите, все в порядке. Я вполне готов. Вы должны помнить, что мы, агенты, в любой момент готовы развлекать любую женщину, особенно в своей спальне. – Он взглянул на поднос, поставленный ею прямо на кровать. – Для поддержки сил инвалида?.. Вы очень любезны.

Мне удалось выдавить из себя:

– Инвалид чувствует себя хуже, чем сам признает. – Голубое шерстяное платье с пояском и белыми полосками на рукавах и вокруг шеи очень ей шло, а блестящие золотистые волосы, аккуратно причесанные, выглядели так, словно их натерли снегом. Она легко коснулась кончиками пальцев, свежими и прохладными, его спины. Он услышал легкий вздох. – Нужно позвать доктора, мистер Рейнольдс. На вашей спине оттенки всех мыслимых цветов: красные, синие, фиолетовые... Нельзя это все оставить просто так. Ваша спина выглядит ужасно. – Она его легко повернула к себе и взглянула в покрытое щетиной небритое лицо. – Вам необходимо лечь в постель. Вам очень больно, правда?

— Ты просишь меня…

– Только когда я смеюсь, как сказал пробитый гарпуном кит. – Он отодвинулся от умывальника и кивнул в окно. – Кто этот циркач?

— Я ничего не прошу. Я говорю тебе, что хотела бы, чтобы этим человеком была ты, Силина. И ты можешь делать с этой информацией все, что пожелаешь.

– Я могу и не смотреть, – рассмеялась она. – Я слышу. Это Козак. Один из людей моего отца.

Я снова открыла рот. Закрыла.

– Козак?..

Ткачиха помоги мне.

— Я не знала, что ты такой старомодный, — сказала я. — Один секс, и вдруг ты предлагаешь брак, короны и…

– Так он себя называет. Его настоящее имя Александр Мориц. Он считает, что мы об этом не догадываемся, но мой отец знает о нем все. Впрочем, он знает все почти о каждом. Парнишка считает, что Александр слишком интеллигентное имя, и поэтому называет себя Козаком. Ему всего восемнадцать.

— Не брак. — Он быстро проговорил это, а потом поморщился. — Не то чтобы я… Я имела в виду…

– А к чему этот комедийный наряд?

Было бы забавнее видеть, как Атриус взволнован, если бы я не была так же взволнована.

– С вашей стороны это полное невежество, – сказала она с упреком. – В его наряде нет ничего комичного. Наш Козак настоящий сикош, вы бы сказали – ковбой. Он из Усты, степной земли к востоку от Дебрецена. Там они именно так и одеваются. Козак олицетворяет собой еще одну сторону деятельности Янчи, о которой вы пока не слышали. Он кормит голодающих людей, – спокойно сказала она. – Когда наступает зима, мистер Рейнольдс, многие люди в Венгрии голодают. Правительство забирает у крестьян слишком много мяса и картофеля. У них очень большие продуктовые налоги. Особенно плохо приходится людям в зерновых районах, где правительство забирает все. Однажды было так плохо, что жители Будапешта снабжали хлебом деревню. Вот Янчи и подкармливает таких голодных. Он решает, с какой правительственной фермы нужно забрать скот и куда его направить. Козак туда этот скот и перегоняет. Он только прошлой ночью перешел границу.

Он вздохнул.

– И это так просто?

— Это соглашение не обо мне. И не о нас. Это титул, который ты заслужила, потому что ты хороший лидер. Ты умна. Ты сострадательна. Ты знаешь, чего хотят и в чем нуждаются жители Глаэи. Ты прожила жизнь многих здесь. И я знаю, что если бы вам поручили заботиться об их благополучии, вы бы отстаивали жизнь этих людей до последнего вздоха. Это делает тебя достойной власти, Виви. — Он язвительно скривил губы. — А таких чертовски мало.

– Да, для Козака. У него особенный талант обращаться с животными. Большую часть скота он пригоняет из Чехословакии. Граница всего в двадцати километрах отсюда. Козак набрасывает на них маску с хлороформом или дает им выпить дешевого самогона. И потом полусонных животных ведет через границу. Они ему не доставляют хлопот, это все равно как если бы мы с вами перешли через улицу.

Он сказал это так буднично, словно перечислял содержимое инвентарной описи, и все же я чувствовала, как глубоко он в это верит.

– Какая жалость, что невозможно так же обращаться с людьми, – сухо заметил Рейнольдс.

А когда он назвал мое старое имя — мое настоящее имя, — меня словно стрелой пронзило в ребра, и чувство вины залило меня, как горячая кровь.

– Именно этого и хочет Козак: помогать Графу и Янчи переводить через границу людей. Конечно, не угощая их хлороформом. Он скоро займется этим. – Юлия несколько секунд невидящим взглядом глядела в окно и потом посмотрела на Рейнольдса своими голубыми глазами, в этот момент мрачными и неподвижными. Она начала было говорить: – Мистер Рейнольдс, я...

Я не знала, что сделала такого, что заставило его так высоко обо мне думать. И я так отчаянно хотела быть той женщиной, которой он меня считал.

Рейнольдс знал, что она сейчас скажет, и поспешил прервать ее.

Я не могла говорить. Ткачиха, я даже едва могла дышать. Когда я ничего не сказала, он выпрямился и прочистил горло.

— Ты не должна ничего решать сейчас, — сказал он.

Не нужна была особая проницательность, чтобы догадаться, что их решение не отказываться от встречи с Дженнингсом было вызвано лишь тяжестью прошлой ночи. Он ожидал, что Юлия непременно обратится к нему, знал, что об этом она хотела сказать ему с того самого момента, как вошла в комнату.

Но я уже решила.

– Попробуйте называть меня Майклом. Мне кажется довольно сложным все время соблюдать официальный тон. Тем более когда я разговариваю полураздетым.

В этот момент я решила все.

– Майкл... – Она медленно произнесла его имя, и у нее оно прозвучало как «Михай».

Атриус был нашим ответом. Наш путь к тому, чтобы наконец свергнуть Короля Пифора и сделать это проклятое королевство таким, каким оно должно быть. Он будет хорошим правителем. Он будет принимать советы от своего народа, человеческого или нет. Я верила в это.

– Майкл, я убью вас, – пригрозил он.

Я не хотела, чтобы еще одна душа увяла под властью Короля Пифора.

– Очень хорошо. Майкл.

И я отказалась убить Атриуса.

– Михай, – передразнил он и улыбнулся. – Вы собирались что-то спросить?..

Я не была дурой. Я знала, что это значит. Когда Сестра предавала Арахессенов, ее разрезали на части и оставляли по всей Глаэи — проклятую, чтобы никогда больше не стать целой, ни физически, ни духовно.

На мгновение карие и голубые глаза встретились. И девушка заранее знала ответ на свой вопрос, даже не задавая его. Ее изящные плечи на секунду поникли, будто испытали поражение. Она отвернулась.

У меня был только один бескровный путь вперед — в последний раз попытаться убедить Зрячую Мать, что Атриус может стать достойным союзником.

– Ничего, – безжизненным голосом сказала она. – Я узнаю относительно доктора. Янчи просил вас спуститься, через двадцать минут.

И если это не удастся…

– Господи, ну конечно же! – воскликнул Рейнольдс. – Радиопередача! Я совершенно об этом забыл.

Что ж. Атриус был готов пожертвовать жизнью своей богини, чтобы спасти свой народ.

– Это уже кое-что. – Она едва заметно улыбнулась и прикрыла за собой дверь.

Я была бы готова принести такую же жертву.

...Янчи медленно поднялся, выключил радио и посмотрел на Рейнольдса:

Атриус как-то странно смотрел на меня, нахмурив брови. Его большой палец провел по моей руке, и я поняла, что она дрожит.

– Думаете, это плохо?..

— Виви, — тихо произнес он. Это было все. Только мое имя, и в нем вопрос, который он не задал.

– Достаточно скверно. – Рейнольдс уселся на стуле поудобнее, чтобы не так болела спина. Ему нелегко дались усилия умыться, одеться и спуститься вниз, хотя он и бодрился. Боль не отпускала его. – Мне совершенно точно было обещано, что сегодня в радиопередаче прозвучит условная фраза.

На мгновение мне захотелось рассказать ему все. Всю правду.

Это было эгоистичное желание.

– Может быть, они уже приехали в Швецию, но не успели сообщить об этом вашим людям?.. – предположил Янчи.

Ведь если я расскажу Атриусу правду о том, почему меня послали сюда, это сделает меня предателем. А у военного лидера, столкнувшегося с предателем, был бы только один выход. Он должен был казнить меня. Даже если он решит, что я слишком важен, чтобы жертвовать мной, он не будет мне доверять, а ему нужно было доверять мне, если он и его люди собирались пройти через Перевал Задра живыми.

– Опасаюсь, что это не так. – Рейнольдс был уверен, что утром они наконец услышат по радио условную фразу! Он очень расстроился. – Все было для этого готово. Связник из консульства в Гетеборге постоянно готов к встрече с ними.

Или.

– Ах так... Но если эти агенты так хороши, как вы о них говорите, то они могли что-то заподозрить и затаиться в Штеттине на день-другой. До тех пор, пока, как вы говорите, не спадет жара...

Или, что еще хуже, он попытается спасти меня.

– На что еще мы можем надеяться... Боже мой, подумать только, что я мог попасться на эту удочку с микрофоном в душе! – горько произнес Рейнольдс. – Что теперь поделаешь?

А Атриус не мог этого сделать. Король Пифора был его врагом. Король Пифора должен был оставаться его единственным объектом внимания. Не Арахессены. Он не мог спасти меня и убить Короля Пифора. Попытка может уничтожить его.

– Ничего. Нужно только запастись терпением и ждать, – посоветовал Янчи. – Впрочем, это касается нас, а вам нужно просто лечь в постель без всяких споров. Я видел слишком много больных и раненых, чтобы распознать больного просто по внешнему виду. За врачом послали. Это мой давний многолетний друг. – Он улыбнулся, увидев недоумение на лице Рейнольдса. – Мы можем полностью ему доверять.

Почему-то именно эта возможность, а не моя казнь, заставила меня затаить дыхание от ужаса. Странно, ведь так никогда бы не случилось. Атриус был безжалостным королем. Он убьет предателя.

Через двадцать минут доктор вместе с Янчи поднялся в комнату к Рейнольдсу. Крупный, сильный, краснолицый, усатый человек с профессионально бодрым голосом, который неизбежно вынуждал пациентов подозревать худшее. Весь его вид излучал непоколебимую самоуверенность. Практически он не отличался от докторов в любой части света. Как и многие другие эскулапы, он высказывался слишком категорически и не старался скрывать свое собственное мнение.

Я повторяла себе это снова и снова, пока он с такой заботой смотрел на меня, поглаживая большим пальцем тыльную сторону моей руки.

Я слабо улыбнулась.

Он безостановочно ругал «этих проклятых коммунистов» с самой первой минуты, как вошел в комнату.

— Я просто… Я не могу думать ни о чем таком, пока этот ублюдок не умрет. Вот и все.

– Как вам удалось так долго выжить здесь, – улыбнулся Рейнольдс, – если вы столь категорично высказываете свое мнение?..

Он кивнул, как будто это имело для него смысл.

– А-а... все знают, что я думаю об этих чертовых коммунистах. Они не осмеливаются нас тронуть, потому что мы незаменимы, мой друг! Особенно хорошие врачи. – Он прижал стетоскоп к уху. – Не то чтобы я уж очень хороший специалист, но весь фокус заключается в том, чтобы убедить их в своей незаменимости.

— Конечно, — пробормотал он.

Врач был к себе не совсем справедлив. Осмотр был квалифицированным, тщательным и быстрым.

Уже стемнело. Солнце село. Атриус потянулся, затем встал. — Я дам тебе одеться. Потом нам нужно будет поработать.

Но я поймала его за руку и потянула обратно вниз. И прежде чем я поняла, что делаю, мои руки оказались по обе стороны от его лица, а мой рот прижался к его губам в глубоком поцелуе.

– Будете жить, – объявил он. – Возможно, у вас и было внутреннее кровотечение, но очень незначительное. Сильное воспаление и весьма заметные следы от ударов. Такому больному нужен постельный режим, Янчи, если вы не возражаете. Эффективность этого средства, которое я вам рекомендую, – продолжал он, – находится в прямой зависимости от боли, которую оно вызовет. Не исключено, вы будете подпрыгивать до потолка от боли, \"но завтра вам станет лучше. – Он взял в горсть сероватой мази, размазал по спине тонким слоем. Этому рецепту, – пояснил он, – сотни лет, и я его всегда выписываю. А пациент всегда доверяет врачу, который пользует своих больных старым добрым лекарством, кроме того, это практически все, что «эти чертовы коммунисты» нам оставили.

После секундного замешательства его взгляд смягчился, и он притянул меня ближе.

Рейнольдс сморщился, когда почувствовал, как жидкая мазь впитывается в кожу, и его бросило в жар, даже на бровях выступили капельки пота. Доктор удовлетворенно хмыкнул.

Я целовала его долго-долго.

– Что я вам говорил! Завтра станете как огурчик. Еще проглотите парочку этих белых таблеток, мой мальчик, и они окончательно снимут боль. И еще эту синюю. Она даст вам возможность заснуть. Если не заснете, то через десять минут действие мази прекратится. Уверяю вас, все лекарства быстродействующие.



Лекарства такими и оказались. Прежде чем заснуть, Рейнольдс еще услышал, как доктор опять ругал «этих чертовых коммунистов», когда спускался по лестнице. Он проспал почти двенадцать часов подряд.

ГЛАВА 37



Как только солнце зашло, ночь озарилась активной деятельностью. Солдаты и лекари тут же выползали из палаток, готовые оказать помощь раненым или продолжить сбор припасов. Вампирское исцеление творило чудеса — моя собственная рана теперь была не более, чем второстепенным делом.

Глава 7

Когда он проснулся, то увидел, что уже наступил вечер, но на этот раз окно занавесили и зажгли маленькую керосиновую лампу. Он проснулся сразу, как привык это делать, не двигаясь и не меняя позы. Его взгляд остановился на Юлии, которая смотрела на него так, как никогда до этого. Это продолжалось целый долгий миг. Она почувствовала, что он проснулся, и от неожиданности покраснела, убрав с его плеча руку, которой пыталась его разбудить. Он поднял руку и взглянул на часы, словно ничего особенного не заметил.

Я выбрала длинный путь к своей палатке, идя вдоль береговой линии. Вдалеке лунный свет ласкал прибрежные скалы. Я не могла не думать о том, что произошло там прошлой ночью. Ткачиха, я подумала, не оставила ли я следов ногтей на тех камнях. Затем я резко остановилась.

– Восемь часов! – Он резко сел в кровати, но не испытал, к своему удивлению, никакой боли.

Мое внимание привлекло далекое присутствие — знакомое присутствие. От боли в нем у меня перехватило дыхание.

– Вы себя лучше чувствуете, правда? – улыбнулась она.

Я спустилась на берег и подошел к другому скоплению зазубренных камней. Между ними, сидя на влажном песке и подтянув колени к груди, свернулась фигура. В одной руке у него был клинок, который он искусно крутил, раз за разом сильно вгоняя его во влажный песок. ТУК-ТУК.

– Лучше? Это чудо! – Он ощутил, что боль совсем исчезла, хотя спина и горела, будто в жару. – Сейчас восемь часов, – с сомнением повторил он. – Я проспал целых двенадцать часов!..

— Эреккус, — тихо сказала я.

– Действительно, так. У вас и лицо стало выглядеть получше, – сказала она спокойно. – Ужин готов. Принести сюда?

Он услышал меня. Он не смотрел на меня.

– Я спущусь вниз через пару минут, – сообщил Рейнольдс.

Он выдернул клинок из песка, покрутил его, снова вогнал. ТУК-ТУК.

Так он и сделал. В маленькой кухне весело горел огонь в очаге. На столе уже был накрыт ужин на пятерых. Шандор и Янчи приветствовали его и были рады узнать, что чувствует он себя лучше. Они познакомили его с Козаком. Тот пожал ему руку, кивнул, улыбнулся и снова молча принялся за свой суп. Пока он ел, не сказал ни одного слова, уткнувшись в тарелку, и Рейнольдс поэтому видел лишь его черные мадьярские волосы, зачесанные назад. Лишь когда он проглотил последнюю ложку, поднялся бросив пару слов Янчи, и вышел, Рейнольдс успел рассмотреть его открытое красивое юношеское лицо с плохо скрываемым выражением злости на нем.

Я подошла к нему и села рядом. Вблизи его аура вибрировала от такой агонии, что она пронзала меня, как битое стекло. Выражение его лица было тягучим и измученным. Одна сторона его лица была обожжена — плоть была фиолетовой и слегка покрылась волдырями. Он не позаботился о том, чтобы уберечься от солнца.

Это выражение явно предназначалось ему, Рейнольдсу, на этот счет у него не оставалось никаких сомнений. Через секунду после того, как за ним захлопнулась дверь, на улице взревел мотор мощного мотоцикла, который стремительно удалился. На улице опять стало тихо. Рейнольдс поглядел на сидевших за столом.

— Мне не нужны банальности. Он говорил хрипло, словно не разговаривал уже несколько дней.

– Пожалуйста, не могли бы вы мне объяснить, что я такого сделал, что ваш молодой друг просто пытался испепелить меня взглядом?

— Я их не принесла.

Он взглянул на Янчи, но тот был занят разжиганием своей трубки. Шандор смотрел в огонь, задумавшись о чем-то. Наконец ему весьма раздраженно все объяснила Юлия. Она это делала с таким недовольством, которое обычно ей было не свойственно, что Рейнольдс удивленно на нее взглянул.

ТУК-ТУК, и он снова вонзил клинок в песок.

— Я не хочу говорить, — сказал он.

– Очень хорошо. Если эти два труса не хотят вам все объяснить, то, видимо, придется это сделать мне. Козак раздражен одним вашим присутствием здесь. Видите ли... он... ну... он считает, что он меня любит. Меня, которая старше его на целых шесть лет!

Мое сердце разрывалось от боли. Мне было так хорошо знакомо это чувство. Его душа кричала о дочери — сидя так близко, я практически видел лицо девочки.

– Что такое шесть лет, в конце концов, – рассудительно сказал Рейнольдс, – если вы...

Я читала в своих исследованиях, что многие вампирские общества, особенно дворянские, возмущались своими детьми, что они часто убивали или калечили своих отпрысков, рассматривая их как конкурентов своей власти. Поначалу я полагала, что люди Атриуса такие же, как и все остальные. Теперь мне было стыдно за это предположение.

– О, помолчите! Однажды ночью он допил оставленную Графом бутылку вина и признался мне в любви. Я удивилась и смутилась, но он такой милый мальчик, что мне не хотелось огорчать его. Поэтому по глупости я что-то сказала, вроде того, что надо подождать, когда он подрастет... Он был в бешенстве...

Конечно, они не были такими же. Люди Атриуса боролись с любой несправедливостью. Им некуда было идти. Они объединились и нашли утешение друг в друге. Как и я когда-то давно.

Рейнольдс удивленно поднял бровь.

И теперь они горевали так же, как и я.

– Что все это... о чем, собственно, речь?..

— Я не прошу тебя говорить, — сказала я.

– Не ведите себя, как ничего не понимающий... Он думает, что вы... ну... его соперник в борьбе за мою благосклонность.

ТУК-ТУК. Эреккус развернулся ко мне, обнажив зубы в болезненном оскале.

– Пусть победит лучший, – торжественно произнес Рейнольдс.

— Тогда какого черта тебе надо?

Янчи поперхнулся дымом трубки, а Шандор прикрыл лицо своей массивной ручищей. Однако каменное молчание главы застолья заставило Рейнольдса подумать о том, что предмет для остроумия мог бы быть и какой-нибудь другой. Молчание затянулось. Он постарался выглядеть непринужденно и взглянул на Юлию с любопытством, не обнаружив на лице девушки ни гнева, ни смущения, которые он ожидал увидеть в ответ на свою шутку. Юлия прекрасно владела собой. Она уперлась подбородком в ладонь и рассматривала Рейнольдса задумчиво и чуть насмешливо, что его несколько обескуражило. Не впервые ему приходилось напоминать себе, что в высшей степени глупо недооценивать дочь такого человека, как Янчи.

Я положила руку поверх его руки — на рукоять его клинка.

— Я прошу тебя действовать, Эреккус.

Наконец она встала из-за стола, чтобы убрать посуду. Рейнольдс обратился к Янчи:

Под моим прикосновением костяшки его пальцев дрогнули.

– Насколько я понимаю, мы слышали, как уехал Козак. Куда он отправился?..

— Я прошу тебя, — пробормотала я, — помочь нам убить ублюдка, который отнял у тебя дочь.

– В Будапешт. У него там назначена встреча с Графом на окраине города.

Его челюсть затряслась. В горле заклокотало.

– Что?.. На таком огромном и мощном мотоцикле, мотор которого слышен за мили вперед? И в такой броской одежде, которая каждому мозолит глаза тоже с немалого расстояния?..

— Ты сможешь это сделать? — прошептала я.

– Это всего лишь легкий мотоцикл. Козак просто недавно снял глушитель, чтобы как можно больше людей знало о его приближении... В нем сильно развиты тщеславие и юношеский максимализм. Однако громкий звук его мотоцикла и яркость одежды для него являются лучшей защитой. Он так выделяется, что никому даже и в голову не придет в чем-либо его заподозрить.

Долгое мгновение Эреккус не двигался.

– Сколько времени он будет добираться до Будапешта?

Потом он встал и выдернул оружие из песка.

– По хорошей погоде ему потребуется на весь путь туда и обратно немногим больше получаса. Мы всего-то находимся в километрах пятнадцати от города. Но сегодняшним вечером, – Янчи на миг задумался, – ему может понадобиться на это часа полтора.

— Да, — сказал он.



Ему в действительности потребовалось два часа. Незабываемых два часа, которые когда-либо приходилось проводить Рейнольдсу. Янчи почти все время говорил. Рейнольдс понимал, что ему повезло, и потому внимательно слушал: когда еще представится такая возможность, а скорее всего – уже больше никогда. Настроение поговорить, как понимал Рейнольдс, редко посещало такого человека. Самый замечательный, самый необыкновенный из всех встречавшихся когда-либо Рейнольдсу в его опасной жизни; разве лишь его второе \"я\". Граф, может считаться столь же необыкновенным. Все прочие люди на их фоне как бы теряли свою индивидуальность и казались незначительными. Все эти два часа Юлия просидела рядом с ним. Озорного выражения лица и чистого смеха, характерных для нее, как не бывало. Она сидела хмурая, неулыбчивая, какой, по представлениям Рейнольдса, она просто не могла быть. Она неотрывно глядела в отцовское лицо, иногда переводя взгляд на его изуродованные руки. У Рейнольдса создалось впечатление, что она стремится запомнить каждую черту отцовского лица, чтобы никогда их не забыть. Рейнольдс, вспоминая странное обреченное выражение ее глаз в грузовике прошлой ночью, чувствовал, как необъяснимое предчувствие беды охватывает его. Потребовалось приложить значительное усилие, чтобы стряхнуть с себя это ненормальное ощущение, эту сверхъестественную чепуху.

Рассвет был сырым и влажным. Я была измотана. Последние две ночи прошли в напряженной подготовке к предстоящему движению к Перевалу Задра. Я была так слаба, что у меня не было ни минуты, чтобы отвлечься, даже днем, когда Атриус уводил меня в свою палатку, чтобы обсудить со мной стратегию. К тому времени, когда он засыпал, обычно засыпала и я.

Янчи же продолжал говорить вовсе не о себе, а о своей организации и методах ее работы, когда это было необходимо. Единственный конкретный факт, который узнал Рейнольдс из этого вечернего разговора, был тот, что «штаб-квартира» Янчи находится не здесь, а в домике фермера, среди невысоких холмов между Жомбатели и озером Нозидлер, невдалеке от австрийской границы. Это единственный участок границы, привлекающий большинство из тех, кто бежит на Запад. Зато Янчи говорил о людях, о сотнях людей, которым он, Граф и Шандор помогли добраться до безопасного места. О надеждах, страхах и ужасах этого мира. Он говорил о мире, о своей надежде на мир во всем мире, о своем глубоком убеждении, что мир восторжествует на планете, если хотя бы один хороший человек из тысячи будет над этим трудиться. Он говорил об ошибках воображаемых оппонентов, будто в мире есть еще что-то столь же важное, над чем стоило бы работать. Говорил о коммунистах и некоммунистах, о различии между ними, которое придумывают недалекие люди. Он говорил о нетерпимости и умственной ограниченности тех, кто несомненно знал, что люди неизбежно различаются по своему рождению, по убеждениям, по взглядам и религии. Они знают, что Бог говорил о людях как о братьях своих ближних, но это довольно слабое суждение. Он говорил о трагедии представителей различных вероисповеданий, беспрекословно считавших, что их вера – единственный верный путь на этой земле. Он говорил о различных сектах, претендующих на «охрану» врат в Рай, не допускающих туда никого из инакомыслящих. Он говорил о трагедии своего народа, который совершенно искренне хотел, чтобы и все другие прошли во врата Рая, хотя на деле таких врат не существовало.

Но сегодня я знала, что не могу больше откладывать. После того как Атриус окончательно уснул, я выскользнула из палатки так тихо, как только могла. Я оставила ему записку на случай, если он проснется до моего возвращения — Ушла прогуляться. Скоро вернусь.

Янчи не спорил, он просто размышлял вслух. Он как бы жил среди своего народа и в своей юности. Поначалу его слова казались непоследовательными и не имеющими смысла, но Янчи был не тем бродячим путешественником, который брел бесцельно. Почти все, что он делал, говорил или думал, было связано с укреплением веры в своих слушателях о единстве человечества. Когда он вспоминал о своем детстве и юности, прошедших в родной стране, на его место можно было поставить любого другого человека, – человека любого вероисповедания, который вспоминает со счастливой грустью о лучших часах своей жизни в счастливой стране. Он трогательно говорил об Украине, может быть, несколько сентиментально о том безвозвратно ушедшем времени. Рейнольдс почувствовал, что Янчи говорит искренне, от души, вспоминая счастье, которое не могло бы родиться в самообмане, хотя и невольном. И это читалось в его усталых и добрых глазах. Янчи не отрицал существования трудностей жизни, вспоминал, как приходилось много часов проводить в поле. Вспоминал и о голоде, летней засухе и о больших морозах, когда по степям разгуливал страшный сибирский ветер. Но все же с его слов можно было представить картину счастливой жизни страны. Золотой страны, не тронутой страхом и репрессиями. Он вспоминал золотое пшеничное поле, раскинувшееся до самого горизонта, освещенное солнечными лучами, и где под ветром ходили волны. Смех, песни и танцы, скачки на лошадях, катание на тройках с бубенцами под холодными морозными звездами – все это осталось там, в прошлом. Как медленно плывущий вниз по Днепру пароход, ласкаемый теплом летней ночи, под звуки музыки, затихающей над водой. Он с тоской вспоминал ночные запахи сурепки, зерна, жасмина, свежескошенного сена, плывшего на лодках через реку... Именно в этот момент Юлия резко поднялась и вышла из комнаты, пробормотав что-то о кофе. Рейнольдс лишь на миг увидел ее лицо и наполненные слезами глаза, когда она уходила.

Это казалось обманчиво обыденным для той ситуации, в которой мы оказались, даже если бы это было правдой.

Я вышла далеко за пределы лагеря, туда, где местность становилась настолько каменистой, что было трудно ориентироваться. Туман сегодня был густым, а воздух — жарким. Когда я добралась до спокойного участка воды — небольшой лужицы, оставшейся после отлива, — пот прилип к моей одежде.

Очарование живых картин воспоминаний было нарушено, но след этой волшебной атмосферы все еще неведомым образом продолжал витать в комнате. Рейнольдс не поддавался иллюзиям. Но, высказывая все эти бесцельные обобщения, Янчи, скорее всего, обращался непосредственно к нему, пытаясь развеять сложившиеся убеждения и предрассудки, заставить почувствовать яркий трагический контраст между счастливым народом, о котором он только что говорил, и зловещими апостолами мировой революции. Он хотел заставить его сомневаться в невозможности столь полного превращения. Это было неслучайно, сухо подумал Рейнольдс. Первая часть рассказа Янчи была посвящена нетерпимости и намеренной слепоте человечества в целом. Янчи сознательно хотел заставить его увидеть в себе микрокосм всего человечества. Рейнольдс с неловкостью ощутил, что своих целей Янчи не достиг. Ему не понравились выбивающие из колеи, ставящие под сомнения полунамеки, начинающие уже его беспокоить, и он сознательно старался отбросить их прочь. Несмотря на свою старую дружбу с Янчи, полковник Макинтош никогда бы не одобрил его действия этой ночью, мрачно подумал Рейнольдс. Полковнику Макинтошу не нравилось, когда его агентов выводили из душевного равновесия. Они всегда должны быть сосредоточены на конечной цели. Только дело и только работа, а не интерес к каким-то там побочным проблемам... Рейнольдс недоверчиво подумал об этих побочных проблемах и тут же забыл о них.

Я опустилась на колени рядом с приливной ямой, и мои руки зависли над водой, а затем легли плашмя на поверхность. Нити воды ожили под моим прикосновением. Я глубоко вздохнула и позволила себе почувствовать их — их, себя и нашу связь друг с другом.

Янчи и Шандор говорили между собой тихо и дружелюбно. Слушая их разговор, Рейнольдс понял, что неправильно оценил взаимоотношения между ними. Это не были отношения господина и слуги, нанимателя и нанимаемого. Атмосфера была слишком легкой, слишком непринужденной. Янчи так же внимательно и предупредительно слушал Шандора, как и тот слушал, что ему говорил Янчи. Между ними существовала духовная связь, подумал Рейнольдс, связь невидимая, но прочнейшая, связь-преданность, общие идеалы, а Шандор не делал различия между идеалами и человеком, который в эти идеалы верил. Янчи обладал особенным даром убеждать, который, в свою очередь, рождал ответную преданность, как постепенно стал понимать Рейнольдс, а такая преданность была сродни идеализации. Даже сам Рейнольдс, бескомпромиссный индивидуалист, каким его неизбежно сделали характер и соответствующая подготовка, стал чувствовать магнетизм его тонкого притяжения.

На фоне всего остального это было странно успокаивающе. Прошло уже много времени с тех пор, как я медитировал на практике.

Ровно в одиннадцать часов дверь распахнулась, и с улицы ворвался Козак, принеся с собой холодный и морозный воздух. Он небрежно бросил в угол большой бумажный мешок и так же энергично отправил туда мотоциклетные очки. Лицо и руки у него посинели от холода, но он делал вид, что не обращает на это внимания. Он даже не сел ближе к огню, а расположился за столом. Закурил сигарету и зажал ее губами в уголке рта. Рейнольдс весело отметил, что дым ел ему глаза, но Козак упрямо не убирал сигарету: там, куда он ее поместил, она и должна оставаться.

Я тянулась сквозь воду, ее нити и связи, все глубже, глубже и глубже — до самого Соляной Крепости. Его присутствие всегда было так ощутимо даже на больших расстояниях. В течение пятнадцати лет он был севером на моем компасе, единственной стабильной вещью в постоянно меняющемся мире.

Доклад его был коротким и точным. Он встретился с Графом, как и было обговорено раньше. Дженнингса в отеле уже нет. Ходили осторожные слухи, что он себя плохо чувствует. Граф не знал, где он находится, но совершенно точно было известно, что его не переводили в штаб-квартиру АВО или в какой-либо из ее известных центров в Будапеште. Его также не увезли обратно в Россию, как предполагал Граф, или в любое другое безопасное место за пределами города. Он попытается узнать, куда того увезли, но надежда на это была слишком мала. Граф, сказал Козак, был почти уверен, что они не увезут профессора в Россию. Это слишком важная фигура для научной конференции. Возможно, они прячут его, используя строгую систему безопасности, пока не прибудут известия из Штеттина. Если Брайан все еще находится там, то русские заставят Дженнингса принять участие в конференции, позволив поговорить по телефону с сыном. Но если сын Дженнингса сбежал, тогда профессор почти наверняка будет отправлен в Россию. Будапешт находится слишком близко от границы, и русские не могут себе позволить потерять не поддающийся оценке престиж, если профессору все же удастся убежать... И была еще одна деталь, вернее, чрезвычайно беспокоящая информация: исчез Имре, и Граф нигде не может его найти.

У меня был еще один шанс восполнить этот пробел. Один шанс убедить Зрячую Мать, что Атриус может стать союзником. А если нет, то хотя бы шанс убедить ее в моей преданности, чтобы мы смогли пройти через Перевал Задра.

* * *

Шли секунды, потом минуты, но никто не отвечал. Ни Зрячая Мать, ни Аша, ни другие Сестры.

Это было… необычно.

Затем наступил бесконечный замечательный воскресный день, с лазурным безоблачным небом, тихий и безветренный, с ослепительно белым солнцем, превращающим заметенные снегом равнины и сосны в сияющую рождественскую открытку. Он, этот день, и потом оставался таким же в воспоминаниях Рейнольдса. Ему казалось, что он видит этот день сквозь дымку или сквозь смутно запомнившийся сон. Будто этот день прожит кем-то другим, таким он казался отдаленным и нереальным, когда он хотел припомнить, что же произошло в тот день!

Я снова потянулась к ней, на этот раз через другую комбинацию нитей. Возможно, они меня не почувствовали.

И снова ничего.

Причиной было не состояние его здоровья и не раны, им полученные. Доктор говорил ему о чудодейственности своей мази сущую правду. Он еще не мог свободно двигаться, но боль в спине исчезла. Рот и челюсть тоже быстро приходили в норму. Правда, порой внезапная боль напоминала, что раньше на этом месте во рту были зубы, – до того как он скверно обошелся с гигантом Коко. Он признавался себе, что не сдержался. Беспокойство буквально разрывало его на части. Беспокойство не позволяло ему оставаться неподвижным и требовало выхода. Он постоянно вымеривал комнату шагами, глядел через полузамерзшее стекло на улицу, пока флегматичный Шандор не попросил его успокоиться. Снова утром, в семь часов, они слушали передачи Би-би-си. И опять не получили для себя послания. Брайан Дженнингс не прибыл в Швецию. Рейнольдс понимал, что на это почти не оставалось надежды. Но и раньше у него были задания, кончавшиеся неудачно. Неудачи его никогда не волновали. Сейчас его волновал только Янчи, ибо он знал, что этот мягкий человек, пообещавший ему помощь, выполнит свое обещание любой ценой. А Янчи знал, какой ценой придется заплатить за попытку спасти самого сильно охраняемого человека в коммунистической Венгрии. И еще больше он беспокоится не из-за Янчи, какое бы восхищение и уважение он к нему не испытывал, а из-за его дочери, обожавшей своего отца. Ведь ее сердце было бы разбито и безутешно, потеряй она последнего человека из своей семьи. При этом хуже всего было бы то, что она считала бы его, Рейнольдса, единственной причиной смерти своего отца. И между ними тогда выросла бы непреодолимая стена. Рейнольдс в сотый раз смотрел на ее улыбку, панически осознавая, что этого он боится больше всего. Они провели вместе большую половину дня. Рейнольдс полюбил и эту медленную улыбку, и голос, произносивший его имя. Однако однажды, когда, так же улыбаясь, она назвала его «Михай», он бесцеремонно оборвал ее, даже нагрубил. Но тут же увидел ее недоуменную обиду в глазах, улыбка потухла и исчезла с лица. Он почувствовал в своем сердце боль, и смущение не покидало его весь остаток дня... Рейнольдс был благодарен только тому, что полковник Макинтош не мог наблюдать за ним в этот момент, ибо рассматривал его как наиболее вероятного кандидата, который заменит когда-нибудь его на этом посту. Но полковник, услышав все это, все равно бы этому не поверил.

Я попробовала еще раз, и еще, и наконец откинулась на пятки.

Мое сердцебиение было слишком быстрым. В животе забурлила тошнота.

Бесконечно тянущийся день медленно клонился к вечеру, солнце садилось за дальними холмами на западе, озаряя покрытые снегом вершины сосен золотыми огненными вспышками. Темнота быстро покрыла землю, звезды зажглись белым светом в морозном небе. Наступило время ужина, прошедшего почти в полном молчании. После ужина Янчи и Рейнольдс с помощью Юлии попытались примерить и подогнать содержание пакета, привезенного прошлым вечером Козаком. В пакете находились два комплекта формы АВО. Они не сомневались, что Граф считал возможным использовать оба комплекта, когда посылал их. Где бы ни находился старый Дженнингс, комплекты наверняка окажутся необходимыми. Эта форма была все равно, что волшебные слова «Сезам, откройся» для каждой двери в Венгрии. Их могли надеть только Янчи и Рейнольдс. Никакую форму невозможно было натянуть на могучие плечи Шандора.

Это не должно было ничего значить. Иногда добраться до Соляной Крепости не удавалось. Сестры были заняты, а Зрячая Мать — еще больше. Не было ничего необычного в том, что Сестры не могли выйти на связь только потому, что никто не ждал их в Соляной Крепости.

Козак уехал на мотоцикле вскоре после девяти вечера в своей обычной яркой одежде с сигаретой за каждым ухом и еще одной, незажженной, в уголке рта. Настроение у него было приподнятое. Он не мог не заметить напряженного отношения между Рейнольдсом и Юлией в эти вечерние часы, что и послужило причиной его одобрительной улыбки.

Но я зашла слишком далеко, чтобы лгать самой себе. У меня было плохое предчувствие.

Он должен вернуться к одиннадцати часам, но не позднее полуночи. Пришла и прошла полночь, но Козака не было и в помине. Пробило час... Час тридцать... Беспокойство нарастало, появились уже признаки отчаяния, когда наконец он объявился за несколько секунд до двух часов. Он приехал не на мотоцикле, а сидел за рулем большого серого «опеля», затормозив, выключил двигатель и выкарабкался из кабины с небрежным безразличием человека, привыкшего к такой жизни и все делающего со скукой. Только позже все узнали, что в ту ночь Козак впервые сел за руль автомобиля. Этот факт полностью оправдывал его задержку с прибытием.

Я коснулась кинжала, лежащего у меня на боку, — кинжала, который не приближался к сердцу Атриуса.

Завтра мы выступали в поход за Королем Пифора.

Козак привез с собой хорошие новости и новости плохие, документы и инструкции. Хорошей новостью было то, что Граф обнаружил местонахождение Дженнингса с почти нелепой легкостью. Шеф АВО Фурминт лично ему сообщил в ходе беседы о местонахождении профессора. Плохая новость была вдвойне плохой: профессора увезли в известную тюрьму Шархаза, находившуюся в ста километрах к югу от Будапешта.

Мне просто нужно было пройти через это. После этого Арахессены могли убить меня за мою нелояльность.

Она считалась самой неприступной крепостью Венгрии, поэтому-то там держали таких врагов государства, которых уже никто и никогда больше не должен был увидеть. Сам Граф, к сожалению, не мог ничем помочь. Полковник Гидаш лично поручил ему проверить лояльность населения в Годолье, где обнаружилось много недовольных. Как отрицательный факт, можно было расценивать и отсутствие Имре. Граф опасался, что у того нервы совершенно сдали и он от них сбежал.

Я встала и пошла прочь, оставив за собой нетронутый бассейн.

Козак передал еще, что Граф сожалеет, Что не может предоставить более подробные сведения о Шархазе, потому что сам там никогда не бывал. Сфера его действий была ограничена Будапештом и северо-западной Венгрией. Внутреннее устройство и распорядок в тюрьме в данном случае не имели значения, передал Граф. Выполнению цели мог помочь, пожалуй, только полный и незапланированный блеф; Отсюда и соответствующие документы. Их подготовили для Янчи и Рейнольдса, и выглядели они идеально. Полный комплект удостоверений АВО для обоих и письмо на личном бланке «Алам-ведам-михатосога», подписанное Фурминтом и подтвержденное министром кабинета с необходимыми и правильно поставленными печатями обоих учреждений, в котором предлагалось начальнику тюрьмы Шархаза передать подателям сего документа профессора Гарольда Дженнингса.



ГЛАВА 38

Граф высказал предположение, что, если бы спасение профессора все еще так же остро стояло на повестке дня, у них бы имелся неплохой шанс: для освобождения пленника не существовало более высокой инстанции, чем та, от имени которой был подготовлен этот документ. Кроме того, даже мысль о том, что кто-то по своему собственному желанию проникнет за стены страшной Шархазы, была столь фантастичной, что люди не хотели даже и думать о подобном.



От перевала веяло опасностью. Все в нем напоминало о месте, негостеприимном для всего живого. Камни были грозными и зазубренными, между ними едва хватало места, чтобы пролезть даже самым уверенным путникам. Туман здесь был настолько густым, что полностью закрывал солнце, — настолько, что я чувствовала его в каждом вдохе и в самих нитях, словно все чувства были покрыты толстым, размытым слоем. Сливиков не было видно ни глазами, ни даже нитями, но я чувствовала их на расстоянии, как порхающие смертоносные тени, которые невозможно определить.

Еще Граф предложил, чтобы Козак и Шандор сопровождали их до постоялого двора в Петеле, небольшой деревушке в пяти милях севернее тюрьмы, и ждали там у телефона, чтобы все члены организации могли находиться в контакте, друг с другом. А для завершения операции в этот примечательный день Граф предоставил и необходимый транспорт, не сказав, где ему удалось его заполучить.

Я поняла, почему это место унесло так много жизней. Путь через перевал мог занять у человека четырнадцать дней, если он был очень-очень быстрым. Но никто не был быстрым, потому что пытаться ориентироваться в лабиринте перевала с помощью одних только глаз было глупым и проигрышным предложением.

Рейнольдс восхищенно покачал головой.

Атриус, как он ни был самонадеян, полагал, что мы сможем пройти путь за семь дней.

– Этот человек потрясающ! Только небо знает, как ему удалось все это проделать за один день! Можно подумать, что ему предоставили отпуск, чтобы он занимался только нашим делом. – Он взглянул на Янчи, который не выражал вообще никаких эмоций. – Как вы думаете?

Теоретически, возможно, он был прав. Вампиры были выносливее людей. Их зрение было гораздо лучше в темноте. Они быстрее заживали, им не требовалось так много еды, чтобы выжить. И, как самодовольно заметил Атриус, у них есть я наш ключ к тому, чтобы пройти через перевал и не заблудиться.

– Мы пойдем в тюрьму, – спокойно ответил Янчи.

Я хотела ему верить. Мне нужно было ему верить. Время нависло надо мной, как тени сливиков, которые, как я знала, поджидали нас впереди. Сколько времени понадобится Арахессенам, чтобы убить меня?

Он смотрел на Рейнольдса, но тот знал, что слова эти предназначаются Юлии.

Недолго. Они были очень эффективны.

– Если появится хоть какая-то надежда на хорошие новости из Швеции, мы пойдем туда, в тюрьму. Он старик. Бесчеловечно заставлять его умирать так далеко от жены и родины. Но если мы не пойдем туда... – Он оборвал фразу и улыбнулся. – Знаете ли вы, что добрый Бог... впрочем, я упомяну только святого Петра... Знаете, святой Петр сказал бы мне: «Янчи, у нас нет здесь для тебя места. Ты не можешь ожидать доброты и милости от нас. Какую доброту и милость имел ты в своем сердце для Гарольда Дженнингса?..»

Рейнольдс смотрел на него и думал, как этот человек раскрылся вчерашним вечером перед ним. Для него сострадание к людям, братьям и вера во всеохватное сверхъестественное сострадание являлись опорой существования. Знал, что он врал Юлии. Он взглянул на дочь и увидел понимающую ее улыбку. Он понимал, что ее так просто не провести, потому-то глаза ее оставались темными, потрясенными и безжизненными.

Семь дней, подумала я, вполне хватит.

* * *

Мы с Атриусом стояли в первых рядах его армии. Немногие из его воинов отправились бы в путь вместе с нами — он потерял так много людей, и еще больше должны были остаться, чтобы ухаживать за ранеными. Казалось смешным, что эта армия из ста человек может стать гибелью Короля Пифора.

«...Конференция в Париже заканчивается этим вечером, когда будет сделано официальное заявление. Ожидается, что министр иностранных дел отправится сего дня самолетом на родину – прошу прощения... нужно правильно сказать: „завтра вечером“ – доложит о результатах кабинету министров. Еще не известно...»

Но, опять же, это были не люди.

Голос диктора уплыл, стал тише и замолчал вовсе, когда щелкнул тумблер радиоприемника. Долгое время все молчали, и никто не смотрел друг на друга. Наконец Юлия прервала молчание неестественно спокойным и будничным голосом:

И все же, стоя рядом с Атриусом в узком проеме между зазубренными скалами и ощущая на затылке дыхание своей смертной, я испытывал странное чувство: сырой, неподдельный страх.

– Ну наконец-то! Не так ли? Условная фраза, которую мы так долго ждали. Сегодня вечером, завтра вечером. Парень свободен. Он в безопасности в Швеции. Вам лучше сразу отправиться.

Время, сказал мне Атриус, когда я впервые исцелила его. Мне просто нужно время.

Рейнольдс встал. Он не чувствовал ни облегчения, ни подъема, которые должны были бы появиться теперь, когда перед ними наконец зажегся зеленый свет. Он просто ощущал пустоту, такую же, какую уловил в тот вечер в глазах Юлии.

Теперь я это понимала.