Апартаменты Милтона Люка располагались в высотном здании на Висконсин-авеню. Такси проехало мимо, и Рива не увидел вооруженных людей на тротуаре или в просматривающейся части вестибюля. Но это еще ничего не значило. Позднее ему придется обследовать этажи пешком.

На Массачусетс-авеню, чуть выше, находилось массивное многоквартирное здание, заселенное другими конгрессменами. Там проживали Вуд и Джетро, министр финансов Джонатан Чейни, сенатор Фицрой Грант и слывший коммунистом Дж. Р. Илфенд. Концентрация мишеней делала это здание важным в расчетах Ривы; он внимательно осмотрел его, и они оставили его позади. Опять не было никаких следов защиты или наблюдения.

Сенатор Уэндел Холландер жил в том же районе, в трех кварталах от многоквартирной башни. Это было тяжеловесное здание, несущее на себе печать георгианской безвкусицы, окруженное громадными деревьями с голыми по сезону ветками. Холландер, президент pro tempore сената, стоял третьим в линии преемственности президентства после Этриджа и Милтона Люка; безусловно, на их пути должен был находиться передвижной фургон секретной службы.

Но автоприцепа не было. Рива слегка улыбнулся, и такси проследовало по направлению к дому сенатора Форрестера на Аризона Террейс.

ПЯТНИЦА, 14 ЯНВАРЯ

4:10, восточное стандартное время.



Декстер Этридж лежал проснувшись, с легкой головной болью, пересматривая свое спешное вхождение в президентство. Все оно имело привкус ядовитых сигар Брюстера. К Этриджу были направлены делегации из членов Кабинета и генералов, чтобы кратко ознакомить его с бесконечным списком фактов и вопросов, но президент Говард Брюстер был главной фигурой, постоянно нависавшей над ним. Этридж постепенно узнал, насколько легко его уверенность в моральной неустойчивости такого человека, как Брюстер, могла затмить первоначальное впечатление, которое производил этот человек.

Всем было известно, что простонародное неправильное произношение скрывало воплощенного политикана. Всепобеждающее желание не упустить свою выгоду просматривалось насквозь, никто не был одурачен. Но Этридж убедился, что поступки Брюстера еще более обманчивы, чем ему всегда казалось.

Когда Брюстер говорил: «Для меня очень важно знать, что вы думаете, Декс», — это произносилось с такой искренностью, которая почти убеждала, что чужие рассуждения обладают первостепенной важностью для Говарда Брюстера.

Действительно, его страстное желание внимания публики напоминало жажду наркомана, и именно это вводило в заблуждение. Под ним пряталась грандиозная самонадеянность этого человека.

Когда Брюстер интересовался чьим-нибудь мнением, он желал получить поддержку, но ему требовалась чисто политическая поддержка и никогда — интеллектуальная. Однажды составив свое собственное мнение, Говард Брюстер знал, что он прав, и не нуждался в согласии или единодушии какой-либо группы. На всех его поступках лежала печать устрашающей непоколебимой самоуверенности.

Это пугало Этриджа, потому что каждый день консультаций в Белом доме усиливало его убежденность, что всесокрушающая жажда власти, свойственная Брюстеру, являлась главным требованием для этой должности. Президент обязан был обладать подобным софокловским трагико-героическим качеством — и этого качества, как было известно Этриджу, он не имел.

Они говорили, что он втянется. Уверенность придет с местом, как произошло с Гарри Трумэном. Но Этриджа это не удовлетворяло. Он считал себя непредубежденным человеком, желающим рассмотреть все стороны вопроса, прежде чем составить свое мнение. Такое качество всегда казалось достоинством, а теперь превратилось в препятствие, и он начал обвинять себя в нерешительности. Для президента это являлось серьезным недостатком: часто недопустимо ждать анализа всех последствий — требуется принять немедленное решение.

Этридж не испытывал уверенности, что когда-нибудь научится этому. Он отдавал себе отчет, что его собственная репутация в конгрессе отнюдь не блестяща, и, оглядываясь назад, пришел к выводу, что в значительной степени это связано с его чрезмерным желанием угодить всем сторонам. В результате он чаще склонялся к компромиссу, чем к решению. Компромисс являлся основным оружием в любом арсенале политических средств, но были случаи, когда он не мог применяться. Способен ли Этридж распознать такие ситуации? Готов ли он действовать должным образом?

Волнение не давало ему уснуть, он ворочался на смятых простынях. Он пытался найти успокоение в своих наблюдениях за теми, кто изменился, вырос, огрубел. Он вспомнил Билла Саттертвайта, приземлившегося вчера поздно вечером на вертолете на лужайку перед Белым домом после своей изнурительной поездки в Испанию. Саттертвайт энергичными шагами вошел в Овальный кабинет на своих хилых коротких ногах и доложил о своей встрече с Дэвидом Лаймом с уверенным авторитетом прирожденного администратора. По оценке Этриджа, цинизм Саттертвайта обернулся для него выгодной стороной, он вдохнул в маленького мыслителя политическую проницательность.

Он вспомнил Саттертвайта прежних времен — его первый приезд в Вашингтон, два кабинета назад. Молодой интеллектуал, высокомерно провинциальный — вспыльчивый, крикливый, самоуверенный, лишенный чувствительности. Саттертвайт нес интеллектуальную чепуху, демонстрируя презрение к наивному абсурдно воинственному либерализму. Девять лет назад они проталкивали законопроект, который бы позволил перевести несколько сотен квадратных миль болотистой местности в Кентукки, служивших испытательным полигоном химического и бактериологического оружия, в ранг государственного заповедника дикой природы. Залогом успешного прохождения проекта являлось сотрудничество со сварливым сенатором от Кентукки Уэнделлом Холландером. Президент энергично обхаживал Холландера, и было ясно, что Холландер поддается, несмотря на то что расходы по содержанию заповедника должны были лечь на Кентукки. Затем на званом обеде, оставленный женой министра внутренних дел — Этридж отчетливо помнил это — Саттертвайт по-рассеянности пристал к сенатору Холландеру с резкой обличительной речью по поводу элитарного белого неоколониализма на Юге. Холландер был изумлен, затем оскорблен. Саттертвайт неутомимо усердствовал, пока полностью не исчерпал себя, триумфально выкрикнул последние слова и горделиво удалился, переполненный праведным удовлетворением — а сенатор Холландер холодно попрощался, и законопроект о заповеднике в Кентукки скончался, подобно Лиге Наций.

Саттертвайт преодолел это. Он по-прежнему позволял себе проявлять высокомерие, но научился понимать, где надо обращаться мягко.

Алистер Маклин

А вот Уэнди Холландер оказался как раз не способен отделаться от своих недостатков. Старшинство усиливало его власть, но образ мыслей остановился в развитии с сороковых годов. Он уцелел на Холме, как стойкий троглодит, педантичный и упрямый, ненавидящий во множественном числе: коммунистов, негров, лиц, пользующихся пожертвованиями от программ помощи для бедных. Типичный образ его поклонника отчетливо рисовался в виде сварливого, патриотично настроенного мужлана с застарелым насморком.

Санторин

Одной из перспектив президентства, ужасавших Этриджа, являлось то, что всякий раз, когда ему понадобится что-либо предпринять, нужно будет иметь дело с председателем сенатского комитета по ассигнованиям. Как вообще можно было иметь дело с человеком, до сих пор способным на фразы типа «затаившиеся розовые» и «интернациональный тайный коммунистический заговор»? Холландер был жестким, безоговорочным консерватором, несмотря на свою принадлежность к партии демократов; все противоречия в мире он рассматривал как тривиальный конфликтна уровне игры в ковбоев и индейцев, и каждый, кто отрицал эту простую истину, оказывался коммунистом, пытавшимся внушить честным людям ощущение ложной безопасности.

Тому и Рене

Холландер преследовал тех своих избирателей-фермеров, которые получали огромные правительственные субсидии, но он сам тем временем извлекал колоссальный доход из урожаев на ферме в Кентукки, которые он не выращивал. Он был по-стариковски вороват, но, с другой стороны, его философия политика ограничивалась бесхитростными призывами: подавить врагов в лице комми; пусть бедные выкарабкиваются из нищеты сами, если у них есть достаточно смекалки; восстановить Конституцию в ее первоначальной форме; соблюдать законы и порядок.

Холландер в сенате был продуктом прогнившей системы старшинства, системы, которую Клиффорд Фэрли не мог не реформировать. Без Фэрли импульс нарождавшихся реформ угас бы; Этридж не мог нести его, он знал это, и такая мысль сильно угнетала его.

Глава 1

И все же через каких-нибудь шесть дней он может быть приведен к присяге. Обыкновенный человек, которого обстоятельства заставили принять необыкновенный вызов, — таким Этридж представил себя на вчерашнем неофициальном брифинге для прессы; фактически, он и сам так считал.

Громкоговоритель на мостике фрегата «Ариадна» захрипел и ожил. Дважды пробили склянки, а потом из динамика раздался голос О\'Рурка, спокойный, хорошо поставленный, с несомненным ирландским акцентом. О\'Рурка все называли метеорологом, хотя он им и не являлся.

Он говорил со спокойной прямотой. В целом, ему нравились репортеры, и это было закономерно: тому, кто любит говорить, всегда нравятся те, чьим делом является слушать. В течение часа он по-дружески беседовал с пресс-корпусом Белого дома. И под конец, именно под конец, чтобы произвести должное впечатление, медленно и тщательно выбирая слова, он произнес:

— Я только что заметил какого-то подозрительного типа. Милях в сорока отсюда, курс два-два-два.

— Теперь вы можете записывать — для немедленного опубликования. Как вы знаете, во всем мире правительства сотрудничают и делают все возможное, чтобы немедленно вернуть Клиффа Фэрли. Но все мы должны быть готовы к тому варианту, что к моменту инаугурации избранный президент не будет вызволен. В таком случае, разумеется, я буду приведен к присяге как временный президент до того, как вернется Клиффорд Фэрли. При этом я буду обязан предпринять определенные шаги в соответствии с Конституцией. Во второй части Двадцать пятой поправки к Конституции указано, что президент должен назначить кого-нибудь для замещения вакансии, если таковая имеется, в должности вице-президента. Это назначение должно пройти затем утверждение обеими палатами конгресса.

Тальбот нажал на кнопку обратной связи и ответил:

Он завладел всеобщим вниманием: они видели, к чему клонится дело. Выдержав небольшую паузу, в полной тишине он продолжал:

— Небо над нами кишмя кишит подозрительными типами, шеф. Над этим районом Эгейского моря проходит не менее шести авиалиний. Вам лучше, чем любому из нас, известно, что здесь кругом полно самолетов НАТО, в том числе надоедливых истребителей и бомбардировщиков Шестого флота.

— Мы все надеемся, что в этом не окажется необходимости; мы все надеемся на то, что Клиффорд Фэрли войдет в обязанности президента в назначенное время. Но на тот случай, если наши надежды не осуществятся, я попросил одного прекрасного американца принять назначение вице-президента. Он согласился, и я буду просить, чтобы первым решением конгресса после моей инаугурации было утверждение этого назначения. Я полагаю, большинство из вас уже знает, что этим человеком является конгрессмен Эндрю Би от Калифорнии.

— Да, но этот тип уж очень странный. — Голос О\'Рурка был по-прежнему спокойным, несмотря на непочтительное упоминание Шестого флота, у которого «метеоролог» был временно позаимствован. — Самолеты трансэгейской линии здесь не летают. И натовских именно в этом секторе я тоже не вижу на моем дисплее. В противном случае американцы обязательно сообщили бы нам. Они весьма любезны — я имею в виду Шестой флот.

Это не было новостью для репортеров, но теперь прозвучало официальное подтверждение. Ранее Этридж уже проинформировал лидеров обеих палат, и эта информация начала с неизбежностью распространяться. Но публичное заявление Этриджа должно было опередить любые выпады оппозиции с обвинениями в том, что он пытается секретно, за закрытыми дверями провести свое назначение.

— Что верно, то верно. — Тальбот был уверен, что американцы дали бы ему знать о появлении своего самолета, но не из любезности, а потому, что так предписывали правила. И об этом О\'Рурку было известно так же хорошо, как и ему самому. — Больше на этого парня ничего нет?

В первую очередь требовалось получить поддержку лидеров большинства в обеих палатах. Оба они были демократами. Этридж и Би являлись республиканцами, но не имело смысла надеяться, что президент-республиканец возьмет к себе в вице-президенты демократа. И все же Этридж принимал должность будучи в оппозиции конгрессу, и он должен был правильно сделать первый шаг. Назначение Би разыгрывалось в строгом соответствии с правилами. Публике это могло не понравиться: казалось, что заявление, выглядевшее как преждевременное, несет в себе неуважение к Клиффу Фэрли. Но конгрессу нужно время, чтобы рассмотреть предложенное назначение, и, что более существенно, конгресс не мог допустить даже видимости того, что поспешная самонадеянность того, кто должен стать президентом, в последнюю минуту обеспечит его согласие.

— Почти ничего, за исключением двух вещей. Во-первых, он летит с юго-запада на северо-восток. Во-вторых, я абсолютно уверен, что это очень большой самолет. Мы в этом убедимся минуты через четыре. Его курс пересекается с нашим.

— Шеф, неужели его размеры имеют значение? Вокруг полно больших самолетов.

Когда Би принял предложение, первое, что сделал Этридж, — посоветовался с президентом Брюстером. Этот шаг означал больше, чем простую вежливость; если Брюстер одобрит назначение, он будет содействовать его утверждению. Спикер палаты представителей Милтон Люк был в кармане у президента; лидеры большинства принадлежали к демократической партии, и следовало ожидать, что они поддержат Брюстера. А сам Брюстер, кажется, хотел поддержать выбор Этриджа.

— Но ни один из них не летит на высоте тринадцати километров. Только «конкорды» поднимаются на такую высоту, но здесь они, как нам известно, не летают. Похоже, это военный самолет.

— И неизвестного происхождения. Неужели нарушитель? Вполне возможно. Не упускайте его из виду.

Заявление Этриджа накануне вечером нашло значительный отклик в прессе, но оно не привлекло внимания публики; как и следовало ожидать, у всех на уме было похищение Фэрли. На Вашингтон обрушился самый щедрый за всю историю поток телеграмм; в каждой предлагался определенный ответ на вопрос, должны ли Соединенные Штаты согласиться с требованиями похитителей.

Тальбот огляделся по сторонам и заметил своего первого помощника, капитан-лейтенанта Ван Гельдера. Это был невысокий , широкоплечий, очень загорелый человек с волосами соломенного цвета, убежденный, что жизнь — это одно сплошное удовольствие. Он и сейчас улыбался, подходя к командиру корабля.

Левые хотели получить обратно Фэрли и не рисковать его жизнью; правые требовали раз и навсегда разделаться с радикалами.

— Считайте, уже сделано, сэр. Принести подзорную трубу и сделать фотографию для вашего семейного альбома?

Фицрой Грант, лидер республиканцев в сенате, объявил, что нация ни при каких обстоятельствах не может позволить себе уступить вымогательству и угрозам со стороны террористов. Грант заклинал администрацию, чтобы она дала понять похитителям, что все необъятные ресурсы самых мощных в мире полиций и армий будут использованы, чтобы загнать их в угол. Поэтому единственным условием смягчить вину, уменьшить наказание и избежать полной дискредитации всех левых движений в мире является немедленное и безусловное освобождение Фэрли.

— Вот именно. Заранее благодарю.

Демократ Уэнди Холландер, представляющий самое дикое, крайне правое крыло, почти непрерывно извергал серию призывов: Вашингтон должен обложить каждого революционера-радикала в стране и начать ежедневную расправу с ними крупными партиями до тех пор, пока Фэрли не будет освобожден.

На борту «Ариадны», в отличие от других надводных кораблей, имелись самые разнообразные средства наблюдения и прослушивания эфира. Среди них было и то, что Ван Гельдер называл подзорной трубой. На самом деле это был разработанный французами телескоп с фотокамерой, вроде тех, которыми снабжены космические спутники-шпионы. При идеальных атмосферных условиях с помощью такого аппарата можно обнаружить и сфотографировать белую тарелку с высоты четырехсот километров. Фокусное расстояние телескопа можно подстраивать. В данном случае Ван Гельдер наверняка воспользуется разрешающей способностью один к ста. Тогда, благодаря оптическому эффекту, самолет-нарушитель в случае его появления будет различим, как если бы был на высоте в сто двадцать метров. В безоблачном июльском небе над Кикладами это не представляло никаких проблем.

В предложениях Холландера звучала бесхитростная практичность, которая находила отклик среди сторонников Берга: за спиной Холландера стеной стояло графство Орэндис, в отличие от его родного Кентукки.

Едва Ван Гельдер покинул мостик, как ожил динамик связи с радиорубкой. Рулевой, старший матрос Харрисон, наклонился вперед и увеличил громкость.

Эндрю Би и его умеренно-либеральные сторонники в обеих палатах публично выражали бёспокойство по поводу бряцания оружием в лагере Холландера. За этими предложениями ощущался призрак нацистских репрессий. Даже такие убежденные консерваторы, как Фиц Грант, дезавуировали кровожадные призывы Холландера, но тот пользовался жутковатой поддержкой таких людей, как председатель комитета конгресса по Вооруженным силам Уэбб Брекениэр и директор ФБР Клайд Шенкланд, в бытность свою протеже самого Гувера.

— Я только что получил сигнал SOS. Кажется, судно находится к югу от Тиры, хотя я не совсем уверен. И это все, что у нас есть. Передавал явно самоучка. Без конца повторял одно и то же: «Мейдей».

Би и другие либералы напоминали публике, что пост президента имеет большее значение, чем соображения возмездия и расправы. На карту поставлена жизнь избранного президента. Если взвесить все обстоятельства, то перевешивают доводы за спасение жизни Клиффа Фэрли; как поступить затем с семью фанатиками на процессе в Вашингтоне, с похитителями и со всем радикальным революционным движением должно быть предметом дальнейших решений.

Судя по всему, Майерс, дежурный радист, был очень раздражен. По его голосу можно было понять, что каждый радист должен быть таким же опытным, как он сам.

Как левые, так и правые использовали силу здравого смысла и логики для поддержки выводов, основанных на эмоциях. Для либералов главным мотивом было сострадание, для правых — негодование. Как и всегда, Этридж понимал обе стороны: он одновременно переживал и сострадание и гнев. В конце концов он принял решение под влиянием той же мысли, что владела им и раньше: если удастся вернуть Фэрли живым, то это даст Вашингтону беспрецедентный шанс провести реформы, которые могли бы восстановить стабильную демократию и предотвратить подобные события в будущем.

— Минуточку. — Последовала небольшая пауза, после которой вновь раздался голос Майерса: — Передает, что тонет. Четыре раза повторил: «тону».

— Это все? — спросил Тальбот.

Однако оппозиция затрудняла это. Голос сторонников репрессий был громким, и он заставлял президента Брюстера прислушаться. Пентагон, большинство членов Агентства национальной безопасности, руководители, облеченные властью закона, и все правое крыло взывали к предупредительному сокрушительному удару по радикалам-активистам. По всей нации с шумом прокатилась волна возмущения. Немногие поддерживали призыв Холландера к расправам, но миллионы были за то, чтобы радикалов упрятали за решетку.

В этой идее существовал определенный смысл, поэтому она получила широкий резонанс в обществе. Но едва начавшись, подобный удар неизбежно вызвал бы серьезнейший конфликт — войну на выживание между государством и радикалами. Это было именно то, к чему стремились воинственно настроенные экстремисты в обоих лагерях. Хрупкий центр удерживал их на расстоянии вытянутой руки — две стороны, готовые в любой момент броситься друг на друга.

— Все, сэр. Передача прекратилась.

Похищение одного человека грозило вызвать пожар во всем мире.



— Что ж, продолжайте слушать на частоте для передачи сигналов бедствия, Харрисон. Ноль-девять-ноль, кажется. Судно должно быть не дальше десяти-двенадцати миль.

Пульс отдавался в голове болью, каждую секунду возникавшей и исчезавшей и пронизывающей мозг где-то за Правым глазом. Это его раздражало, хотя и не тревожило. Средства от головной боли, прописанные Диком Кермодом, одновременно притупляли мышление, и Этридж не пользовался ими. Он уже прошел бесконечные осмотры в кабинете Кермода и в клинике Уолтера Рида: мучительный отбор спинномозговой жидкости для анализа, рентгеноскопию черепа, электроэнцефалограммы, проникающий осмотр глаза, тесты на реакцию и сгибание Подошвы и еще полдюжины других, которые он вряд ли мог вспомнить. И все отрицательные. Он знал, что они не найдут никакого изъяна. Его состояние являлось результатом напряжения — что еще можно было ожидать. У каждого есть какая-нибудь реакция на давление со стороны: язвы, пороки сердца, астма, даже подагра; у Этриджа это были головные боли.

Тальбот перевел ручку машинного телеграфа на полный ход. «Ариадна», в соответствии с веяниями времени, имела двухсекционное машинное отделение и пульт управления на ходовом мостике. В машинном отделении обычно находился только один вахтенный, и то не по необходимости, а лишь потому, что этого требовал обычай. Вахтенный, пребывавший в полном одиночестве, мог ходить по всему машинному отделению с лампой в руке, но скорее всего он сидел, погруженный в чтение одного из скандальных журналов, которыми была буквально забита тамошняя библиотека. Старший механик «Ариадны» лейтенант Маккафферти редко отваживался появляться в своих владениях. Первоклассный инженер, Маккафферти утверждал, что у него аллергия на дизельное топливо, и презрительно хмыкал, когда ему возражали, что из-за сильных вентиляторов, установленных в машинном отделении, запах топлива уловить практически невозможно. В тот день старшего механика обнаружили, как всегда, на кормовой части палубы: развалившись в кресле, он читал детективный роман, обильно разбавленный любовными эпизодами весьма сомнительного свойства.

Он посмотрел на светившийся зеленым будильник у своей кровати. Около пяти часов. Пересек босиком ковер, направляясь к двери в ванную комнату, чувствуя легкость в голове и отсутствие Ориентации; оперся рукой о дверь и постоял неподвижно в этой позе, чтобы силы вернулись к нему. Возможно, он слишком быстро встал, и кровь отлила от головы.

Шум со стороны машинного отделения усилился — «Ариадна» была в состоянии выжать тридцать пять узлов, — и мостик стал заметно вибрировать. Тальбот взял трубку и связался с Ван Гельдером:

Он обернулся к постели. Рассеянный свет от уличного фонаря просачивался сквозь кружевные занавески, падая на стоящие рядом кровати. Джудит крепко спала. Шагнув в ванную комнату, он захлопнул дверь, прежде чем отыскать рукой выключатель: он не хотел, чтобы свет разбудил ее. Его рука ощупывала стену в поисках выключателя, но почему-то пальцы на ней потеряли чувствительность. Он протянул левую руку. Со щелчком зажегся свет.

Этот свет был слишком ярок для его глаз. Он стоял перед умывальником, слегка потея, уставившись на свою правую руку. Попытался согнуть пальцы — рука нехотя повиновалась, как будто на огромном расстоянии.

— Мы только что получили сигнал бедствия. Милях в десяти-двенадцати отсюда. Дайте мне знать, когда обнаружите этого нарушителя, и я выключу двигатели.

Ему стало плохо. Волосы встали дыбом, он провел по лицу с трудом двигающейся левой рукой и начал дрожать. Когда он посмотрел в зеркало, там была маска боли — неестественно дряблое, серое, тронутое каким-то мистическим разложением лицо.

Телескоп, которому были нипочем любые капризы погоды и любая качка, совершенно не выносил малейшей вибрации, из-за которой фотографии часто получались смазанными.

Тальбот вышел из рубки на левый борт и присоединился к стоявшему там лейтенанту, высокому, худощавому, светловолосому молодому человеку в массивных очках, с вечно траурным выражением лица.

Неожиданно он увидел красную вспышку: голову прошила ослепляющая боль. В мягких глазах появилась паника, и они закатились в глазницах. До него донесся глухой стук в тот момент, когда его тело грохнулось поперек ванной.

— Ну что, Джимми, как вам нравится обстановка? Какой-то непонятный нарушитель и тонущее судно. Причем в одно и то же время. Это развеет нам скуку долгого жаркого дня, как вы считаете?



Лейтенант посмотрел на него без всякого энтузиазма. Достопочтенный лорд Джеймс Денхольм (для краткости Тальбот называл его Джимми) редко проявлял интерес к чему-либо.

10:30, континентальное европейское время.

— Мне все это не нравится, командир, — вяло махнул рукой Денхольм, — так как нарушает спокойное течение моей жизни.



Сидя за рулем синей «Кортины», Дэвид Лайм наблюдал через дорогу фасад, банка, ожидая, когда появится Мезетти.

Тальбот улыбнулся. Денхольма окружала почти осязаемая аура аристократической изнеженности. В первые дни их знакомства это сбивало с толку и раздражало Тальбота, но подобное ощущение длилось обычно не более получаса. Денхольм был совершенно не приспособлен выполнять обязанности морского офицера, а крайне плохое зрение должно было автоматически лишить его права входить в состав любого флота. Но он оказался на борту «Ариадны» не потому, что принадлежат к высшим эшелонам общества, наследовал графский титул и обладал голубой кровью, а потому, что был, вне всякого сомнения, нужным человеком в нужном месте. Обладатель трех научных степеней по электромашиностроению и электронике, полученных в Оксфорде, Калифорнийском университете и Массачусетском технологическом институте, Денхольм слыл настоящим кудесником в области электроники. Несмотря на свое происхождение и академическую квалификацию, он был до невозможности скромен и застенчив. Эта застенчивость распространялась даже на способность протестовать, и из-за этого его чуть ли не силой принудили поступить во флот, вопреки его слабым возражениям, что он не хочет туда идти.

Слежка за ним казалась наилучшим вариантом. Сегодня было четырнадцатое января, а Фэрли должен был пройти инаугурацию двадцатого. Оставалось шесть дней, даже меньше, на то время, которое потребуется, чтобы переправить Фэрли в Вашингтон из того места, где он будет найден. Этого хватало, чтобы потратить несколько часов на хвосте у Мезетти — даже целый день или два. Если по истечении срока результатов не будет, Лайм предпримет что-нибудь другое.

— Командир, — спросил Денхольм, — что вы намерены сделать с нарушителем, если это действительно нарушитель?

— Ничего.

Решение оставить в покое Мезетти уже принесло впечатляющее количество «сырой» информации. Мезетти заказал комнату в отеле Королевы на Гранд Парад, но, очевидно, он решил сегодня выписаться, так как не продлил заказ и договорился с «Мезетти Индастриз» насчет самолета с пилотом, который бы доставил его сегодня в Каир. В Каире и во всех промежуточных пунктах, где самолет может приземлиться для дозаправки, были приведены в готовность бригады наблюдения, и по приказу Лайма в Гибралтаре готовился подняться самолет марки «Лир» с британскими гражданскими опознавательными знаками, чтобы следить за Мезетти прямо в воздухе, в том случае если Мезетти не будет придерживаться своего плана полета.

— Но если он нарушитель, значит, он шпионит, разве не так?

Тем временем каждые два часа, в четные часы, Мезетти звонил по телефону. Так как звонки были международными — из Гибралтара в Испанию — не составляло труда выяснить номер телефона, к которому он обращался. Это был телефон в Альмерии. Каждый вызов, начиная с восьми часов предыдущего вечера, отслеживал я английскими и американскими агентами, но подслушивание не принесло больших плодов, потому что на звонки Мезетти ни разу не ответили. Мезетти ждал, пока телефон не прозвонит четыре раза, и клал трубку.

— Конечно.

— Но тогда...

Сигнал, что он продолжает действовать, полагал Лайм. Вероятно, кто-нибудь, кто может слышать вызывающий телефон, слушает в четные часы. Отсутствие телефонного звонка будет означать, что Мезетти задержан. Но Лайм приказал установить наблюдение за домом в Альмерии. Оно началось перед десятью часами прошлой ночью; с тех пор Мезетти звонил по этому номеру семь раз, но там никого не было. Гвардейцы прочесали дом и нашли, что он пуст. Соседние дома эвакуировали, их обитателей задержали, но дело выглядело так, что едва ли кто-либо из арестованных имел какое-либо отношение к похитителям. Была проверена телефонная линия, от вызывающего телефона до центральной станции Альмерии, чтобы найти, прослушивали ли ее, но ничего не обнаружили. При этом допрашивали даже операторов дальней телефонной связи.

Тут заключалась загадка, которая рождала некоторые подозрения в голове Лайма. Но если существовала ловушка, она могла работать любым из обоих способов, и некогда было ломать голову над этим. Мезетти был еще тепленький; Лайм подцепил его на крючок и собирался держать в руках леску, пока не увидит, куда ведет эта ниточка.

— Чего вы от меня хотите, Джимми? Чтобы я спустил его сюда? Или вам не терпится испытать вашу экспериментальную лазерную пушку?

Итак, Лайм в «Кортине» ожидал появления Марио Мезетти, которого никогда не видел раньше. Он располагал набором его фотографий, а также информацией, сообщающей о том, что Марио одет в коричневое кожаное пальто € поясом, коричневые брюки и замшевые ботинки. Ему было трудно затеряться; во всяком случае, серый «Роллс» с его багажом ожидал перед банком, и люди Лайма контролировали все выходы.

Денхольм ужаснулся:

— Я никогда в жизни от злости не стрелял из пушки. Точнее, я вообще никогда из нее не стрелял.

Лайм приступил к наблюдению прошлой ночью, но весь текущий надзор оставил на долю подчиненных. Если Мезетти будет видеть его слишком часто, он начнет узнавать Лайма в лицо. Гораздо лучше было предоставить полицейским выполнение черновой работы. При частой смене наблюдателей это обеспечивало всегда свежие лица.

— Если бы у меня было желание сбить этот самолет, лучше ракеты с тепловой системой наведения вряд ли найдешь. Но мы подобных вещей не делаем. Мы люди цивилизованные. И к тому же не заинтересованы в провоцировании международных конфликтов. Неписаный закон.

— Мне он кажется довольно странным.

Скорость самолета Мезетти «Сессна Сайтейшн» составляла 400 км/ч и дальность полета ограничивалась расстоянием 1200 миль. Лайм начертил на карте круг такого радиуса и установил внутри нега-через небольшие интервалы наблюдение с воздуха. Для слежки за «Сессна Сайтейшн» в воздух были подняты реактивные самолеты Шестого флота, и кроме того Лайм организовал вторую команду подчиненных Флоту гражданских самолетов, потому что легко узнаваемые военно-морские «Фантомы» будут вынуждены сохранять дистанцию и вести слежку главным образом с помощью радара, чтобы не вспугнуть Мезетти. Если Мезетти решит пройти на бреющем полете, контуры земной поверхности скроют его от радара, и военные самолеты потеряют его след, поэтому было удобнее осуществлять визуальное наблюдение. ЦРУ установило комплекс наземных точечных станций, и в распоряжении Лайма находилась дюжина самолетов, готовых принять эстафетную палочку наблюдения в зависимости от направления полета Мезетти — испанские реактивные самолеты в воздушном пространстве Малаги, Севильи и мыса Сент-Винсент; португальские лайнеры над Лиссабоном и Мадейрой; пара морских самолетов около Майорки и Мерс-эль-Кебира.

— Вовсе нет. Когда США или НАТО разворачивают военные игры, как мы сейчас, Советы начинают за нами открытую слежку — на земле, на море и в воздухе. И мы не жалуемся. Когда они начинают свои игры, мы делаем то же самое по отношению к ним. Иногда возникают неприятные ситуации. Недавно, когда военно-морские силы США проводили учения в Японском море, в результате выстрела американского эсминца сильно пострадала русская подводная лодка — подошла в процессе слежки слишком близко.

В 10:43 молодой человек, разыскиваемый полицией и силами безопасности четырнадцати государств, появился у главного выхода банка, держа в руках тяжелый чемодан, и занял место на заднем сиденье большого солидного «Роллса».

— И это не вызвало международного конфликта?

Лайм привел в движение «Кортину» и втиснул маленький автомобиль на соседнюю дорожку впереди «Роллса». Другая машина должна была следовать сзади. Лайм неспешно проехал Мимо старого мавританского дворца и въехал в открытые ворота, которые перекрывали шоссе, когда самолет использовал взлетную полосу Гибралтара. Лайм повернул на площадку для парковки машин, наблюдая в зеркале заднего обзора остановившийся у входа для пассажиров «Роллс».

— Конечно, нет. Никто ведь не виноват. Два капитана принесли друг другу извинения, и русский военный корабль отбуксировал поврежденную лодку в безопасный порт. Во Владивосток, если не ошибаюсь. Простите, — произнес Тальбот, поворачиваясь в сторону мостика. — Опять из радиорубки.

Лайм прошел через служебный вход, коротко переговорил с Шедом Хиллом и управляющим аэропорта, миновал без досмотра таможенный барьер и устроился рядом с военно-морским пилотом в реактивном «Лире» до того, как Марио Мёзетти оказался на взлетной полосе в машине, доставляющей к самолету, и высадился около «Сессна Сайтейшн», который прогревал двигатели на расстоянии пятидесяти ярдов ниже по взлетной полосе от «Лира».

— Докладывает Майерс, — раздалось из динамика. — «Делос». Так называется тонущее судно. Очень короткое сообщение: взрыв, пожар, быстрое погружение.

Когда самолет Лайма развернулся, заходя на разбег для взлета, Лайм повернул голову и через плексиглас увидел, как покатился «Сессна Сайтейшн».

— Продолжайте слушать, — сказал Тальбот. Он посмотрел на рулевого, который приложил к глазам бинокль. — Ты его видишь, Харрисон?

«Лир» оторвался от земли за три минуты до взлета самолета Мезетти. Пилот «Лира» вывел его из воздушного пространства Стрейтса и взял курс на Танжер, пока «Сессна Сайтейшн» постепенно набрал высоту и у них на виду, накренившись, развернулся на северо-восток.

— Да, сэр. — Харрисон передал ему бинокль и повернул руль влево. — Пожар на носу, с левого борта.

— Достаточно для сопровождения, — сказал Лайм. — Идем за ним.

Тальбот разглядел тонкий черный столб дыма, поднимающийся чуть ли не вертикально в голубое безветренное небо. Едва только он опустил бинокль, как дважды прозвенел телефонный звонок. Это был О\'Рурк, «метеоролог», или, говоря официальным языком, старший радиометрист.

Военно-морской пилот развернул «Лир» и занял положение точно сзади и слегка ниже «Сессна Сайтейшн»: пилот Мезетти не мог увидеть «Лир» в зеркале заднего обзора, если только он не совершит внезапный поворот или не сменит направление полета на обратное.

— Боюсь, я потерял нарушителя. Я стал осматривать сектора по обе стороны от него, надеясь обнаружить его друзей, а когда вернулся в прежний сектор, его уже не было.

«Сессна Сайтейшн» выровнял курс на восток. Он не поднимался выше трех тысяч футов. Лайм, в нескольких милях сзади и на пятьсот футов ниже, изучал карту, лежащую у него на коленях, затем дотронулся до наушников второго пилота.

— Какие есть идеи?

— Эта штука действует?

— Ну, — неуверенно произнес О\'Рурк, — он мог взорваться, но я очень в этом сомневаюсь.

— Свободный канал, — ответил пилот и коснулся диска.

— Я тоже. Мы навели на него нашу подзорную трубу, и взрыв был бы замечен.

Лайм надел наушники на голову.

— Значит, он совершил крутое пикирование. Причем очень крутое. Бог знает почему. Я отыщу его.

— Здесь есть кнопка вызова?

Он повесил трубку.

— Нет. Они открыты в двух направлениях. Вы только говорите и слушаете.

Но тут же телефон зазвонил вновь. На сей раз это был Ван Гельдер.

Это упрощало дело, устраняя необходимость повторять «прием» в конце каждой передачи. Лайм произнес в микрофон, болтавшийся перед его ртом:

— Курс два-два-два, сэр. Дым. Самолет. Возможно, нарушитель.

— Хилл, это Лайм.

— Почти наверняка он. Метеоролог только что потерял его на экране радара. Возможно, это пустая трата времени, но попытайтесь сделать хоть какие-нибудь фотографии.

— Хилл слушает. — Голос был металлический, но отчетливо слышался в наушниках.

— Вы засекли их курс?

Тальбот перешел на правый борт и, приложив к глазам бинокль, осмотрел небо. И сразу обнаружил шлейф густого темного дыма, в центре которого, как ему показалось, было что-то красное. Самолет все еще находился на достаточно большой высоте — тысяча двести или тысяча пятьсот метров. Не задержавшись, чтобы проверить, насколько круто пикирует самолет и действительно ли он горит, командир вернулся на мостик и поднял трубку внутренней связи.

— Да, сэр. Я предупредил Майорку.

— Младшего лейтенанта Кусто. Быстро. — Последовала короткая пауза. — Генри? Это командир. Срочно готовьте к спуску за борт баркас и спасательную шлюпку. Матросам стоять у спусковых механизмов. О выполнении доложите на мостик. — Затем он отдал в машинное отделение приказ «малый вперед», а Харрисону сказал: — Лево руля. Курс — на север.

— Похоже на изменения плана полета.

Денхольм, который только что перешел на правый борт, повернулся, опустив бинокль.

— Да, сэр. Мы готовы к этому.

— Даже я вижу самолет. Впрочем, не самолет, а густой шлейф дыма. Сэр, это, наверное, тот самый нарушитель?

«Сессна Сайтейшн» летел прямо, не снижаясь около пятнадцати минут, а затем пилот толкнул колено Лайма.

— Он выпускает шасси.

— Вполне возможно.

Лайм взглянул поверх карты и успел увидеть, что «Сессна Сайтейшн» начал медленно поворачиваться влево, опустив нос при легком планирующем спуске. Внизу, под правым крылом «Лира» виднелось море, прямо под ними вырисовывалось испанское побережье, слева поднималось предгорье; пики Сьерры нависли в нескольких тысячах футов выше самолета, в нескольких милях к северу. Стало ясно, что «Сессна Сайтейшн» снижается прямо в направлении гор.

— Что-то мне очень не нравится его курс, сэр, — осторожно произнес Денхольм.

— Хилл, это Лайм.

— И мне не нравится, лейтенант, особенно если это военный самолет, да еще с бомбами на борту. Но если вы подождете, то увидите, как мы уйдем из зоны его падения.

— Да, сэр. Мы все еще видим их на радаре — держите их, он только что пропал.

— Все ясно. Совершаем маневр уклонения. — Денхольм помолчал, а затем с сомнением в голосе добавил: — Только бы он не изменил своего курса.

— Я продолжаю вести его. Он выпустил шасси.

— Мертвецы курса не меняют.

Самолет впереди все еще медленно разворачивался, Лайм кивнул пилоту, и «Лир» последовал по пятам «Сессна Сайтейшн».

— Верно, — подхватил Ван Гельдер, который только что вернулся на мостик. — Кто бы на этом самолете ни был, он, безусловно, мертв. Мне незачем было оставаться там, сэр: Гибсон лучше меня справляется со своей подзорной трубой. Мы сделали массу фотографий, сэр, только вряд ли они нам дадут что-нибудь.

— Неужели все так плохо? Вам не удалось ничего установить?

— Практически ничего. Я разглядел внешний двигатель на левом крыле. Так что самолет, вероятно, четырехмоторный. А вот гражданский или военный, понятия не имею.

— Минутку.

— Вы хотите выпустить шасси, господин Лайм?

Тальбот вышел на левый борт, посмотрел в сторону кормы и увидел горящий самолет — в том, что он горел, сомнений уже не было, — на высоте вдвое меньшей, чем его обнаружили первоначально. Он вернулся на мостик, приказал Харрисону следовать прямо на север и вновь повернулся к Ван Гельдеру.

— Нет.

— Это все, что вам удалось установить?

В районе, в направлении которого снижался «Сессна Сайтейшн», не было коммерческих аэродромов. Если Мезетти собирался сесть на пастбище, едва ли удалось бы совершить посадку точно над ним.

— Почти. Если не считать того, что пожар определенно возник в носовом отсеке, так что любой взрыв двигателей исключается. Самолет не был сбит — мы знаем, что в этом районе нет самолетов с ракетами на борту. Даже если бы такие самолеты были, ракета с тепловой системой наведения — только она может сбить цель на подобной высоте — ударила бы по двигателям, а не в нос. Взрыв явно произошел внутри.

— Сохраняйте ту же высоту, — сказал Лайм. — Возьмите размах чуть шире — если он приземлится, нам хотелось бы увидеть место, но мы пронесемся мимо.

Тальбот понимающе кивнул, взял трубку внутренней связи и приказал немедленно соединить его с корабельным лазаретом.

— Хорошо, сэр.

— Доктор? Пошлите санитара с аптечкой первой помощи к спасательной шлюпке. — Он замолчал, слушая, что говорят в трубку. — Очень сожалею, но времени объяснять нет. Поднимайтесь на мостик. — Он еще раз посмотрел через окно двери в сторону кормы, повернулся и взял штурвал у рулевого. — Ну-ка взгляните, Харрисон. Хорошенько взгляните.

Раздался голос Хилла в наушниках:

— Сэр, он забрал груз, как предполагалось.

Харрисон вышел на палубу с правого борта, хорошенько взглянул — это заняло у него всего несколько секунд, — вернулся на мостик и вновь взялся за штурвал.

— Спасибо.

— Ужасно, — произнес он, качая головой. — Им каюк. Правда, сэр?

Мезетти вчера позвонил в банк и попросил, чтобы они имели для него под рукой сто тысяч долларов наличными. Только что он получили подтверждение, что он забрал их. Таким образом стало ясно, что он выполнял обязанности курьера, и можно было предположить, что теперь он направлялся на свидание с остальными для того, чтобы передать деньги.

— Думаю, да.

— Они перелетят нас по меньшей мере на четверть мили. Может быть, даже на полмили. — Харрисон бросил взгляд в открытую дверь. — Учитывая угол падения, они приземлятся, вернее, приводнятся милях в полутора перед нами. Если только по какой-то случайности не дотянут до острова. Точно, им крышка, сэр.

— Пожалуй.

Все это выглядело слишком просто, но Лайм напоминал себе, что они совсем бы не могли выследить Мезетти, если бы не оказалось единственного случайного отпечатка пальца на выключателе в гараже в Паламосе.

«Сессна Сайтейшн» почти совсем снизился над предгорьем, поворачиваясь в разные стороны, очевидно, ища что-то. Лайм сказал:

Тальбот посмотрел вперед через переднее стекло рубки. Остров Тира лежал милях в четырех. На севере его виднелся мыс Акротири, а чуть к востоку от него вздымалась гора Элиас, самая высокая точка острова, высотой около шестисот метров. Между ними, но чуть далее, милях в пяти, лениво висел в воздухе едва заметный на фоне безоблачного неба тонкий столб голубоватого дыма. Поблизости от этого места находилась деревня Тира, единственное поселение на острове.

— Продолжайте полет, сделайте вид, что мы совершаем регулярный рейс в Майорку. Не замедляйте движение и не поворачивайте.

— Надеюсь, пострадает только самолет. Юго-западная оконечность острова пустынна. Насколько мне известно, никто там не живет.

— Что будем делать, сэр? Остановимся рядом с местом падения?

— Примерно так. С этим вы сами управитесь. Или пройдем немного дальше по линии его полета. Давайте подождем и посмотрим. Честно говоря, Харрисон, я знаю об этом столько же, сколько и вы. При падении самолет развалится на части или просто нырнет в воду. Вряд ли на большую глубину, если у него действительно пострадал нос. Кстати, первый помощник, — это уже относилось к Ван Гельдеру, — какая у нас здесь глубина?

Он произнес в микрофон:

— Вдоль южной оконечности острова на расстоянии полумили от берега на карте отметка — пять фатомов[1]. Далее идет значительное увеличение глубины. Чтобы уточнить, мне придется заглянуть в штурманскую рубку. Там же, где мы сейчас находимся, глубина двести-триста фатомов. Может, проверить с помощью сонара[2], сэр?

— Шед?

— Да, будьте любезны.

Ван Гельдер вышел, на ходу потрепав по голове младшего лейтенанта Кусто, бесшабашного молодого человека лет двадцати с небольшим, всегда энергичного и готового прийти на помощь, и к тому же весьма опытного моряка. Тальбот кивком головы позвал его на правый борт.

— Вы это видели, Генри?

— Да, сэр, — с непривычным для него серьезным видом произнес Кусто. Он не мог отвести взгляда от дымящегося самолета, находившегося теперь прямо на траверзе на высоте трехсот метров. — Ужасное зрелище.

— Да, сэр.

— Н-да, хорошего тут мало, — заметил присоединившийся к ним офицер медицинской службы Эндрю Грирсон. Он был одет в белые шорты и свободную разноцветную гавайскую рубаху, видимо считая такую одежду вполне приемлемой для летнего жаркого дня в Эгейском море. — Так вот зачем вам понадобился Мосс и его аптечка первой помощи. — Мосс был старшим корабельным санитаром. — Я еще подумал, может, мне самому сходить. — Грирсон говорил с ярко выраженным западно-шотландским акцентом, который не пытался скрывать, так как не видел в этом необходимости. — Если кто-нибудь останется в живых, во что верится с трудом, может понадобиться моя помощь. В отличие от Мосса я имею кое-какое представление о декомпрессии.

— Он опускается в секторе Джей-девять по карте, северо-западный квадрат.

Тальбот почувствовал под ногами сильную вибрацию. Харрисон увеличил скорость и повернул немного на восток. Это не беспокоило Тальбота: он был абсолютно уверен в своем старшем рулевом.

— Весьма сожалею, доктор, но у меня для вас есть более важное дело. — Он показал на восток. — Посмотрите влево от шлейфа дыма, оставленного самолетом при падении.

— Вижу. Я еще раньше заметил. Кто-то тонет.

— Джей-девять, северо-запад, да, сэр. Я предупрежу ближайшую наземную бригаду.

— Да. «Делос», частная яхта. Она, как вы правильно говорите, тонет. Произошел взрыв, и она загорелась. Пожар, насколько я понимаю, был очень сильным. Думаю, там есть обгоревшие и раненые.

— Мы пролетаем мимо. Нам нужна перекрестная замена.

— Самолет молчит, сэр, — сказал Кусто. — Должно быть, моторы отключены.

— Да, сэр.

Через четыре минуты испанский самолет из Малаги пролетит над этим сектором, чтобы подтвердить, что «Сессна. Сайтейшн» действительно приземлился. Лайм, повернув назад голову и прижавшись щекой к плексигласу окна, бросил последний взгляд на маленький самолет, снижающийся в направлении окруженного горами поля. На его краю находились два или три небольших крестьянских дома и уходящая лентой на юг, в направлении Альмерии дорога.

— Думаете, кому-то удалось выжить? Боюсь, что нет. Взрыв мог вывести из строя приборную панель, и в этом случае двигатели перестали работать.

— Развернись над морем и верни нас в Гибралтар.

— Развалится или нырнет в море? — спросил Грирсон. — Впрочем, дурацкий вопрос. Скоро и так все станет ясно.

«Лир» аккуратно коснулся земли, постепенно тормозя, проехал по взлетной полосе, сделал медленный поворот в конце дорожки, направляясь на место прежней стоянки.

К ним подошел Ван Гельдер.

Шед Хилл вприпрыжку выбежал встречать его. Казалось, парень не владел собой.

— Как я понимаю, сэр, глубина здесь примерно восемьдесят фатомов. Сонар показывает семьдесят. Возможно, так и есть. Впрочем, это не имеет особого значения, глубина уменьшается.

— Они получили другую магнитофонную ленту!

Тальбот кивнул. Все молчали, никому не хотелось говорить. Самолет или, скорее, источник густого столба дыма находился всего в тридцати метрах над водой. Внезапно этот клубок дыма и огня нырнул и резко погас. Но даже в этот момент они не смогли различить очертаний самолета, который, соприкоснувшись с водой, вызвал фонтан брызг высотой в пятнадцать метров. Ни грохота столкновения, ни шума разлетающихся осколков. Когда море успокоилось, ничто не напоминало о происшедшей трагедии. Только небольшие волны, скорее походившие на рябь, расходились от места падения.

— Какую ленту? — спросил Лайм.

— Он оставил одну из этих лент на крыше отеля. Вместе с передатчиком. Как в прошлый раз.

Тальбот коснулся руки Кусто:

— Опять голос Фэрли?

— Теперь ваша очередь, Генри. На вельботе радио работает?

— Нет, сэр. Сообщение азбукой Морзе.

— Вчера проверял, сэр. Все было в порядке.

У него не оказалось сигарет.

— Если что-нибудь обнаружите или кого-то увидите, сразу же дайте нам знать. Хотя у меня такое чувство, что радио вам не понадобится. Когда мы остановимся, спускайтесь на воду и покружите там. Мы вернемся примерно через полчаса.

— У кого-нибудь есть сигареты?

Один из техников одолжил ему сигарету. Когда Лайм закурил ее, прогорклый дым наполнил маленькую комнату.

Кусто ушел, и Тальбот повернулся к Ван Гельдеру.

Полицейский участок был переполнен; люди из ЦРУ работали над устройством, которое Мезетти оставил на крыше отеля. Там находился таймер, установленный, чтобы начать прокручивание ленты в восемь часов вечера.

— Передайте гидроакустику, что я хочу знать точную глубину на месте нашей остановки.

Часы показывали полдень. Лайм распорядился:

— Соберите все вместе и верните назад, туда, где нашли это.

Пять минут спустя вельбот был спущен на воду и отошел от борта «Ариадны». Тальбот приказал включить машины на полную мощность и следовать на восток.

У Шеда Хилла отвисла челюсть.

— Гидроакустик докладывает, что глубина тридцать фатомов, — сказал Ван Гельдер, вешая трубку. — Плюс-минус один фатом.

Мягким голосом, который, однако, не скрывал его раздражения, Лайм пояснил:

— Хорошо. А вы что скажете, доктор?

— Если эта штука не начнет вещать вовремя, они поймут, что что-то случилось.

Шед Хилл с усилием сделал глотательное движение.

— Пятьдесят пять метров, — произнес Грирсон. — Даже думать не о чем. Ответ может быть только один: нет. Даже если кому-то удалось выбраться через фюзеляж, — в чем я очень сомневаюсь, — он все равно умрет сразу после всплытия от разрыва легких. Вряд ли они знают, что при всплытии надо все время выдыхать. Только тренированные, опытные подводники при наличии специальной экипировки могут более или менее спокойно подняться на поверхность. Но в самолете наверняка нет таких опытных людей. Так что вопрос, по существу, чисто академический. Я согласен с вами, командир. Те, кто находятся на борту самолета, уже мертвы.

— Вы уже сделали копии? — спросил. Лайм.

Тальбот кивнул и снял трубку телефона.

— Да, сэр. Передали их в Вашингтон молнией.

— На оборудовании есть отпечатки пальцев?

— Майерс? Свяжитесь с генералом Карсоном и пошлите сообщение: «В четырнадцать часов пятнадцать минут неопознанный четырехмоторный самолет рухнул в море в двух милях от мыса Акротири, южной оконечности острова Тира. Определить, военный это самолет или гражданский, не представляется возможным. Впервые был обнаружен на высоте в тринадцать тысяч метров. Причина падения — внутренний взрыв. Детали пока неизвестны. Никаких самолетов НАТО в данном районе нет. Располагаете ли какой-либо информацией? Сильвестер». Пошлите шифром \"Б\".

— Нет.

— Будет исполнено, сэр. Куда послать сообщение?

— Хорошо, тогда поднимитесь с ними наверх, на крышу отеля, и проследите, как они все установят. Когда они закончат, доставьте их назад, в эту комнату, и поставьте человека у двери. Никто не должен входить или выходить из комнаты до восьми часов вечера — и никаких телефонных звонков, кроме как ко мне. Ясно?

— В Рим. Где бы ни находился генерал, он получит шифровку сразу же, минуты через две.

— Да, сэр.

— Конечно, если кому-нибудь известно, где он находится, — бросил Грирсон.

— Вы все поняли, не так ли?

Карсон был главнокомандующим сил НАТО на юге Европы.

— Да, сэр. Это подтолкнет нас к остальным негодяям — никакой утечки. Я понял.

Грирсон поднес бинокль к глазам и посмотрел на вертикальный столб дыма милях в четырех к востоку.

— Прекрасно. — Несомненно Шед Хилл считал эти меры слишком суровыми, но он знал, как подчиняться приказам, и именно поэтому Лайм выбрал его. — Когда вы выполните задание, найдите меня — у меня для вас есть еще поручения.

— Яхта, говорите? Прекрасно горит! Если на борту кто-то есть, им там жарко приходится. Хотите подойти поближе, командир?

— Да, сэр. — Шед Хилл повернулся кругом.

— Поближе? — Тальбот посмотрел на Денхольма. — Во сколько вы оцениваете стоимость электронного оборудования у нас на борту?

Лайм перечитывал зажатую в кулаке расшифровку. Текст, переведенный с азбуки Морзе, был коротким.

— Миллионов в двадцать, может, в двадцать пять. Во всяком случае, достаточно дорого.


Внимание миру. Фэрли жив. Отправьте самолетом вашингтонскую семерку в Женеву до полуночи 17 января. Перемещение должно быть открытым. Освещать по радио и телевидению. Ждите дальнейших инструкций Женеве.


— Вот вам и ответ, доктор. Яхта уже один раз взорвалась. Может взорваться еще раз. Так что приближаться к ним я не собираюсь. А вот вы это сделаете. На баркасе, который не представляет особой ценности, в отличие от «Ариадны».

В 12:50 поступило сообщение от Шеда Хилла.

— Он опять взлетает.

— Ну что ж, премного вам благодарен. И какой же смельчак...

— Вы уверены, что Мезетти по-прежнему в самолете?

— Я уверен, первый помощник будет счастлив доставить вас к месту назначения.

— Да, сэр. Они полчаса наблюдали его в бинокль.

— А-а. Первый помощник, пусть ваши люди наденут плащи, перчатки и защитные маски. Ожоги от горящего дизельного топлива могут быть весьма неприятными. — Грирсон помолчал, а затем, пожав плечами, добавил: — Пойду приготовлюсь к самопожертвованию.

— Что он делал?